Исправленные страсти (Rectified passions)

Последние лучи заката цеплялись за верхушки витражей, отбрасывая на дубовые панели и бесконечные ряды книг в темных переплётах ало-золотые блики. Библиотека герцога Кларенса хранила величественную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине и мерным боем часов. Воздух, густой от запаха старой кожи и вощёной бумаги, казался застывшим вне времени. Леди Эстер Браун сидела у окна, склонившись над томиком Донна — не модным альманахом, столь любимым ею всего год назад, а стихами метафизика. Виктория наблюдала за ней из глубины зала, опершись о резные полки с астрономическими атласами. Это роскошное убежище таило в себе самую сокровенную и тревожную загадку в её новой жизни. «Опять Донн. И вчера — Херберт. А на той неделе — споры о телескопе Уильяма Гершеля с Себастьяном…» Она в задумчивости провела пальцем по золочёному обрезу глобуса. Такой интерес к звёздам и поэзии XVII века не в характере юной Эстер Браун. Это больше было похоже на другую родную для Виктории душу. Они всегда имели общие черты, но последние месяцы… В памяти всплывали и другие ниточки, связывающие узор их схожести. Ботанические зарисовки сестры с аквилегией — любимым цветком Мэри, её расспросы о морских приливах — мечте Китти, тень грусти в глазах при звуках менуэта — как у Мэри в Лонгборне. Раньше Виктория приписывала это сестринской близости со своим близнецом. Её духовному росту и взрослению за прошедшее время. Но теперь… Теперь, когда к ней самой вернулась память о прошлом, совпадения в их поведении складывались в слишком… были просто слишком явными. В задумчивости Виктория подошла к камину и подбросила в огонь бревно. Пламя ожило, осветив её лицо — сосредоточенное, утратившее безмятежность. А потом она вновь посмотрела на сестру. Эстер перевернула страницу, увлечённая чтением. Осанка оставалась величественной и безупречной. Стать, что присуща дочери герцога и просто не могла быть у дочери сельского джентльмена. Но в наклоне головы, в том, как пальцы касались переплёта, Виктория замечала неуловимое. Тень Мэри. — Прекрасный вечер для размышлений, не находишь, Эстер? — голос Виктории прозвучал ровно. Она приблизилась к столу с гербарием и коснулась засушенной аквилегии. — Голубка… Необычайно стойкий цветок. Помнится, рос у ограды старой церкви в Лэмбтоне, где восточный ветер с болот выдувал почву. Той самой, которую мы боялись посещать. Пауза повисла плотнее дымки от камина. — Тот ветер… он всегда нёс запах тины с болот и камфоры из кабинета лекаря. Невыносимо. «Лэмбтон, где Элизабет служила гувернанткой, а сёстры Браун посещали по пути к тёте в детстве. Ветер, что вызывал приступы у Китти, а вредный кузен Чарльз использовал как страшилку.» Эстер медленно подняла голову. Её зелёные глаза встретили взгляд сестры с заметной для близких насторожённостью. — Да… восточный ветер суров, — проговорила она чуть медленнее обычного. — Но аквилегия выстоит. Как и те, кто ищет красоту в суровых местах. Она отложила книгу, оставив закладку на странице со стихотворением «Прощание, запрещающее печаль» — тем самым, что часто утешало Мэри в последний год в Лонгборне. — А море… оно смыло бы и тину, и боль. Помнишь его гул в Брайтоне? Такой… очищающий. Взгляд её стал отсутствующим. И вновь Виктория вспомнила Мэри, её выражение лица, когда она вспоминала прошлое. «Слишком много. Слишком точно.» Виктория шагнула вперёд и оперлась о спинку кресла. Её голос понизился, стал твёрже. — Очищающий… Да. Как и правда. — она не отводила глаз. — Эстер, милая, твои новые склонности… Они поражают. Звёзды. Метафизические стихи. Гербарии с полевыми цветами вместо оранжерейных роз… И мысли о море. Так непохоже на твою прежнюю любовь к пасторалям и маминым оранжереям. Она прищурилась. — Что случилось за этот год? Откуда эта перемена? Эстер не отвела взгляда, лишь пальцы сжали угол книги — золотое тиснение имени «Донн» блеснуло в свете огня. — Мир оказался… обширнее и сложнее, чем я полагала, Виктория, — тихо, с достоинством, но голос дрогнул. — А звёзды… напоминают, что наши скорби малы перед вечностью. И что… истина, даже горькая, как камфарный спирт, — единственное спасение от иллюзий. Камфарный спирт. Слова гулко отозвались в тишине. Виктория замерла. Часы, казалось, умолкли. Словно иллюзия, перед ней вместо Эстер появился образ Мэри в потёртом муслиновом платье. Мэри, склонившаяся над Китти с пузырьком в руке, лицо, искажённое усилием не заплакать. Рука Виктории впилась в резную древесину кресла, костяшки побелели. Она резко разжала пальцы, заставив себя расслабиться, и шагнула вперёд, обходя стол. — Мэй…? — вырвалось хриплым шёпотом. Голосом Элизабет. Обращение не к Эстер, а к той, что в детстве откликалась лишь на это имя. Боль по Китти, дикое облегчение, ледяной страх — всё смешалось. Она не ошиблась. Она не могла ошибиться. Эстер услышала интонацию. Увидела побелевшие суставы, боль во взгляде и подступающие слёзы. Узнала имя. Её сердце упало. Она встала, лицо побледнело. — Виктория! Что с тобой?.. — голос дрожал от страха за сестру. Она замолчала, заметив слезу на щеке Виктории. И поняла. Поняла, кто перед ней. — …Лиззи? — тихо, с изумлением и робкой надеждой. Имя из другого мира. Опасное. Но несущее с собой слабый луч надежды. Рука невольно потянулась вперёд. Виктория увидела вспышку узнавания в глазах близнеца. Страх, сменившийся потрясением и прорывающейся радостью. Она схватила протянутую руку и сжала её между своими. — Да. Это я. Мы обе… здесь. — голос срывался, но был ясен, слёзы катились безудержно. — Мэри… моя дорогая Мэй… Эстер сжала её руки в ответ. Слёзы блеснули и в её глазах. — Лиззи… Боже… Значит… я не одна? Не одна храню эту память? — шёпот стал ещё тише и креп, наполняясь силой. Она шагнула ближе, лбы почти соприкоснулись. Свободной рукой осторожно смахнула слезу с щеки сестры. — Лонгборн… Сгорел дотла… Мы здесь. Вместе… Взгляд её скользнул к портрету герцога над камином. Их новая семья. Их незыблемая опора в прошлые годы жизни. Виктория кивнула, глубоко вдохнув. Слёзы утихали. Она выпрямилась, не отпуская рук. Голос набрал твёрдость Виктории и мудрость Элизабет. — Вместе, — подтвердила она уверенно. — Но осторожность… Эстер, никто не должен узнать. Никогда. — Виктория посмотрела на лицо сестры в свете пламени, пальцем коснулась родинки над левым уголком её губ. — Родинка… — Затем своей — над правым. — …иначе — как отражения в зеркале, — лёгкая улыбка тронула её губы. — Близнецы. Словно знак для нас. Они стояли лицом к лицу в ореоле огня не разжимая рук, тени сплетались на ковре. Эстер ответила улыбкой — робкой, но озарённой счастьем и облегчением. — Никто не заподозрит, — твёрдо поклялась она и чуть склонила голову к плечу Виктории — жест сестринской близости и доверия, возможный лишь здесь и сейчас. Виктория кивнула. Взгляд скользнул по рядам книг, к портрету отца, к портрету матери рядом. «Они исцеляли, не ведая о ранах. Теперь мы исцелим себя сами. Для Китти. Для нас. Для будущего.» Она сжала руку Эстер и тихо обняла её. Сестра осторожно обняла в ответ. Они ещё долго стояли в мирной тишине библиотеки, тихо радуясь новой встрече. Следующим утром они, не сговариваясь, вновь нашли друг друга среди книг. Солнечные пылинки танцевали в лучах солнца, пробившихся сквозь высокое окно и многочисленные стеллажи. Виктория и Эстер сидели рядом на диване у камина, уже холодного, каждая со своей книгой. Они не разговаривали, они просто были. Тяжёлый покров одиночества, годами давивший на каждую, растворился в тишине между ними. Тихий стук в дверь нарушил покой. Вошла горничная Сара, нёсшая поднос с утренней почтой. — Миледи Виктория, миледи Эстер? Герцогиня ожидает вас к завтраку. И напоминает о визите модистки после. Виктория подняла глаза. Голос её звучал ровно и звонко, как всегда. — Благодарю, Сара. Сейчас выйдем. Она обменялась с Эстер быстрым взглядом — полным глубокого понимания и уверенности. Они встали вместе, плечом к плечу, готовые встретить новый день и свою новую, общую судьбу. Будуар герцогини заливал солнечный свет, усиленный высокими зеркалами в золочёных рамах. Несмотря на суету перед дебютом во всём поместье, здесь царила атмосфера порядка и размеренности. Воздух пах свежесрезанными белыми розами, пудрой и дорогим кастильским мылом, а на туалетном столике акварельные эскизы платьев соседствовали с лоскутами сливочного атласа, нежно-голубого муара и серебристой парчи. Мадам Жирар, женщина в строгом сером муслиновом платье с безукоризненной осанкой и проницательными глазами, внимательно работала над платьем Виктории. Точными движениями она мелом отмечала линию подола для финальной подгибки. Две помощницы, похожие на притихших мышек, замерли рядом с коробками булавок. — На дюйм ниже, мадам Жирар, — голос герцогини, сидевшей у окна, звучал спокойно, но не допускал возражений. — Реверанс леди Виктории должен быть безупречным, но юбка не должна цеплять паркет. Первое впечатление — это достоинство движения. Виктория встретилась в зеркале взглядом с матерью и едва заметно улыбнулась, вспомнив один из уроков герцогини. Грация всегда естественна и питаема спокойствием души, а регламент, столь любимый светом, главная защита от него же. Мадам Жирар кивнула, сохраняя профессионализм в движениях и выражении лица. — Безусловно, ваша светлость. Точность — сестра элегантности. Для леди Виктории и леди Эстер… — она бросила быстрый взгляд на Эстер, чьё платье уже ждало следующего этапа, — …мы добьёмся идеала. Виктория стояла неподвижно, ощущая холодок булавок у талии. Взгляд скользнул к Эстер. Сестра на соседней скамеечке сохраняла расслабленную позу, но во внутренней собранности не было сомнений. Помощница прикалывала к корсажу Эстер гирлянду искусственных ландышей. «Как она может быть так спокойна?» — подумала Виктория. — «Хотя… почему бы и нет? У нас есть главное — мы. И любящая семья.» Лёгкий, почти невидимый кивок в сторону цветов: «Нравится?». Эстер уловила жест. Уголки губ дрогнули в ответной улыбке, взгляд мягко скользнул к отражению Виктории в зеркале. «Она беспокоится за меня. Напрасно. И ландыши… они прекрасны. Как те, что цвели у крыльца у тёти Гардинер…» Едва заметный кивок: «Всё хорошо». Помощница, почуяв движение, замерла с булавкой. Эстер застыла, лицо вновь спокойно, с вежливостью, присущей юной леди. Герцогиня поднялась с кресла плавным движением, полным естественного авторитета и величия. Она подошла к Виктории и уверенной рукой смахнула невидимую пылинку с плеча. — Безукоризненно, мой огонёк. Твой реверанс скажет сам за себя. Затем она подошла к Эстер и внимательно её осмотрела, взгляд смягчился. — И твой, Эстер. Не забывай, лунный свет, тихая грация — тоже сила. — Кончиком пальца она коснулась одного из ландышей. — Очень тебе к лицу, дорогая. «Они повзрослели за эти месяцы… так внезапно. Словно нашли опору внутри. Как же летит время…» — отметила про себя леди Кларенс. Ещё раз оценив дочерей, она обратилась к модистке. — Мадам, ваше искусство, как всегда, вне похвал. Платья будут готовы к финальной примерке послезавтра? Мадам Жирар ответила поклоном, выверенным между почтительностью и достоинством. — Без малейшего сомнения, ваша светлость. Всё будет исполнено безупречно. Знак помощницам, и те принялись аккуратно снимать платья. «Исполнено безупречно… будто мы товар, а не девушки на выданье» — мелькнула ироничная мысль у Виктории. — «Хотя… для света так оно и есть. Спасибо, мама, за твою защиту.» Слегка улыбнувшись матери, Виктория встретилась в зеркале взглядом с Эстер. И похоже, судя по усмешке на её губах, сестра думала о чём-то похожем. Позже, когда дочери переоделись в простые утренние платья, герцогиня тепло обратилась к ним с новостями. — А теперь, мои дорогие, забудьте о булавках и реверансах. Себастьян велел передать, что корзины для пикника упаковывают. Через два часа нас ждёт дубовая роща, свежий воздух и малиновые пирожки от кухарки. Лучшая подготовка к балам. Улыбка её была искренней, снимая последнее напряжение. — Идём выбирать книги? Что будет в этот раз, Шекспир или Путешествия Лоренса Стерна? Она предложила руку Эстер, но взгляд включил Викторию, и вывела дочерей из будуара. Сёстры шли по коридору, плечом к плечу рядом с матерью. Утреннее солнце рисовало золотые квадраты на паркете. Малиновые пирожки. Когда-то Китти украла целое блюдо с кухни в Лонгборне и объелась так, что миссис Беннет три дня читала ей проповеди о несварении. Взгляды сестёр встретились, и они обе чуть улыбнулись. Тень в памяти из прошлого не омрачала настоящего. Дубовая роща, книги, пикник с семьёй… Сезон балов казался далёким миражом перед простой радостью солнечного дня в поместье Кларенс. Золотистое солнце просачивалось сквозь листву вековых дубов, рассыпаясь световыми бликами на изумрудном газоне. Воздух, наполненный ароматом свежескошенной травы, роз из ближнего розария и сладковатым духом малиновых пирожков, лёгок и праздничен. В стороне тихо журчал фонтан с тритоном. Под одним из самых больших дубов парка был разложен пикник на лоскутном пледе — фамильной реликвии с потёртыми краями — стояли серебряные кувшины с лимонадом, плетёные корзины, фарфор, который не жаль разбить. Великолепие без вычурности, богатство, укоренённое в простоте. Полная противоположность семейным приёмам пищи в Лонгборне. Герцогиня сидела на складном походном стуле, держа на коленях небольшую леверсную арфу из светлого дерева, и нежно перебирая пальцами струны. Звуки лились тихой, мирной мелодией — словно журчание ручья под сенью листвы. Лицо её было спокойно, лишь в уголках губ таилась лёгкая улыбка. Она играла не для кого-то; она растворялась в музыке, соткав ауру безмятежности, обволакивающую всех. Лорд Роберт Браун, герцог Кларенс, сбросив сюртук, лежал на боку, оперевшись на локоть. Седеющие виски слегка влажны от тепла, зелёные глаза чуть прикрыты. Рядом, тяжело дыша и блаженно закатив глаза, лежал огромный черный пёс по кличке Брут. Герцог медленно гладил его большую голову, рассеяно смотря вдаль, за кроны дубов. «Nunc est bibendum, nunc pede libero pulsanda tellus» — пронеслось в его мыслях. — «Хотя Брут оценил бы ветчину куда больше вина.» Он протянул руку и взял небольшой кусок колбасы. Отломив половину, он поднёс лакомство псу. Тот осторожно взял угощение, не вставая. Лорд Себастьян Браун, виконт Девлин, опустился на корточки возле небольшой клетки, покрытой лёгкой тканью, и осторожно приоткрыл её. Лицо его, обычно сдержанное в свете, сейчас светилось азартом и нежностью. — Смотри, Эстер! — голос его был тёплым. — Птенец зарянки. Выпал из гнезда у южной оранжереи и повредил крыло. Он поднёс клетку к Эстер, сидевшей рядом с Викторией на пледе. — Твоя комната на востоке, солнышко. Думаю, ему там будет спокойнее, чем в моём кабинете меж чучел. Эстер наклонилась, зелёные глаза широко раскрылись от интереса и сочувствия. — Бедняжка… — прошептала она, осторожно протянув палец к прутьям. Виктория наблюдала за сестрой, в глазах — благодарность брату. За этот жест, за то, что он видит Эстер. За то, что здесь, в этом доме, тишина и глубина характера уважались. Себастьян встал, отряхнул пыль с брюк. Взглядом скользнул по сёстрам, потом к дому, где в суете слуг уже чувствовались приготовления к предстоящему дебюту. — В этом сезоне, мои прелестные сестрёнки, — голос звучал полушутливо, но с железной уверенностью, — я буду вас охранять от светских волков пуще, чем мой сокол свою добычу. Если какой наглец будет слишком настойчив… — он сделал вид, что достаёт невидимую шпагу, — … напомню ему о моей коллекции дуэльных пистолетов. Или просто расскажу о повадках улиток в мельчайших подробностях. Уверен, герцогиня Мальборо сбежит первой. Герцогиня закончила мелодию на тихом, умиротворяющем аккорде и открыла глаза, положив арфу. Звук растворился в воздухе. Она взяла кувшин с лимонадом и разлила по бокалам. — Самое грозное оружие в свете, дети мои, — голос был тихим, мелодичным, обращённым ко всем, но глядела она на дочерей, — не пистолеты Себастьяна и не мои арпеджио, — лёгкая улыбка тронула её губы. — А спокойный взгляд и уверенность в том, что твой дом — твоя крепость. Даже если в ней нет стен. Герцог приподнялся, взяв предложенный бокал. — Превосходно сказано, моя дорогая! — добродушная усмешка осветила его лицо. — «Domus sua cuique est tutissimum refugium» – «Свой дом для каждого безопасное убежище». Цицерон, кажется? Хотя, возможно, это говорил тот фермер, у которого в прошлом году корова снесла угол риги. Суть та же, убежище ценно, даже если крыша протекает. Он чокнулся бокалом с женой. Его учёность была частью мира, который он умел сделать смешным и тёплым — полная противоположность иронии мистера Беннета, служившей ему щитом от семьи. Виктория и Эстер переглянулись и улыбнулись. Не просто вежливая реакция на шутку отца. В их взгляде читалась глубокая, тихая радость и… лёгкое недоумение. Радость от безусловной любви, от ощущения безопасности. Недоумение — как так можно жить? Без драм, без сплетен, без необходимости постоянно защищаться? И память семнадцати лет, подтверждающая это. Герцогиня долила своим детям лимонад и вновь взялась за арфу. Герцог чесал Брута под пастью, что-то шепча ему на ухо. Себастьян учил Эстер, как кормить зарянку. А Виктория смотрела на них всех с улыбкой, и впервые за много лет ей не хотелось острить. Семья ещё долгое время оставалась в тени под дубами на пледе, который помнил ещё совсем маленьких Эстер и Викторию, под звуки арфы, шелест листвы и мирное посапывание Брута. Огромный бальный зал, освещённый лишь несколькими канделябрами да массивным хрустальным светильником над пустым паркетом, казался ещё величественнее в полумраке. Воздух пах пчелиным воском, свежей полировкой и лёгкой пылью с плюшевых штор. Герцогиня стояла у рояля, а герцог наблюдал, прислонившись к колонне с томиком Сенеки в руках. Себастьян сидел на подоконнике, его виолончель молчала рядом. — Раз… два… три… и плавно… — тихий счёт герцогини эхом отдавался под сводами. Виктория и Эстер синхронно выполнили финальный реверанс. Бледно-голубой и нежно-сиреневый шёлк платьев прошелестел как крылья бабочек. Головы склонены под идеальным углом, взгляды опущены, руки отведены с безупречной грацией. Реверанс одной чуть глубже и уверенней, полный грации и достоинства. Реверанс другой чуть сдержаннее, но плавнее и чётче. Герцогиня позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку удовлетворения — не от безупречности движений, а от той зрелой уверенности, что излучали дочери. Себастьян наблюдал за сёстрами молча, видел лидерство одной и защиту другой, поймал мимолётный обмен сестёр взглядами. Он тихо тронул струны виолончели, извлекая глубокий, утверждающий аккорд, и усмехнулся, уже готовый отгонять женихов. Герцог захлопнул книгу, звук эхом прокатился по залу, и подошёл к дочерям. — Браво, дочери мои! Браво! — голос его звучал с абсурдной торжественностью, глаза смеялись. — Ваш реверанс… он напоминает работу швейцарского часового мастера. Точность! Изящество! Совершенство! — Он подбоченился. — Леди Кэтрин де Бург, если бы удостоила нас своим визитом, несомненно, нашла бы изъян. Пальцы недостаточно изящны! В моей юности реверанс делали с таким наклоном головы, что казалось, вот-вот коснёшься лбом паркета, что символизировало истинное смирение перед величием монарха! — Он мастерски спародировал леди. — Но, к счастью, здесь лишь мы, — продолжил он с комичным вздохом. — И я, как скромный ценитель прекрасного и наблюдатель за грифонами в юбках на светской арене, могу засвидетельствовать: ваши реверансы лишены пафоса и полны грации. Что куда важнее для сохранения рассудка в предстоящем… ну, вы знаете, цирке. — Он подмигнул дочерям с доброй и усмешкой. Виктория и Эстер не сговариваясь с искренней улыбкой сделали лёгкий, почти неформальный книксен в ответ на шутку. Виктория тихо фыркнула и обменялась с Эстер взглядом, полным благодарности. Отец. Он видел абсурд и учил его видеть их. Учил добродушно и со смехом и давал им тем самым лучшую защиту. Герцогиня мягко положила руку на крышку рояля. — Они прекрасны, Роберт. Не только реверансом. Они… готовы, — её тихий голос заполнил зал. — Я не стану читать наставлений о бдительности или скромности. Вы обе обладаете тактом и умом, которые свет не затмит, если вы сами того не позволите. Она открыла крышку рояля и ударила одну чистую, ясную ноту — «ля». Звук вибрировал в тишине, наполняя пространство. — Помните лишь одно, любовь — не крик. Это настройка камертона. Пока он звучит в вашем сердце чистотой, фальшь вокруг не сможет его сломить. Доверяйте этому камертону. И друг другу. Слова были излишни. Материнская нота стала их напутствием. Герцог рассмеялся. — Камертон! Вот оно! Гораздо полезнее моих грифонов. Хотя, признаюсь, грифоны куда живописнее. — Он подошёл к жене и нежно положил руку ей на плечо. Виктория и Эстер стояли рядом в центре пустого зала, освещённые золотистым светом канделябров. Перед ними — родители: герцог с вечной усмешкой мудреца над миром, герцогиня — воплощение спокойной силы и любви, Себастьян — их молчаливый страж. В высоких окнах горела последняя полоса заката, освещая их крепость без стен. Буря приближалась, но здесь, сейчас, подкреплённые любовью и знанием, кто они на самом деле, они были готовы встретить её вместе.