Таблица Менделеева

      Утро началось не так, как его можно было представить. Люк держался на расстоянии, будто действительно за прошедшую ночь успел убедить себя в том, что он и правда совершил плохое деяние по отношению к своему омеге.       Альфа был мало разговорчив. В основном он, если он и говорил, то говорил односложными словами – короткими глаголами.       "Возьми то, подойди, выходим и пошли... "       Эштону было странно. Он ощущал вину так ярко, отчего это чувство буквально разъедало его изнутри. Но он не сделал ничего такого, отчего стал бы чувствовать себя так!       Можно сказать, что нормальное общение без игнорирования и неловкости у них произошло ближе к полудню, когда начались занятия в клинике.       Почти похожие позы, но вот только смущение от них Эштон больше не испытывал, ведь на повестке дня было далеко не это, а произошедшее накануне вечером, поэтому эту проблему стоило решить. Причем в срочном порядке.       – Слушай, Люк, – тихо начал Эштон. Они стояли недалеко напротив зеркала, что-то делая. Честно, кудрявый забыл, как выполнять это задание, ведь его голова была забита только одним. – Я...я...мне жаль...       – Почему?... Я имею ввиду, в этом нет твоей вины, – голос альфы звучал прямо над ухом, но звучал он слегка напряженно и обижено, что ли. Хотя, наверное, последнее Эштону лишь показалось.       Конечно, зал для занятий по подготовке к родам и прочим вещам был странным и немного не уместным местом, где можно было говорить о таком, но выхода не было, потому что Эштон не мог ждать дольше. Ждать, чтобы что? Ждать, чтобы прийти после этого в пустую квартиру и дожидаться прихода Люка до позднего вечера? Ждать, чтобы отложить важный разговор для времён, в надёжности которых не уверен никто?       – Я просто хочу... – Эштон не знал, что сказать ещё. Он хотел сказать очень многое, но язык будто не слушался его. – Я... – с уст слетел тихий всхлип, который однозначно перешёл бы в настоящую истерику со слезами и прочими вещами, если бы не Люк, который и эту ситуацию взял под свой контроль.       Альфа взял своего омегу за руку и, сказав что-то тренеру, покинул зал. Никто не обратил на их уход внимания, ведь, наверное, все сконцентрировались на своих ощущениях и на своих партнерах.       Люк отвёл Эштона чуть поодаль от зала, встал напротив, но ладонь омеги так и не выпускал из своей, нежно проводя большим пальцем по коже, тем самым даря успокоение.       – Скажи, что беспокоит тебя, малыш, – альфа подошёл ближе и заправил пальцами второй руки кудрявую прядь за ушко. Блондин возвышался над кудрявым, заглядывая своими пронзииельными глазами в ореховые.       – Мне жаль, что я...что я вчера...так произошло...       – Скажи, что произошло. Я не слышал твоей версии происходящего, поэтому я буду рад, если ты поделишься, – мягкая и теплая улыбка коснулась тонких губ, вселяя уверенности Эштону. – Ну же, малыш.       – Просто меня...       – Смелей.       – Меня действительно напугало то, как ты...как ты разозлился, но... – омега тут же поспешил добавить: – Но я...я понимаю тебя. Я бы тоже!       Люк нахмурился и, кажется, действительно задумался над этим.       – Мне не стоило так себя вести. Я должен был сдержать свой гнев, а не выливать его на тебя. Мне так жаль, малыш. Прости меня, – Люк прильнул к Эштону, обвил руки вокруг его талии, прижимая к себе. Его чуть прохладный нос нашел тонкую шею, натыкаясь на недавно оставленную им же метку. Это заставило его улыбнуться, но чувство вины было сильнее, поэтому следы радости и приятных воспоминаний почти мгновенно исчезли с его лица. – Прости, я повел себя как идиот. Я не должен был! Я ужасно напугал тебя. Один лишь Бог знает, что я мог бы сделать. Наверное, это из-за меня тебя всю ночь мучили кошмары.       – Люк... Люк, не вини себя в этом, – пальцы одной руки омеги зарылись в светлые пряди на затылке альфы, чуть поглаживая кожу и успокаивая. Второй рукой он удерживал своего альфу на месте, расположив ладонь на шее. – Это нормальное явление.       – Нет, это было не нормально. Я мог действительно навредить тебе, – в одно мгновение блондин разорвал объятия, чтобы заглянуть в любимые глаза. На его собственных блестели бусины слез. – Я был опасен для тебя в тот момент. В этом виноват я и только я.       – Люк... – жалобно протянул Эштон.       Ему было неприятно и даже больно, что его альфа винил во всем самого себя, но, подождите, так оно и было, и Люк был прав – если бы он перешёл ту черту, которую переходить нельзя было? Что было бы тогда? Эштон даже и не хотел думать об этом.       Также Эштону стало так одиноко на душе, будто Люк принял решение специально отдаляться от своего омеги. Только не сейчас.       – Люк, пожалуйста, не бросай меня, не сейчас... – и Эштон расплакался, беспомощно протягивая руки в сторону отошедшего блондина. – Ты нужен мне!       Сердце у Люка сжалось, и он крепко прижал хрупкое тело своего омеги к себе, обвивая руки вокруг, а носом утыкаясь в кудрявую копну волос.       – Я ни за что не брошу тебя, слышишь? Я всегда буду здесь, рядом с тобой. Я всегда буду здесь для тебя, хорошо?       – Обещаешь, Люк? – всхлипнул кудрявый.       – Обещаю. Всегда с тобой.       По возвращению в зал они вновь заняли своё привычное место. Вся группа перешла к следующему упражнению, а Эштон чувствовал себя спокойно, счастливо и расслабленно. Рядом с ним был его альфа, который собирался выполнять с ним все задания, не боясь опоздать на пары в университет.       – А теперь вам понадобится фитбол, – сказала пожилая женщина. Рядом с ней тоже был мяч для фитнеса, и через какое-то время она присела на него, пружиня. – Сядьте вместе с партнёром и слегка пружиньте.       Эштон обернулся через плечо, чтобы кинуть на Люка теплую улыбку, которая показывала его доверие, благодарность и безмерную любовь.       – Готов, малыш? – поинтересовался альфа.       – С тобой – всегда.       ***       Раскладывая продукты по полкам, Люк думал о том, что успело произойти за такое короткое время. Ссоры, стресс, его, казалось бы, не обоснованная ревность, а также кошмары Эштона, построенные на почве страха – совсем не то, что хотел получить от семейной жизни Люк.       Конечно, жить и строить семью очень сложно. Конечно, он знал об этом, но не думал, что эти проблемы станут глобальными и затмят собой всё остальное. По правде говоря, он не думал, что такое вообще сможет произойти. Они же так хорошо дополняют друг друга. Что могло пойти не так?       – Идиот, – упрекнул себя альфа.       Дополнять друг друга – это только малая часть того, что может повлиять на совместную семейную жизнь. А находить компромиссы, иногда отказывать себе в чем-то во благо другого человека или жизни, как оказалось, совсем другое.       А еще как оказалось, Люк совершенно ничего не знал о том, как строить жизнь, как жить с кем-то – в данном случае с омегой – и как разрешать обычные перепалки. Ему никто не говорил об этом. Большую часть своей жизни он не задумывался о том, кто такие омеги и для чего конкретно они существуют. Знал, что ими можно пользовался, когда приспичит, но чтобы больше – никогда.       Дело было в том, что его не очень идеальный отец, как Люк себя помнит, всю жизнь говорил одно и тоже, словно пытался вбить определённую информацию ему в голову, закрепить в его сознании все свои слова, мнение, какие-то выдуманные факты.       Сейчас, оглядываясь и вспоминая все, что было, Люк понимает, что все, что ему говорил отец – лишь наглая ложь, взятая непонятно откуда. Просто придуманная, а потом переданная из уст в уста.       Правда, не все из сказанного сохранилось в его сознании. Возможно, в силу возраста и не опытности, возможно, по каким-то другим причинам, но какое-то устарелое категоричное отношение к омегам у него как таковой не было в отличие от его отца, который видел в нежном поле лишь ходячий секс, а также того, кто должен и обязан вечно рожать щенков. Его отец думал, что омеги должны вечно сидеть дома безвылазно, не открывать рта, когда это не нужно и постоянно готовить.       И Люк, честно говоря, замечал некоторые проявление этого всего и у себя. Например, он посадил Эштона домой, перевёл его на заочку, тем самым обрекая его на постоянное пребывание в четырёх стенах квартиры. Иногда он затыкал его, убеждая, что какие-то волнения или прочие вещи – лишь что-то выдуманное, на которое не так и важно обращать внимание. А также, наверное, самое ужасное было в том, что по большей части он пекся о состоянии и обеспечении ребенка, напрочь забывая о таком важное элементе этого всего – его омеге.       – Боже, какой я идиот! – картонная упаковка грозилась помятся в его руках – настолько злым на самого себя он был.       Да, возможно, он и делал что-то для своего омеги: например, готовил, делал большую часть работы по дому, был внимательным и нежным, чутким и стабильным, но все это в одно мгновение просто стало таким мизерным по отношению к тому, что он мог бы делать.       Конечно, Люк заметил, что в последнее время их вечера скрашивались нежным чувственным занятием любовью, но... Почему-то сейчас это предстало перед голубыми глазами совершенно в другом свете. Нет, Люк вовсе не заставлял или вынуждал Эштона, но, казалось, что это действительно так. Все это происходило по обоюдному согласию, но что-то не давало покоя, крутясь вечной юлой в сознании блондина.       Не было ли это, взятое из глубин сознания? Не шёл ли он той же тропой, которая была у его отца, решив, что все те нравоучения – одна единственная верная вещь, которой стоит руководствоваться до конца жизни? Не становился ли Люк своим отцом?       – Я не хочу быть таким, – прошептал альфа, опустив голову. – Боже, как же ужасно все выходит. Почему Эштон считает меня замечательным, если я везде косячу?       Чувства вины и безысходности начали буквально поедать его, заставляя прокручивать в своей голове все свои ошибки, наличие которых Люк и не замечал прежде.       Можно было винить себя и дальше, приговаривая, как можно быть таким категоричным и обладающим старым взглядом на мир, но этим ничего не поменяешь. Конечно, этому всему была причина, но разве истинный альфа будет искать оправдания своим поступкам и поведению? Если есть причина, то нужно искать пути решения её, чтобы этот небольшой гвоздь, выглядывающий из доски, не выпал окончательно, руша тем самым всю конструкцию.       Нужно вывести из ошибки урок, чтобы впредь не наступать на те же грабли. Люк должен разобраться со всем этим, наверное, по большей части, чтобы доказать самому себе, что он никогда не станет таким как отец.       Наконец, лёгкая расслабленная улыбка показалась на усталом лице, а сознание стало таким чистым, будто кто-то провёл генеральную уборку, избавляясь от тяжёлых и ненужных мыслей.       ***       Пары в университете прошли как в тумане, и Люк не стал бы даже сожалеть по поводу того, что ничего не слушал, ведь были в основном лекции, а не дни семинаров. Это хорошо. За это время он мог обдумать все свои действия, поступки, поведение и последующее решение.       Возвращаясь вечером домой, Люк был уверен, спокоен и счастлив. Наконец, он осознавал все, что собирался делать. Наконец, он понимал, что все свои ошибки нужно тут же обсуждать, чтобы вынести из них важный урок.       Эштон встретил его на пороге квартирки с объятиями и нежными поцелуями, которые пришлись блондину в линию челюсти. Альфа был так счастлив и окрылен, отчего поднял своего омегу на руки и донёс до кровати, а потом аккуратно повалил на спину.       – Малыш, я так рад тебя видеть. Я скучал по тебе!       – Я тоже, – со смущением ответил кудрявый.       – Знаешь, я все еще помню, что ты мне сказал тогда, на первом пробном занятии, – промурлыкал блондин, склонившись ниже и начав покрывать доверительно подставленную шею поцелуями. Он не собирался усиливать этот момент. Он помнил все о чем думал сегодня днем, поэтому не собирался совершать старые ошибки.       – Что...что я тогда сказал? – почему этот омежка всегда так плавился в его руках? Что всегда происходит?       Голос Эштона звучал с лёгким придыханием, а сам он прикрыл глаза, получая явное наслаждение от поцелуев.       Люк достаточно резко отстранился, сел на колени подле Эштона, стараясь собрать мысли в кучу.       Конечно, такой ласковый и игривый Эштон не мог не снести крышу Люку, но альфе нужно было держать все в узде, потому что он дал сам себе слово, которое вообще-то собирается держать до конца.       Эштон выглядел немного удивленным, когда, открыв глаза, не заметил лица альфы перед своим и не почувствовал тепло его тела. Омега приподнялся на локтях, взглянув на Люка.       – Что такое?...я сделал что-то не то?       – Нет, малыш, все хорошо, я просто... – блондин ущипнул себя за переносицу, пытаясь правильно сформулировать ответ, который мог бы успокоить Эштона, при этом не обидев. – Просто сегодня вечером я собирался занятся именно этими занятиями. Это ведь поможет тебе расслабиться, разве не так? – альфа перебрался в другую сторону, сев позади омеги. Эштон вновь оказался между его коленей, прилег на его широкую грудь, но явно чувствовал себя странно.       Наверное, этот момент можно было сравнить со сценой из мультфильма "Рапунцель", где сама Рапунцель быстро–быстро начала петь песню, по которой её волосы начинали светиться, а её мачехе пришлось расчесывать их, пребывая в явном шоке. Возможно, Эштон ощущал себя именно так.       – Конечно, эти занятия хороши и для меня тоже, потому что они, я должен признать, здорово снимают стресс, – заметил Люк, слегка посмеявшись. Его широкие ладони вновь легли на круглый животик своего омежки и принялись поглаживать нежную кожу, обогнув прежде ночную футболку. – А вообще я хотел серьезно поговорить, – признался он, откидывая голову на изголовье кровати.       – О чем?       – Я...я должен признаться, что я очень плохой альфа...– собственное признание отчего-то жгло глаза, будто Люк в действительности сделал очень много плохих вещей с Эштоном, а потом добавил к этому всему что-нибудь ещё, что явно выходило за рамки приличия, правил и норм.       – Что? Почему? – Эштон извернулся в его объятиях, чтобы взглянуть в голубые глаза. Одна его ладонь легла на не бритую щеку, а вторая – на острое колено. – Кто тебе такое сказал? Ты послушал того мужика в магазине? Он не прав, ты же знаешь, – на лице омеги появилось сострадальческое выражение, а также лёгкое волнение, прибавленное щепоткой удивления.       – Нет, Эштон, дело не в том, что говорил тот мужчина, но и он отчасти прав... – Люк не мог вынести прямого зрительного контакта, поэтому отвёл взгляд в сторону. Посмотрел в окно, за которым сумерки уже спускались на город; где жидкое солнце цвета ржавчины касалось собой крыш домов.       Однако долго смотреть на эту красоту ему не позволил кудрявый, взяв его за подбородок и повернув его голову в свою сторону.       – Тогда в чем? Если тот мужик и был прав, то в чем? Я не вижу ничего, по которому мог бы назвать тебя не замечательным.       – Он прав во многом, – губы Люка скривились. – Например, в том, что я ограничиваю тебя.       – В чем?       – В том, что тебе пришлось вынуждено перевестись на заочку, хотя до конца обучения остался всего год! Что я вообще натворил? – собственная безответственность, не серьезность и не трезвый взгляд на вещи пугал, напрягал и раздражал альфу, и он бы обязательно вспылил, однако Эштон сумел все предотвратить, просто взяв его руки в свои.       – Люк, посмотри на меня! Люк, пожалуйста! – когда альфа вновь вернул свой взгляд к глазам омеги, Эштон продолжил, начав поглаживать пальцами запястья блондина. – Я не думаю, что в этом только твоя вина. К тому же, – секунду он подумал, в течении которой Люк съедал сам себя своими ржавыми мыслями. – К тому же, никто из нас не идеален...       – Что говорит о том, что я все же всё делаю не так! – психанул альфа, вздохнув. Он вырвал свои ладони из рук Эштона, а потом покинул гнездо. Они даже не приступили к занятиям, а все уже кануло в тартары. – Почему я только...? Я хочу все исправить, но я не знаю, как... – кажется, ещё чуть-чуть, и Люк будет на пороге нервного срыва, которые однозначно повлекут за собой скупые слезы.       – Люк! – Эштон выбрался из гнезда вслед за ушедшим альфой, а потом встал позади него, тут же обвивая руки вокруг сильной талии. – Сказав о том, что все не идеальны, я не имел в виду, что ты однозначно плохой альфа. У тебя просто нет опыта, милый, – кудрявый еле доставал до альфьего плеча, поэтому ему пришлось чуть привстать на носки, чтобы коснуться губами плеча, скрытого тканью рубашки. – А насчет...что ты имел в виду, когда сказал, что хочешь все исправить? Что именно ты хочешь исправить? – в голосе Эштона явно слышался скрытый смысл, и это правда было так, ведь когда Люк обернулся, то увидел в его глазах бусины слез. – Ты о чем-то жалеешь?       – Что? Нет! Эштон, это не так! Я вовсе не это имел в виду! – альфа тут же притянул своего омегу к себе. – Под этим я подразумевал тот факт, что я...что я совсем не знаю, как и что делать. Я не знаю, как правильно все выстраивать. Я боюсь навредить, а потом сожалеть о том, что сотворил, – шептал Люк на ушко Эштону, успокаивающе поглаживая омегу по спине.       – Но разве...разве жизнь дана не для того, чтобы учиться на своих ошибках? – предположил кудрявый.       – Ты прав, но я не хочу делать только ошибки. Я хочу делать много вещей, которые будут приносить пользу и однозначно будут положительными.       Какое-то время они стояли в тишине, находясь в объятиях друг друга. Эштон слушал спокойное размеренное биение сердца его альфы, а Люк втягивал носом знакомый родной запах волос своего омеги. Мысли в его голове лениво ходили по кругу, и ни одна пока не решалась встать на пятно сознания.       – Пошли обратно в гнездо, – омега высвободился из объятий, а потом скрылся за тёмным тяжёлым балдахином, за которым был целый мир.       И этот мир станет самым безопасным и тёплым местом для их будущего ребенка. Люк улыбнулся этой мысли, а потом последовал за Эштоном.       – Ну что, продолжим? – спросил Люк, на что тут же получил уверенный кивок.       Сели они так же: Люк в изгольвье кровати, а Эштон меж его раздвинутых коленей. Омега подставил шею для поцелуев, но так их и не получил. Вместо этого альфа осторожными и нежными движениями массировал его плечи.       – Знаешь, иногда я боюсь, что не смогу справиться со всем...мне кажется, что я очень бесполезен, а ещё мне кажется, что я сильно переживаю по многим вещам в отличие от тебя...       – Да, ты действительно сильно переживаешь, – посмеялся кудрявый, прикрывая глаза.       – Я имею ввиду, что...ты ведь в первые в жизни...ну...в первые в жизни имеешь ребенка, но ты ведешь себя куда уверенней меня, и это...это очень похвально.       – Это, наверное, потому что я омега, да? – казалось, Эштон и не спрашивал это у Люка. Казалось, что он просто говорил на языке фактов.       – Возможно, – кивнул Люк. – Я люблю тебя!       – А я тебя, – любимых красивых губ коснулась счастливая улыбка, а Люк неожиданно вспомнил причину, по которой его взгляд на омег поменялся в какой-то момент его жизни.       Майкл Клиффорд.       Именно этот человек оказал сильное влияние на мнение и мировоззрение Люка. Именно он показал ему другую сторону, которую ему не хотел показывать никто, в особенности его отец.       Люк помнит, как однажды встретил, а потом познакомился с Клиффордом. Именно тот странно выглядящий парень, имеющий свой собственный стиль в одежде, в музыке и во всем однажды сказал ему о том, что омеги – самое лучшее, что когда-либо имел этот мир. И он оказался прав, ведь омеги действительно буквально спасители всего того, что есть в мире. Какое-то время назад – ещё когда Люк жил вместе с отцом – он думал, что омега – это ничто иное, как вещь, и если эта вещь однажды заявится на порог со словами: "У нас будет ребенок", то можно сразу перечеркивать всю свою жизнь.       Но это можно и не делать, если не собираешься жить вместе с капризной омегой и всю жизнь тащить на себе его неблагодарных щенков. Это, несомненно, очень трудная работа, и не все альфы готовы брать на себя такую ответственность, а потом и вовсе исполнять все свои обязанности. И Люк немного удивлен тому, что его не совсем окрепшее сознание могло сформировать из обрывочных знаний, фраз и фактов что-то действительно стоящее, на что в будущем можно спокойно положиться.       Его удивлению есть причины, ведь, кажется, всё в его жизни указывало ему на то, кем он должен быть. А должен он был быть альфой, похожим на своего отца – презирать омег за их доступность, унижать и принижать их за обычные физиологические потребности, но в тоже время бескорыстно и потребительски пользуясь этим. Он мог быть как его отец – быть тем человеком, который, вроде, хочет иметь подле себя омегу, но в тоже время и презирает саму эту мысль. Потому что какой смысл иметь одну омегу, если можно иметь всех? Зачем привязывать себя к одному объекту, а потом быть ему должным всю жизнь, если можно быть свободным и брать все, что хочется? Никто же ничего не скажет.       Никто ничего бы и не сказал. Однако Люк понимал, что это плохо. Так нельзя. Возможно, это звучит по-детски, но...так уж он устроен.       Какое-то время он придерживался новых, недавно сформированных идеологий в своем сознании. Поддерживал тот зелёный росточек адекватного видения мира, однако это часто рушилось под напором редких визитов отца, но не только он ломал все своим появлением.       На первом курсе обучения исторического факультета Люк показал блестящие результаты по физической культуре, а потом его направили в сборную университета по футболу. Казалось бы – хорошая возможность стать более менее знаменитым, а потом заиметь вокруг себя море самых разных омег, с которыми можно делать что угодно и когда угодно.       И, когда такая возможность сама пошла в руки Люку, это, на самом деле, действительно окрыляло, опьяняло, быстро и радикально меняло мозг, возвращая все к основанию – то есть стирая все, что было приобретено. Эта возможность рушила его новые взгляды. Она искажала мир до неузнаваемости. И Люк действительно не узнавал то, что видел когда-то, некоторое время назад.       Нет, он не забывал слов Клиффорда, но все чаще и чаще он стал сомневаться в этом. И тогда два лагеря столкнулись. Два его мнения встретились на поле боя: мнение о том, что иметь любимую омегу и семью – нормально и это то, к чему должен стремиться каждый уважающий себя альфа; и мнение о том, что всякая семейная жизнь или прочая, похожая на неё – что-то странное, чуждое и непонятное, которого лучше сторониться для своего же блага. И Люк не мог решить, к чему ему в итоге прибиться.       Все чаще и чаще он рассматривал вторую версию своей будущей жизни и в какой-то момент действительно пошел по этой тропе, ведь она казалась ему простой, понятной и лёгкой. Что сложного в том, чтобы менять не понравившихся омег на новые и совсем не задумываться о последствиях?       Нет ничего сложного, ведь последствий не было.       Их действительно не было, ведь Люк все время был осторожен. Точнее, он так думал, что был осторожен, когда однажды не наткнулся на течную омегу, которая перевернула в его голове все вверх дном.       И тогда все встало на свои места. Все те убеждения, которые ему скармливали все эти годы его "друзья" в футбольной команде, его отец в старом доме и многие другие люди, имена и внешность которых он не помнит и будет рад не вспомнить никогда; все эти убеждения, наконец, стали ложными. Он понял, что все это время мыслил не так. Все это время он просто не любил.       Но говорит ли это о том, что все люди, которые имели мировоззрение, отличное от его, никогда не любили и не были любимыми? Наверное, это так.       Наверное, это действительно так, ведь Люк не помнит, чтобы возле его отца был когда-нибудь какой-нибудь омега. Да Люк вообще никогда не знал и не видел своего папу! Его воспитывал только отец – без любви, милосердия и доброты.       Правда, Люк таким не вырос.       Наверное, и в команде по футболу тех альф никто не любил, ведь они вечно кого-то и что-то искали.       Искали ли они любовь, вечно путаясь со всеми омегами университета?       Наверное. Но Люк, честно говоря, не хочет и знать. Ему плевать стало на тех действительно тупых альф, которые думали лишь своими членами.       Конечно, Люк мог винить себя в чем-то, но он не мог причислять себя к их рядам. Он не такой, ведь...ведь если бы... Эштон сказал бы, что он замечательный альфа, который исполняет все свои обязанности, хоть иногда они не кажутся такими идеально отточенными. Эштон бы сказал, что у Люка нет опыта.       – Я хочу получать этот опыт с тобой, – прошептал Люк этим же вечером, когда они уже были на пороге сна.       Эштон был в его объятиях – такой мягкий, тёплый, ласковый и сонный. Это все, о чем Люк мог и может мечтать.       – Я хочу быть с тобой весь свой жизненный путь. Я хочу быть рядом. Всегда. Пожалуйста, позволь мне быть рядом, – продолжал альфа, пряча нос в изгибе шеи омеги. Его глаза становились влажными, но он стал часто моргать, чтобы не дать себе слабину. – Эштон, пожалуйста?       – Люк, я не отпущу тебя, ладно? Ни сейчас, ни когда-либо ещё, – сонно ответил кудрявый. – А теперь давай спать. Я безумно тебя люблю, но спать хочется сильнее, – и Люк не мог не засмеяться от этого, ведь его омега выглядел таким милым в данный момент.       Люк рад, что когда-то давно он сделал правильный выбор. Он правильно поступил, когда изменил свою жизнь до неузнаваемости. Он сумел изменить своё мнение, и совсем скоро он станет тем альфой, которым никогда не мог и не хотел быть. Но эта та жизнь, которая ему нравится сейчас и которая ждет его.       С улыбкой на лице альфа заснул, крепче сжимая в объятиях своего омегу.       ***       Тонкие пальчики быстро месили тесто в небольшой пластмассовой таре. По всему столу была разбросана мука, плита работала во всю, на сковороде жарились пирожки, а по всей кухне витал приятный запах еды.       Эштон быстро раскатал тесто на подобии длинной колбаски, а потом принялся нарезать её на круглые лепёшки, которые в последствии превращались в тонкие диски. Внутрь он добавлял морковь с сахаром.       Сегодня утром у него возникло сильное желание встать раньше, а потом что-нибудь приготовить к завтраку. Он очень хотел впечатлить и обрадовать своего альфу.       Конечно, Эштон тоже умел готовить, но за всё их небольшое проживание с Люком он не успел похвастаться этим навыком.       Но сейчас может и делает это.       Очередные пухлые, но сырое пирожки отправились в кипящее масло на сковороде.       Эштон провёл запястьем по лбу, немного избавляясь от лёгкой усталости. Нет, он не устал, просто делать все в одного оказалось не так быстро, как он себе представлял.       Все его лицо было испачкано мукой, но это выглядело мило, поэтому, если бы Эштон заметил это художество в зеркале, то, вряд ли, бы стал избавляться.       Раскатывая очередную круглую лепёшки в плоский диск, Эштон почувствовал на своей талии, а потом и на животе знакомые широкие ладони.       – Доброе утро, малыш, – хриплый и сонный голос коснулся уха, а сам Эштон чуть вздрогнул от того, насколько неожиданно это показалось.       – Люк! – омежка повернулся в его руках, а потом не сильно ударил ладонью в грудь, оставляя после себя на обнажённой коже след от муки. – Зачем пугаешь так?       – Я тебя напугал? – светлые брови взлетели вверх. Казалось, настроение альфы металось от беспокойства, которое могло начаться в один момент до безудержного веселья.       – Это было неожиданно! Нельзя так делать! – на самом деле, Эштон не был особо рассержен на Люка за подобную шалость, и альфа это понял по приподнятым уголкам его губ.       – А то что? – блондин склонил голову вбок, оскалившись.       – Люк! – омега вновь стукнул блондина, но на этот раз в плечо. На щеках Эштона появился румянец, и Люк точно знает, что тот однозначно не прочь продолжить, поэтому улыбка стала шире. – Я вообще-то тут занят.       – А чего это ты встал так рано да еще и начал...делать пирожки? – альфа действительно был удивлен.       Пока Эштон вновь принялся раскатывать тесто, Люк стащил из тарелки парочку готовых изделий, а потом быстро отправил их в рот.       – Я просто...я просто хотел впечатлить тебя и порадовать, – омега смутился, опустив голову. Его руки перестали катать скалку по доске.       – Мне приятно, что для этого ты встал раньше обычного, – альфа встал позади, а потом прижался всем телом к телу омеги, обвивая руки вокруг талии.       Эштона смущал и отвлекал тот факт, что Люк был полностью без футболки. Люк часто мог делать нечто подобно, здорово смущая при этом кудрявого, но ещё не нашелся ни один, кому бы это не нравилось.       – Ну вообще-то... – и тут Эштон осекся.       Он совсем не хотел говорить истинную причину, по которой был в это утро на ногах так рано. Люку вовсе не обязательно знать. Но Люк такой человек, который однозначно спросит и потребует объяснений, что он, конечно же, сделал:       – Вообще-то, что? – и его голос сделался настороженным, будто он заранее знал, что ничего славного не стоит и ожидать.       – Я просто...я просто делал домашнюю работу...и... – мямлил омега, точно зная, что его щеки с каждым новым словом становились краснее и краснее, выдавая его небольшую ложь.       – И? – голос с нажимом прозвучал прямо над ухом, заставляя кудрявого вздрогнуть.       – И так вышло, что...ну утро уже и... – казалось, Эштон старался говорить максимально не связными предложениями, но не ясно для чего: конечно, это его смущало и заставляло чувствовать свою вину, но от этого Люк не перестанет спрашивать и просить ответов.       – Что ты хочешь этим сказать? – альфа достаточно быстро отошёл от Эштона, а затем развернул первого лицом к себе. Под упрямым пронзительным взглядом голубых глаз, которые требовали ответов немедленно, Эштон стушевался, поэтому оставил вопрос без ответа. – То есть ты не ложился вообще? – и все, пару секунд сделали своё дело – альфа зол.       – Это не совсем так...       – А как? Как ты мне это объяснишь? – голос Люка стал выше. – Если...если я прошу тебя быть дома, это не говорит о том, что ты должен убиваться в чем-то, пока я не найду тебя с пеной у рта.       – Я просто делал домашнее задание. Я должен был его сделать, ведь его накопилось очень много, а скоро сессия, и мне нужно быть готовым, – ответил Эштон, но смотреть на альфу он не осмелился, поэтому сверлил взглядом пол.       – Я понимаю, но ты мог попросить меня помочь тебе. Я бы помог.       – Но это моя домашка, а у тебя у самого дел много, – ответил Эштон, и Люк хотел вставить ещё что-то, по которому его омега не должен был делать этого ночью, но Эштон продолжил: – Люк, меня не нужно вечно опекать и контролировать. Я в состоянии справиться со многими вещами сам. Я ценю то, что ты пытаешься помочь, но...но пойми, не всегда это...       – Это лишь мешает и все рушит? – догадался Люк, горько усмехнувшись.       – Нет! – омега опëрся поясницей о стол, а потом протянул руки в сторону своего альфы. – Это не потому что...не потому что это мешает, а потому что мне тоже нужно делать что-то самому. Я очень рад, что у меня есть такой замечательный альфа...       И Люк перестал его слушать. Вот опять. Вот опять Эштон называет его замечательным. А так ли это?       Альфа на секунду прикрыл глаза, пытаясь осознать, что только что он сделал и пытался сделать.       Хм, контроль? Какие-то запреты? Как забавно! Кого же это может напоминать?       – Черт, Эштон, мне очень жаль, – сокрушительно вздохнул Люк. Эштон перед ним выглядел удивленно. Видно, он говорил совсем другое, и в его словах не было ни одного порицания по отношению к блондину, но Люк считал нужным объясниться, что он и сделал: – Я...я не хотел...я совсем не хотел говорить, чтобы ты не делал то, что тебе нужно, просто... – он запустил пальцы в волосы, а потом чуть оттянул у корней. – Мне сложно свыкнуться со многими вещами, и...знаешь, в последнее время я стал понимать, почему мне даётся это так тяжело.       – Почему? Что-то не так, милый? – ореховые глаза с интересом и волнением вглявались в голубые. Эштон принялся кусать нижнюю губу, что делал он всегда, когда волновался или нервничал.       – Да...то есть нет... Ты идеален, и я люблю тебя, малыш, – Люк нежно ему улыбнулся, но подобной улыбки не появилось на лице напротив. – Но ты прав...дело скорее во мне...       – Ты опять себя в чем-то винишь? Люк, пожалуйста, не надо...       – Скорее не себя, а гены, – омега выглядел, казалось, сбитым с толку, и Люк поспешил пояснить: – У меня...ты, наверное, помнишь, что у меня есть отец, к которому я недавно ходил, – получив утвердительный кивок, альфа продолжил, начав заламывать пальцы от лёгкого волнения: – Ну так вот, он не очень идеальный отец, и по большей части все отрицательные черты у меня от него.       – Какие, например? – тонкие пальчики нашли длинные альфы дабы их обладатель перестал отвлекать себя подобным образом. Эштон положил одну руку Люку на грудь, чувствуя, как бьется сердце.       – Я...достаточно ревнив...ну ты, наверное, уже это понял, а ещё...у меня есть...эм...я имею ввиду, мои взгляды на жизнь иногда находят своё начало во взглядах отца, и я не люблю это. Это говорит мне о том, что я плохой.       – Люк, перестань вешать клейма на себя. Плохой, плохой, – омега фыркнул. – Я не очень хочу знать, какие ещё у тебя есть отрицательные качества, ведь пока я вижу все положительное. Но если тебя это как-то задевает и заставляет волноваться, то давай попробуем переделать все плохое, как ты говоришь, в хорошее. М? Как думаешь, это нормально?       – Ч-что?       – Просто попробуй все свои качества менять, ладно? – омега прильнул к сильному телу своего альфы, прикладывая голову к груди. Его руки обвились вокруг талии. – Ну, имеется ввиду, только те, в которых ты не уверен, хорошо?       – Хорошо, – Люк склонился и поцеловал Эштона в макушку. – Люблю тебя.       – А я тебя.