Кофе со сливками

– Не спеши одеваться. Ив говорит это таким тоном, что у Малкольма сердце подскакивает к горлу. Он замирает, стоя в одних кожаных брюках, с мушкетерской курткой в руках. – У нас есть для тебя кое-что. От сладкого предвкушения, сквозящего в словах Эйнсли, по исполосованной спине Малкольма бегут мурашки, и кажется, будто подсохшие рубцы от кнутов сильнее запылали дергающей рвущей болью. Стараясь унять бешеное сердцебиение, Малкольм откладывает куртку и улыбается как ни в чём не бывало: – Люблю сюрпризы. Загадочно улыбаясь, Эйнсли и Ив демонстрируют возлюбленному комплект необычных аксессуаров, больше всего напоминающих отлитые из белого металла человеческие кости. – Стой прямо, – велит Эйнсли, заходя за спину брату. – Не шевелись, – предостерегает Ив, вставая лицом к лицу с Малкольмом. Он повинуется. Сердце колотится так бешено, что его стук, должно быть, слышат соседи. Тонкие пальцы аккуратно застегивают на его шее кожаный ошейник – достаточно узкий, чтобы спрятаться под маскарадным костюмом, но достаточно жесткий, чтобы тотчас начать натирать тонкую кожу на горле. К ошейнику крепятся гибкий металлический позвоночник и жесткая грудина, ощетинившиеся чуть загнутыми вовнутрь шипами – небольшими, в дюйм длиной, на спине и длинными, доходящими до полуфута, на груди. Прохладный металл обжигает едва начавшие заживать рубцы, даже легкие прикосновения шипов заставляют не защищенную кожей плоть вспыхнуть острой болью. Малкольм делает усилие, не позволяя себе зажмуриться от резкого одновременного укола вонзившихся в спину ледяных иголок. – Прекрасно, Малкольм. Ив и Эйнсли прижимаются к его груди и спине, сильнее вдавливая в тело возлюбленного металлический терн, целуют в щеки с двух сторон – зная, слишком хорошо зная, что ради их поцелуев Малкольм выдержит и не такое. К металлической грудине крепятся две тонкие цепочки, оканчивающиеся искусно выполненными скелетами кистей рук, увенчанных острыми когтями. Настолько острыми, что девушки легко пробивают ими кожу на плечах Малкольма, цепляя жестокий аксессуар прямо за живую плоть. Малкольм коротко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, но большего себе не позволяет, даже когда Эйнсли и Ив слегка тянут за металлические руки, проверяя, хорошо ли они держатся. По плечам сбегают первые теплые струйки крови. К счастью, сквозь кожаную мушкетерскую куртку она не проступит. – Последний штрих. Поверх всех прочих аксессуаров девушки защелкивают на Малкольме корсет из металлических ребер – идеально гладких снаружи и покрытых крошечными острыми шипами внутри. Пока они лишь слегка царапают кожу, но Малкольм знает: к вечеру его торс превратится в кровавое месиво. Ив и Эйнсли поправляют корсет, заставляя выступы на нём войти в пазы на металлическом позвоночнике и грудине. Теперь всё вместе представляет собой единое орудие пытки. Единое орудие боли – и удовольствия. Шипы больнее вдавливаются в плоть Малкольма, обдирают кожу там, где она еще осталась, царапают обнаженные мышцы – будто каленым металлом по оголенным нервам. Каждый вздох отзывается новой вспышкой агонии, и Малкольм знает: так будет весь день, до самого конца рождественского маскарада. Но лишь улыбается благодарно: – Прекрасный сюрприз. Спасибо. Изобретенные Эйнсли и Ив пытки всегда восхитительно изощренны. В этом Малкольм видит еще одно доказательство любви – ведь разве того, кто безразличен, станут потчевать столь изысканными, столь потрясающе красивыми страданиями? Он наклоняется за мушкетерской курткой – пальцы металлических рук больнее вгрызаются в плоть; к этому придется привыкнуть. Застегивает ее до самого горла, пряча от посторонних глаз ошейник. Заставляет себя выпрямиться легко и плавно, будто под маскарадным костюмом не скрывается холодный металлический скелет, непрестанно терзающий острыми шипами и без того сожженную горячим воском, иссеченную безжалостными кнутами кожу. – Вот теперь твой костюм готов, – довольно улыбается Эйнсли – вид у нее точно у кошки, налакавшейся сливок и предвкушающей добавку. – Можешь помочь с нашими, – милостиво позволяет Ив, бросив на Малкольма игривый взгляд из-под полуприкрытых век. Малкольм с благоговейной бережностью расчесывает светлые локоны, помогает возлюбленным облачиться в бальные платья и надеть украшения. Нежно целует прохладно-платиновые и тепло-золотистые пряди, что ему щедро позволяют пропускать сквозь пальцы, точно драгоценный водопад. Невесомо касается губами обнаженных плеч и спин, прежде чем аккуратно замкнуть застежки платьев, пряча сокровенные поцелуи от чужих глаз. По спине от малейшего движения текут новые струйки крови, боль уже не взрывается точечно, а плывет сплошным непрекращающимся фоном, но Малкольм чувствует себя таким счастливым, что кружится голова. Обе девушки выбрали для бала образы диснеевских принцесс. Небесно-голубое платье Авроры, открывающее молочную кожу плеч, невероятно идет Ив и чудесно смотрится рядом с нежно-лиловым, с изящной шнуровкой на груди, платьем Рапунцель, в котором счастливо кружится Эйнсли. Украшения Ив – точная копия тех, что в мультфильме. Только на ожерелье и диадеме сияет россыпь лазурных бриллиантов под цвет ее глаз – идея и подарок Эйнсли и Малкольма. Эйнсли же о своей диадеме и вовсе позабыла. Ив, как всегда внимательная к деталям, шепнула об этом на ухо Малкольму – и нежная корона с россыпью изумрудов и лепестками лотоса из горного хрусталя стала для Эйнсли приятным сюрпризом. Со счастливым смехом Ив и Эйнсли коронуют друг друга и поворачиваются к большому зеркалу, любуясь общим отражением. – На фотках будем смотреться – отпад, – улыбается Ив. – Мама придет в восторг, – подмигивает Эйнсли. Глядя на них – бесконечно влюбленных, незамутненно счастливых, потрясающе красивых, – Малкольм думает, что едва ли заслужил такое чудо, как их любовь. И в то же время чувствует ее каждой фиброй души, каждой клеточкой тела, в каждой подаренной ему улыбке, в каждом уколе шипов под мушкетерской курткой, в веселом, таком естественном: – Иди к нам, Мэл! И вот они уже стоят у зеркала втроем. И потрясающе органично смотрятся. И Малкольма снова целуют в щеки с двух сторон, а он обнимает хрупкие плечи, не обращая внимания на то, как рвется от движения кожа его собственных плеч под острыми когтями металлических рук. Ни на что вокруг не обращая внимания, кроме поцелуев и прикосновений возлюбленных.

***

Джессика, по обыкновению занявшая место во главе стола, лучится счастьем. В честь бала-маскарада она примерила образ харизматичной Матушки Готель, и он ей невероятно к лицу. Гил в расшитом камзоле капитана мушкетеров сидит по правую руку от нее, нежно поглаживая ее ладонь и глядя ей в глаза с таким влюбленным видом, что Эйнсли, Ив и Малкольм предпочитают бесшумно остановиться в дверях, заговорщицки переглядываясь, точно сунувшие нос не в свое дело дети, и искренне любуясь этой трогательной картиной. – Ив, милая, а где Софи? – спрашивает Джессика, когда троица всё же обнаруживает себя и садится за стол. – Я думала, она тоже придет, – в ее голос просачивается тревога – слишком непростая история связывает их семьи. – Она сказала, что приедет сразу на бал, – улыбается Ив. И поясняет: – Вместе со своей «плюс один». – О, – Джессика тут же расслабляется, понимающе кивает, – чудесно, значит, там и встретимся. Время течет за непринужденной беседой. Жесткая спинка стула сильнее вдавливает шипы в истерзанную спину Малкольма, но он заставляет себя сохранять выверенно-расслабленную, непринужденную позу. Гил разливает вино. Джессика поднимает бокал и произносит, сияя улыбкой: – За семью. За нас всех. Малкольм протягивает руку, стенки его бокала со звоном соприкасаются с остальными – когти металлической руки под костюмом вгрызаются в плоть с такой силой, что кровь пропитывает подкладку куртки. Ив и Эйнсли бросают на него незаметные цепкие взгляды: будто чувствуют, когда Малкольму больнее всего, и желают видеть, насколько хорошо он с этой болью справляется. Малкольм справляется безупречно. Бал встречает их сиянием рождественских огней. Даже блеск высшего общества кажется в этот вечер мягче, спокойнее. Сегодня все стараются быть добрее, насколько умеют. Многие пришли с детьми – малыши в полном восторге от своих маскарадных костюмов и разрешения не спать до самой полуночи. – Отличая сабля, Эрик, – Малкольм улыбается мальчику в костюме короля. – Правда же, как настоящая! – тот приходит в совершенный восторг – Эрик всегда был заворожен умением Малкольма разбираться в оружии. – Не отличишь, – серьезно кивает Малкольм. – Малкольм! – девочка лет восьми с размаху врезается в него, так что Малкольм едва успевает ее подхватить. Металлический скелет клочьями обдирает кожу, когда он опускается на корточки. – Тебе очень идет это платье, Ванесса, – улыбается Малкольм. – Настоящая принцесса. – Мне тоже нравится, – с забавной важностью отвечает девочка и кружится, демонстрируя образ во всей красе. – Правда, – Ванесса слегка грустнеет, – бабушка говорит, что принцессы не должны баловаться. – А вот и неправда, – лукаво улыбается подошедшая Эйнсли. – Запомни, милая, принцессы могут делать что захотят, – серьезно говорит Ив, подходя вслед за возлюбленной и поправляя крошечную корону на голове Ванессы. Следующими к Малкольму подлетают близнецы Дэвид и Леонард. Стискивают с двух сторон, не давая дышать и больнее вдавливая в его торс металлический терн. Малкольм стоически отвечает на объятия и даже умудряется продолжать улыбаться, пока мальчишки наперебой болтают о бале, бутафорском оружии и рыцарских костюмах. По коротким внимательным взглядам, брошенным на него Эйнсли и Ив, Малкольм понимает: охватившая его тело агония не укрылась от их проницательных глаз. Не потому что он дурно держит лицо, но потому что они знают – и в самом знании этом находят удовольствие. – Он будет прекрасным отцом, – говорит Ив. Вернее, шепчет возлюбленной на ухо, пока они танцуют вальс, – но Малкольм читает по губам, и от этих слов его сердце одновременно сжимается тревожно и наполняется щемящим теплом. – Самым лучшим, – улыбается Эйнсли, бросив нежный взгляд на брата – и тепло заполняет всё его существо, оттеснив на миг даже агонию. Вскоре они находят среди гостей Софи. Ее спутница не нуждается в представлении, и всё же эффект неожиданности производит сильнейший: едва ли кто-то ожидал увидеть на рождественском балу детектива Дэни Пауэлл. – Давно это у них? – шепотом спрашивает Эйнсли, отводя в сторону Ив, успевшую перекинуться несколькими словами с сестрой. – Кажется, с тех пор, как мы все сидели взаперти из-за Эндикотта, – растерянно отзывается Ив. – Дэни тогда отвечала за охрану Софи, и они… видимо, сблизились. Малкольм, – девушка принимает решительный вид, сжимает пальцы на плече возлюбленного – точно поверх когтистой металлической руки, сильнее вдавливая ее в плоть, – ты давно работаешь с Дэни. Мне стоит волноваться за Софи? – Нет, – Малкольм мягко улыбается, его голос звучит ровно и успокаивающе, несмотря на рвущую плечо боль, – Дэни прекрасный человек. Замечательный друг. Она искренняя и точно неспособна на предательство. Думаю, Софи ей очень дорога. Посмотри на них, – он кивает в сторону танцующих вальс девушек. Софи в темном костюме Малефисенты и Дэни в расшитом переливающейся чешуей платье драконицы смотрятся поразительно органично, в совершенстве дополняя друг друга, – и выглядят незамутненно счастливыми. Обе непривычные к высшему свету, сейчас они, кажется, не замечают никого, кроме друг друга. – Вот видишь? – улыбается Эйнсли. – Раз Мэл говорит, что всё будет хорошо, – значит, всё будет хорошо. Он же у нас психолог, – весело подмигивает она. – Идем, я видела, как принесли миндальные пирожные. Эйнсли утягивает Ив к столам, нарочито-небрежно потрепав брата по свободному плечу – изодрав для симметрии его плоть второй металлической рукой, надежно спрятанной под мушкетерским костюмом. Малкольм приглашает на танец Джессику, положенным по этикету легким поклоном вгоняя в свою грудь шипы. Легкая рука матери ложится ему на плечо поверх прячущейся под костюмом металлической кисти – к счастью, сквозь грубую плотную кожу ее не нащупать. Боль растекается по всему корпусу вместе с кровью, стоит начать двигаться. Но танец выходит плавным и стремительным, каким и должен быть вальс. Позже Малкольм приглашает Эйнсли, потом – Ив. Кружит обеих в кровавом вальсе, ни единым вздохом, ни единым движением не выдавая свою агонию. И продолжает читать в их глазах взбудораженное, обжигающее знание. А в их прикосновениях – незаметное для окружающих желание сделать больнее. Сделать – и посмотреть, как он справится. Малкольм лишь мягко улыбается в ответ на боль. Принимает ее, как всегда, с благодарной покорностью. И чувствует, что это принятие заводит его возлюбленных еще сильнее. Металлические рёбра затрудняют дыхание, заставляют жестко держать осанку. Рваные лоскуты, оставшиеся от кожи Малкольма после вчерашней БДСМ-сессии, изодраны шипами. И когда Ив, Эйнсли или Джессика обнимают его в танце, вместе с ними его словно обнимает колючий терновник. Под конец бала к Малкольму снова подбегает Ванесса. Только теперь она, кажется, вот-вот заплачет. – Я не могу найти маму, – говорит девочка, дрожа нижней губой и размазывая по щекам крем от пирожных. Малкольм подхватывает Ванессу на руки, прежде чем она успевает зареветь. (Резкое движение заставляет металлический скелет продрать шипами глубокие рваные борозды на его груди и спине.) И, направляя всё свое красноречие на то, чтобы успокоить и отвлечь девочку, отправляется на поиски миссис Кайл. Пересечь зал с ребенком на руках и металлическим терном под одеждой становится не самой простой задачей, и маму Ванессы Малкольм находит не сразу. Но всё же находит прежде, чем девочка начинает плакать, и передает малышку с рук на руки матери, неловко принимая благодарности. Спустя мгновение на его плечах виснут Эйнсли и Ив. Жесткие металлические руки под мягкими живыми вонзаются в плоть Малкольма почти до самых костей, но он лишь счастливо улыбается и обнимает обеих. Объятия целомудренные, семейные, те, что можно позволить себе при посторонних, но оттого не менее ценные.

***

Чуть опьяневшие от танцев и вина девушки хохоча и почти повиснув на руках возлюбленного вваливаются в квартиру. Малкольм улыбается их беспечному веселью, запирает дверь, помогает обеим снять пальто. С него тут же стаскивают мушкетерскую куртку, обнажая изодранный в лохмотья торс, и Малкольм старается держаться подальше от их бальных платьев, чтобы не испачкать наряды кровью. – Хотите массаж? – предлагает он, когда Ив и Эйнсли с довольным видом плюхаются на диван и откидываются на спинку, прислонившись к плечам друг друга и с трогательной естественностью соприкасаясь висками. – Хотим! – девушки говорят это хором, не сговариваясь, и снова смеются. Малкольм привычно опускается перед ними на колени. Вот оно, его место – у их ног. Не унижение, но честь. Не наказание, но награда. Шипы в который раз вспарывают истерзанную кожу на спине и груди. Крови не во что теперь впитаться, и она струится по его телу, засыхает багровыми потеками, точно алые прожилки в светлом мраморе. Игнорируя боль, Малкольм аккуратно снимает с девушек обувь, бережно обхватывает ладонями узкие девичьи ступни, невесомо целует тонкие щиколотки. Когтистые металлические руки на его плечах глубже распарывают плоть, когда Малкольм склоняется к ногам возлюбленных, и его кровь капает на их кожу, растекается по ней, точно массажное масло, пока он мягко, осторожно разминает их стопы. Металлический скелет вгрызается в плоть при малейшем движении, при каждом вдохе, и Малкольму кажется, на груди и спине кожи уже вовсе не осталось, а беспощадный металл вспарывает мышцы, скребет по костям. Но ни одному своему движению он не позволяет оказаться небрежным или грубоватым, ни одному мускулу на лице не позволяет дрогнуть от раздирающей его тело агонии. Запирает боль как можно глубже, одной лишь нежности давая выход. Малкольм массирует ноги Эйнсли и Ив нежно, никуда не торопясь, готовый с радостью провести вечность коленопреклоненным, облаченным в раздирающий плоть металлический скелет, если только это доставит им удовольствие. Движения его рук плавные, спокойные, пусть каждое и причиняет Малкольму жгучую боль. В касаниях его губ – трепетная нежность и глубокое самозабвенное преклонение. Сплетаясь в его груди с непрекращающимся страданием, они прорастают сквозь его сердце чайными розами, оплетенными обережными кольцами терна. Он омывает их ноги своей кровью, точно жертву богиням принося. Принося всего себя в жертву обеим своим божествам. И соль собственной крови оседает на его губах, когда он, закончив массаж, мягко целует узкие стопы и выпрямляется, по-прежнему стоя на коленях в ожидании нового приказа. – Приготовь ужин, – велит Ив, легонько цепляя босой ногой металлическую руку на плече Малкольма. – Что-нибудь с картошечкой, – мечтательно добавляет Эйнсли, зеркально повторяя движение возлюбленной. Малкольм покорно выпрямляется и приступает к делу. Ив и Эйнсли мешают, то и дело с хихиканьем таская ингредиенты у него из-под носа, словно бы ненароком задевая металлический скелет. Не прижатый курткой, металл звенит о металл, шипы вновь и вновь распарывают и без того в лохмотья изодранную кожу. Малкольм идеально держит осанку, точно вышколенный официант, чтобы стекающая по его груди кровь не попала в еду. Терпеливо добавляет продукты взамен только что нарезанных и моментально утащенных изящными девичьими пальчиками разве что не прямо из-под ножа. Украдкой поглядывает на Эйнсли и Ив – те, уже переодевшись в мягкий домашний велюр и сидя прямо на столе, кормят друг друга с рук кусочками помидора и сладкого перца, смеются и целуются, пачкая друг друга солоновато-сладким красным соком. Наблюдая эту теплую, идиллически-семейную картину, Малкольм почти забывает о боли, выдерживает ее практически машинально, не даря особенным вниманием – гораздо приятнее ему думать о сплетающихся платиновых и золотых волосах, сияющих в рыжеватом свете кухонной лампы, мягко встречающихся девичьих губах и перемазанных в овощном соке пальцах. Малкольм не смеет присоединиться, не смеет вторгнуться в это хрупкое уютное счастье – одна лишь возможность видеть их в этой обнаженной естественности, слышать их смех, готовить для них ужин, просто быть рядом уже кажется бóльшим, чем он заслуживает. Но девушки, верно, считают иначе: когда еда готова, они спрыгивают со стола, освобождая место для тарелок, обвивают руками шею Малкольма, глубже вгоняя металлический терн, и мурлычут с двух сторон: – Спасибо. Пока Ив и Эйнсли вкушают ужин, Малкольм позволяет себе чашку кофе: едва ли в ближайшее время ему предстоит спать. Влюбленно наблюдает, как девушки кормят друг друга крошечными картофелинами в сливочном соусе. Как сцеловывают с губ друг друга горячий крем от шоколадного фондана. Как прислоняются друг к другу, так естественно и уютно, сжимая в тонких пальцах большие кружки ароматного чая и привычно закинув ноги на колени Малкольму. – Я в душ, – Ив поднимается из-за стола, наклоняется, обнимая Эйнсли со спины, невесомо целует ее в шею. Спрашивает игриво: – Составишь компанию? – А то, – лукаво улыбается Эйнсли. Малкольм остается наедине с обжигающими фантазиями, окровавленным металлическим терном и грязной посудой. И то, и другое, и третье принимает с благодарностью. Убирает со стола и загружает посудомойку, каждым движением нещадно обдирая остатки собственной кожи. Со всей возможной аккуратностью, не позволяя крови испачкать простыни, расстилает постель. В награду ему позволено наблюдать, как Эйнсли и Ив, выйдя из душа, откидывают мокрые полотенца и облачаются в мягкие теплые пижамы – тех же оттенков, что их сегодняшние бальные платья. Малкольм ощущает, как пах наливается свинцовой тяжестью возбуждения, но привычно игнорирует собственное нереализованное желание, позволяя ему смешиваться на периферии сознания с почти привычной уже агонией, пускать корни в его сердце наравне с терном боли и чайными розами обожания, прорастать средь них бархатными алыми бутонами. Эйнсли окидывает брата оценивающим взглядом, обменивается с возлюбленной легкими удовлетворенными улыбками и заключает, кивнув на металлический скелет: – Это придется снять. – Иначе спать будет неудобно, – соглашается Ив. И уточняет, выделяя: – Нам. Они снимают металл медленно, позволяя Малкольму ощутить боль во всех ее гранях, рану от каждого шипа прочувствовать. Сначала расстегивают реберный корсет, чуть сдвигают его, чтобы крепления вышли из пазов на металлическом позвоночнике и грудине, – из оставленных шипами ран выступают алые капли крови. Затем плавно вытягивают когти металлических рук, глубоко засевшие в плечах Малкольма – кожа тянется, цепляется за зазубрины на когтях, но он не позволяет себе ни слова жалобы. Лишь дышит коротко и поверхностно сквозь стиснутые зубы, принимая эту сладкую боль, растворяясь в ее обжигающем потоке, но не теряясь в нём – оставаясь собой; быть может, в эти минуты покорного принятия страдания от любимых рук являясь собой куда больше, чем когда-либо. Наконец наступает черед ошейника. Тонкие пальцы аккуратно расстегивают пряжку, шипы медленно, влажно, словно бы нехотя выскальзывают из истерзанной плоти, цепляясь за кожу, будто не желая покидать его тело, расставаться со своей добровольной жертвой. – Потрясающий вид, – одобрительно улыбается Ив. Малкольм старается сфокусировать плывущий от боли взгляд на лицах возлюбленных. В их глазах сияет кровожадное жестокое удовольствие, ради которого он готов раз за разом проходить любые пытки. – Смой кровь, – велит Эйнсли. Какую температуру воды ни сделай, тугие струи душа – точно расплавленный металл на открытую рану. Но Малкольм терпеливо окрашивает в алый воду – холодную, чтобы хоть немного унять кровь – и оттирает уже засохшие багровые потеки. Не мирится с болью, но принимает ее со сладким трепетом в груди, ибо к ней его приговорили те, от чьих рук Малкольму любое страдание дороже вечного блаженства. Плотная черная футболка скрывает раны – Малкольм всё еще боится перепачкать одежду девушек в крови. Ив и Эйнсли привычно устраиваются на его груди, закидывают на него руки и ноги, заставляя возбуждение острее запульсировать в паху. Его нежные полусонные мучительницы… Малкольм знает: во всех языках мира не хватит слов, чтобы выразить, как глубоко и отчаянно он их любит, каким светом и смыслом они наполняют его жизнь. Поэтому просто доказывает всем своим существованием. Эйнсли и Ив вскоре засыпают. Малкольм чувствует, как каждый разрыв кожи на истерзанном торсе пульсирует острой, жгучей болью в такт сердцебиению, точно весь он обратился в сплошную жестокую рану. И в то же время ощущает себя так, точно по его венам бежит, искрясь, чистое, неразбавленное счастье.