затяжной бред

Мир горел и плавился под лучами искусственного солнца. Свет множился, отражался от золота делящихся митозом предметов, ослепляя скрытые очками — теперь уже бесполезными, мешающими лупами — глаза, выжигая сетчатку дотла. Он кричит от боли, распадается на молекулы и четко понимает: солнце — не искусственное. Это что ни на есть настоящая поверхность дневного светилы, в секунду испаряющая кожу до состояния отдельных атомов углерода, распадающихся на фотоны увеличивающих яркость частиц. Руки всë пытаются ухватиться за что-то, поймать равновесие, найти, за что зацепиться, поднять ослабевевшее, промокшее насквозь испаряющееся тело, но предметы продолжают сыпаться за шиворот, на голову и конечности, погребая в завале обжигающего бесполезного хлама. Ладонь в очередной раз делает отчаянную попытку схватиться за стабильный, не умножающийся кубок, все тянясь и тянясь в потерявшее значение, бесполезное «вперед». Кожи касается нечто холодное, но уже не спасительное, а убивающее клетки ледяным ожогом на фоне адского котла происходящего, но, тем не менее, остужающее мысли и приводящее самоощущение в порядок отличающейся от прошлого опыта болью. Этот бесконечный генератор жара — сейф Белатрисы Лестрейдж.

***

Гарри протирает очки, смотря на свет правым глазом, и не отпустившие до конца ощущения от сна-воспоминания заставляют живо представить, как горит его хрусталик. Он водружает вновь ставшие полезными окуляры на нос и чертыхается, когда понимает, что оставшаяся с времен бытия почти-магглом привычка взыграла первее разума с его очищающими заклинаниями. Он заново снимает оправу и тыкает в неё кончиком палочки, получая идеальное стекло без разводов. Все эти нехитрые манипуляции позволяют ему глядеть на Тома Риддла без обманчивого ореола неподходяще веселой проекции летнего солнца, преломлящейся сквозь мутные разводы. Реален ли он? Эта мысль занимает весь его разум после пробуждения. Если Гарри сейчас там, под завалом в конечном итоге победивших его бесполезных драгоценностей, мог бы он видеть такие предсмертные видения? Если все, чего желала его душа, была победа над Волдемортом? Если все, чего хотел измученный организм — это возвращение в безопасные коридоры Хогвартса? Его размышления ходят по бесконечному кругу уробороса, не меняя направление с каждым новым фактом, туда привнесенным. Прошло столько времени, — а сколько? он не проверяет газеты, чтобы знать даты — а версия с иллюзорностью происходящего все еще кажется достоверной, рабочей, но абсолютно недоказуемой. И эта беглая, неосознанная и противная этим ассоциация со змеей приходит автоматически, устало и обреченно: быть может, то сказался бесконечный призыв все новых и новых рептилий в попытках различить их шипение. — Том, — Гарри все-таки подходит к нему вечером в общей гостинной, вырывая того из наверняка важного обсуждения с последователями под заглушкой, — Я слышал, ты умеешь говорить со змеями. Мог бы ты, пожалуйста, показать? — он делает паузу, — Меня всегда восхищали змееусты, и встретить, наконец, настоящего — большая честь. Том всегда только рад покичиться своим родством с самим Слизерином. Специально брошенный в воду тонкий крючок лести действительно ослабил его бдительность настолько, чтобы певуче прошипеть непонятную фразу. Гарри снова не понимает ни слова. — Что ты сказал? — он не может выдавить из себя удивление: только обреченную усталость. Могло ли то странное, бесконечно аморальное лечение забрать у него этот дар, и без всего этого имеющий сомнительное происхождение? Не вовремя абсолютно: сейчас вторая в жизни ситуация, когда ему позарез нужен парселанг. Том вежливо улыбается в ответ. — Гарри, раз ты начал проявлять интерес к жизни, то, может, ты бы хотел присоединиться к нашему обсуждению? — он говорит совсем не то, что Поттер хотел бы и ожидал бы услышать. Разумеется, Гарри кивает. Том при этом выглядит так сыто, так довольно, что не вызвать и без того разрастающееся, как предметы сейфа Белатрисы, подозрение тот явно не может.

***

Если бы это все было бы плодом его воображения, разве смог бы он так подробно воспроизвести подробности войны с Гриндевальтом? Разве смог бы он придумать, как звучит парселанг со стороны? Разве мог бы он помыслить о возможности находиться в прошлом без друзей, бытие с которыми вшилось в кожу прочнее культурного кода? Разве смог бы он даже в самом качественном дурмане предположить, что Том Риддл мог бы пригласить его — его! — обсуждать изменения на магическом фронте, исходя из слухов и додумок отпрысков людей, вливающих тем слухи и додумки? Разве смог бы он сделать Риддла своим тьютором, а не адской гончей, преследующей его с самого начала иллюзии? Очень маловероятно. Он находит увесистый сборник законов магической британии, бегло пробегая глазами страницы. Ни слова про конфиденциальность там нет и в помине: да и может ли быть такое в сороковые годы? — Том, — Гарри слишком стал зависим от взаимодействий с ним. Это подсвечивало лишь то, что без друзей он действительно ни на что не способен, — На основании чего я могу засудить врачей? Риддл поднимает уголки губ, безошибочно находя глазами специально зажатый в руках талмуд. Улыбается ещё шире. — Тебе нужны не законы Магической Британии, а справочник колдомедицинской этики и компетенций, — он ненавидит то, как самодовольно тот звучит. Гарри моргает. Это действительно имеет смысл. Ему хочется наорать на самого себя за то, что в обычной жизни он никогда не интересовался законодательством — и ведь сомнительно, что что-то сильно поменялось с сороковых в консервативном магическом сообществе, несомненно не открывшего для себя права человека. Возможно, ему стоит исправить это недоразумение сейчас, в относительно спокойное время. — Да, хорошо, — Гарри кивает. Что-то скрежëт его мозг, распиливает его красным сигналом тревоги, — Слушай, Риддл, — медленно начинает, даже не осознавая конец мысли, занятый пристальным взором на чужую обезличенную улыбку: приторную до тошноты, до невозможности складывать такое выражение под шквалом действительно глупых вопросов, —А не могло же случайно так получиться, — чужие губы поднимаются выше, складывааясь в начало глумливого оскала, — Что ты смотрел мои воспоминания? Гарри замечает, что его сердце бьется бесконечно быстро, а вся концентрация сознания оказалась в этом текущем моменте. Ни единой мысли не остается: лишь четкое осознание ответа до того, как он прозвучал. — Могло. Наверно, со стороны наблюдателя попадание авады в тело любимого человека ощущается также обреченно-тянуще и абсолютно бессердечно. — Ты не имел права, — медленно произносит Гарри, приставляя палочку к чужой груди. Том, по своему привычному обыкновению, даже не дергается в попытке достать собственную. И это осознание чужой уверенности в собственной безопасности заставляет зубы скрежетать, а сердце умолять мозг выпустить режущее прямо в сердце, лишь бы стереть это торжество неприкосновенности, — Ты, блять, абсолютно не имел права. Риддл снова делает это — хлопает ресницами. Облизывает губы в нарочито медленной манере, подаётся вперёд — так, что кончик палочки утыкается в мантию. Кривит лицо в абсолютном радостном торжестве, что искажается, искажается, искажается до маски абсолютно сумасшедшего, тёмного восторга, заставляющего уголки губ подрагивать, а зрачки — расширяться. — Что же ты сразу хватаешься за оружие? — его голос звучит неестественно высоко, но все ещё нарочито спокойно, слишком последовательно: так, будто он объясняет материал нерадивому ученику, — Я ведь должен был убедиться, что это твои воспоминания, правда? Просто посмотрел парочку мельком, делов-то: если бы я влил в тебя чужие, последствия были бы совершенно катастрофичны! — он качает головой в притворном, абсолютно преувеличенном беспокойстве, — Я лишь думал о твоей безопасности. — Я скорее поверю в то, что это Аророг убил Миртл, чем в это! — эмоционально отвечает, не вовремя прикусывая себя за язык. Мог ли он об этом знать? Мог. Ведь он открыто говорил Риддлу, что из будущего. Колени подгибаются сами собой, когда он сползает по стенке, утыкая лицо в колени. — Ну что же ты? Я действительно хороший тьютор — и не могу им не быть, с такой оплатой труда, — ласково произносит Риддл, и Гарри скорее больше ощущает свой магический выброс, чем его последствия. Кажется, помещение дрожит. — Ты знаешь. Ты всё это время знал. Том в ответ садится с ним, совсем рядом, прямо на не самый чистый пол, и обнимает за плечи, притягивая ближе к себе. Поттер, как абсолютно бесполезная болванка, глупое, ведомое, бездушное существо, сдается на милость торжествующего монстра, позволяя ласково перебирать свои волосы. Только стены продолжают скрипеть, распадаться на миллиарды звуков непринятия.