Осколки Небес и Обретенная Вечность

С каждым днём их связь становилась всё глубже, всё сложнее и всё прекраснее. Они перестали быть просто возлюбленными. Они были отражениями друг друга, двумя половинками единой души, которые наконец-то нашли свой путь домой. Однажды, когда они сидели у маленького костра, который развели в центре часовни, их лица освещались мерцающим пламенем. Юнги взял руку Хосока и переплел их пальцы. — Есть кое-что, чего я тебе не рассказывал, — тихо сказал Юнги. — Кое-что о моей музыке. Хосок посмотрел на него, и его глаза были полны немого вопроса. — Мои песни… они были не просто о человеческих эмоциях. Они были о тебе. Ещё до того, как я тебя встретил. Я не знал, кто это, но я чувствовал, что кто-то существует. Кто-то, кто понимает эту боль, эту красоту. Кто-то, кто услышит. Хосок сжал его руку. — И я слышал, — прошептал он. — Я не знал откуда, но я всегда чувствовал твою мелодию. Она звала меня. Через всё расстояния, через всю тьму. Их глаза встретились, и в этом взгляде было столько понимания, столько осознания, что они были предназначены друг для друга ещё до своего падения, ещё до своего изгнания. — Мне было так страшно, — признался Хосок, его голос был чуть слышным. — Страшно, что я никогда не найду того, кто поймет. Кто примет меня таким, какой я есть, со всей моей глупостью, со всей моей любовью. — А мне было страшно, что я останусь один навсегда, — ответил Юнги, его большой палец нежно поглаживал кожу на руке Хосока. — Что моя музыка умрёь вместе со мной. Что никто никогда не увидит свет за моими тенями. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Их откровения не были тяжкими, они были освобождающими. Они позволяли им быть полностью самими собой друг перед другом, без масок, без страха осуждения. Их близость стала почти осязаемой. Они лежали на старых покрывалах, укрывшись большим пледом, наблюдая за игрой огня. Рука Юнги скользнула под одежду Хосока, нежно поглаживая его живот, а затем поднимаясь выше, к груди. Он чувствовал тепло его кожи, мягкость волос на груди, биение его сердца. Хосок застонал, прижимаясь к Юнги ещё теснее, его бёдро прижалось к бёдру Юнги, чувствуя твердость его желания. Хосок положил руку на пах Юнги, нежно поглаживая через ткань его одежды. Юнги задыхался, его дыхание стало прерывистым. Он притянул Хосока ближе, целуя его в шею, в плечо, в грудь. Его губы скользили по его коже, оставляя мокрые, горячие следы. Он чувствовал запах тела Хосока, его возбуждение, его желание. Хосок застонал, его пальцы гладили головку Юнги через ткань, затем опустились ниже, к мошонке, слегка сжимая её. Юнги выгнулся навстречу прикосновению, его тело горело. Он почувствовал, как Хосок слегка оттянул его одежду вниз, чтобы получить прямой контакт с его плотью. Их поцелуи становились всё глубже, всё более влажными, всё более жадными. Юнги целовал Хосока в губы, нежно посасывая, а затем переходил на язык, исследуя каждый уголок рта. Хосок отвечал с такой же страстью, его язык переплетался с языком Юнги, их рты были открыты, издавая тихие, страстные звуки. Их тела двигались в унисон, прижимаясь друг к другу, ища максимального контакта. Они гладили друг друга, целовались, шептались, их чувства переполняли их. Они были единым целым, и в этот момент больше ничего не существовало.

***

Они обнаружили, что чем крепче становилась их связь, тем больше мир вокруг них, казалось, менялся. Сумерки не казались такими густыми, ветер не был таким леденящим. Или, может быть, они просто перестали их замечать, поглощенные своим собственным внутренним светом. Они начали создавать свой собственный мир. Он состоял не из физических объектов, а из ритуалов и традиций, которые они придумали только для себя. Каждый вечер они зажигали маленький фонарик, символизирующий их свет, который никто не мог потушить. Каждое утро они делились новой мелодией или новой мыслью. Они даже начали давать имена местам вокруг своей часовни: «Долина эха» – для места, где их голоса отдавались особенно сильно; «Сад забвения» – для поляны с самыми стойкими цветами; «Горный наблюдательный пункт» – для вершины, откуда открывался лучший вид на их владения. Их отношения развивались в этом мире, где не было внешних правил, только их собственные. Они установили свои законы: закон о безусловном доверии, закон о взаимной поддержке, закон о вечной любви. Юнги продолжал писать музыку, но теперь она была совсем другой. В ней было меньше горечи и больше надежды, больше света, больше Хосока. Хосок танцевал под эти мелодии, его движения были воплощением их любви, их свободы. Они научились чувствовать присутствие друг друга даже на расстоянии. Если один из них уходил надолго, другой чувствовал легкое беспокойство, пока не ощущал знакомую ауру возвращающегося. Их души были связаны невидимыми нитями, которые становились только крепче. Их мир был прост: два падших ангела, разрушенная часовня, музыка, танец и бесконечная любовь. Но для них этого было достаточно. Это было всё. Однажды, сидя на своём «Горном наблюдательном пункте», Хосок спросил: — Как думаешь, мы когда-нибудь вернемся? Юнги обнял его, прижимая к себе. — Куда? В то место, где нас не приняли? Зачем? У нас есть наш мир, Хосок. Мир, который мы создали сами. Он намного лучше. Хосок посмотрел на него, и на его лице расцвела яркая улыбка. — Да, хён. Намного лучше. Их губы встретились в нежном поцелуе, который был подтверждением их слов, подтверждением их выбора. Это был поцелуй, говорящий о том, что они нашли свой рай не в небесах, а в объятиях друг друга. Их мир был миром, созданным для двоих, и он был абсолютно совершенен.