Проект: Сердце.

      Тихий Форкс вздрогнул от воя сирен. Столб черного дыма, зловеще извиваясь, поднимался над лесопилкой на окраине города. Это был не просто пожар – настоящая катастрофа, вызванная взрывом цистерн с горючим. Пламя пожирало деревянные постройки с пугающей скоростью, а ветер разносил раскаленные искры на крыши близлежащих домов. Хаос, крики, паника – идеальный фон для нового подвига.       Элис Хейл, в облике хрупкой модницы-человека, оказалась в эпицентре еще до приезда пожарных. Ее карие глаза, казалось, видели сквозь пелену дыма и суматохи. Она не бегала и не кричала, а двигалась точно шахматная фигура, предугадывая каждый шаг.       Ее голос звучал удивительно спокойно и властно, перекрывая рев огня:       «Вы, в желтой куртке! Не туда! Эвакуация через задний двор – ведите людей! Вы двое! Берите одеяло и ловите ребенка из окна второго этажа белого дома – сейчас же! Пожарные! Концентрация на секторе Б, там люди в ловушке!»       Она не командовала, а направляла. Ее предвидение рисовало тысячи нитей возможностей, и она выбирала единственную, где люди оставались в живых. Со стороны она казалась ангелом-хранителем в джинсах и модной куртке, а ее «человеческая» сообразительность и хладнокровие поражали очевидцев. Никто не видел, как ее пальцы слегка подрагивали от невероятной концентрации, как она на долю секунды закрывала глаза, мысленно «перематывая» неудачные сценарии.       Тем временем Джаспер Хейл, также в человеческом обличье, находился в переполненной приемной местной больницы. Тяжелый запах крови, ожогов, паники и дезинфекции ударил ему в ноздри. Его карие глаза сканировали зал с ледяной эффективностью солдата, искусно замаскированной под сосредоточенную заботу.       «Женщина с ожогом руки – шок. Нужен холод, поднять ноги. Старик с переломом ребер – опасность пневмоторакса. Успокоить, ограничить движения. Ребенок в истерике – мать рядом, но сама травмирована…»       Он работал быстро и почти безмолвно. С легкими случаями управлялся мгновенно: накладывал повязку, успокаивал, направлял к медсестре. Пострадавших средней тяжести стабилизировал: останавливал кровотечение, иммобилизовывал перелом, вкалывал обезболивающее, а крошечной порцией своего дара эмпатии усмирял панику и нормализовал давление. Каждого стабилизированного пациента он тут же передавал в поле зрения Карлайла Калена. Тот, как главный хирург Форкса, носился между операционными и приемным покоем; его золотые глаза были сосредоточены, а движения — сверхчеловечески точными, но для окружающих выглядели предельно естественными.       «Карлайл!» — голос Джаспера прозвучал ровно, без тени паники. Он подкатил каталку с мужчиной, у которого была опасная рваная рана на бедре (искусно «стабилизированная» Джаспером, чтобы тот не истек кровью до передачи). «Давление 90 на 60, кровотечение замедлено, в сознании. Готов к операции».       Их взгляды встретились на мгновение. Карлайл кивнул, его взгляд скользнул по Джасперу — по запачканной сажей и кровью рубашке, по искусственным каплям пота на лбу, по идеально сымитированной человеческой усталости в позе. Джаспер почувствовал легкую волну признательности от Карлайла и тут же подавил ответный импульс. Работа. Спектакль.       Так продолжалось часами. Джаспер был тенью Карлайла, его незаменимым ассистентом в приемном покое, предугадывающим нужды, стабилизирующим и передающим. Он все чаще ловил на себе взгляд Карлайла — не только врача к помощнику, но и пробуждающийся личный интерес. Та самая «человеческая» слабость и самоотверженность Джаспера начинали пробивать брешь в вековой отстраненности Карлайла.       Наконец поток раненых схлынул. Критичные больные были в операционных, остальные — под наблюдением. В коридоре больницы воцарилась тяжелая, вымотанная тишина. Джаспер стоял у стены в дальнем, полутемном углу, подальше от посторонних глаз. Его спектакль достиг апогея.       Он медленно сполз по стене, будто у него подкосились ноги от усталости. Его плечи тряслись от искусно сымитированного истощения и шока. Руки — те самые, что только что ловко бинтовали, кололи и успокаивали, — были по локоть в запекшейся крови. Они мелко и беспомощно дрожали. Он уставился на них с притворным оцепенением, будто впервые за несколько часов осознал весь ужас происходящего.       Затем, движением, полным показной, нервной потребности, он полез в карман окровавленных брюк. Достал помятую пачку дорогих сигарет и серебряную зажигалку. Пальцы его отчаянно «тряслись», когда он попытался поднести огонь к кончику сигареты.       В этот момент из ближайшей операционной вышел Карлайл. Он снял окровавленные перчатки, его лицо было бледным от концентрации, но в золотых глазах читалась та же искренняя усталость, что Джаспер так мастерски изображал. И он увидел эту сцену у стены.       Карлайл подошел бесшумно. Джаспер сделал вид, что не замечает его, сосредоточенный на своей трясущейся зажигалке. И вот, прежде чем Джаспер успел наконец поднести огонь к сигарете, длинные, сильные пальцы Карлайла мягко, но неотвратимо вытащили из его дрожащих рук и сигарету, и зажигалку.       Джаспер замер. Затем медленно поднял голову. Его карие глаза, еще секунду назад изображавшие шок и усталость, вспыхнули яростным алым пламенем. Все черты лица застыли, потеряв всякую «человечность».       «Верни, — его голос прозвучал низким, опасным шепотом, вибрация которого заставила бы задрожать любого смертного. Он не двигался, но все его существо излучало угрозу. — Мои вещи. Сейчас же».       Карлайл не отступил. Он сжал зажигалку и сигарету в кулаке, его золотые глаза встретились с алыми без тени страха, но с невероятной уверенностью и спокойствием.       «Нет, — ответил Карлайл, его голос был тихим, но твердым, как сталь. Врач, запрещающий пациенту яд. — Не верну. Ты не можешь. Не сейчас. Не после всего, что сегодня произошло». Его взгляд скользнул по окровавленным рукам Джаспера, по его лицу, где человеческая маска исчезла без следа. «Ты сделал сегодня так много. Слишком много. Тебе нужен покой, а не… это». Он кивнул на сигарету в своей руке.       Между ними повисло тяжелое, наэлектризованное молчание. Алые глаза Джаспера пылали, в них читалась ярость, и… что-то еще, глубоко запрятанное и неуловимое.       Он не сказал больше ни слова. Не стал спорить или угрожать. Он просто двинулся с места. Резко, как разжатая пружина, он оттолкнулся от стены. Его движение было плавным и смертоносным, полностью вампирским, без тени прежней человеческой слабости. Он прошел мимо Карлайла, не взглянув на него, и направился к выходу. Дверь в конце коридора захлопнулась с таким оглушительным хлопком, что задребезжали стекла в рамах.       Карлайл остался стоять один в опустевшем коридоре. В одной руке он сжимал окровавленные перчатки. В другой — помятую сигарету и серебряную зажигалку, все еще хранящую тепло притворно-человеческих пальцев Джаспера. Запах дыма и крови витал в воздухе. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь. На его лице не было осуждения — лишь глубокая озадаченность, профессиональное беспокойство и… пробудившийся, жгучий интерес. Он сжал зажигалку в кулаке еще сильнее.       На улице, за углом больницы, Джаспер прислонился к холодной кирпичной стене. Его алые глаза горели во тьме. Он не стал доставать новую сигарету и зажигалку, лишь сжал кулаки, все еще липкие от чужой крови. Он посмел... посмел отнять...       Он посмел позаботиться! — мысленно поправила его Элис, материализовавшись рядом бесшумной тенью. Ее глаза тоже полыхали алым, но в них светилось торжество. Это был не отказ, братец. Это был захват. Он вступил в игру. По-настоящему. Твоя ярость… она идеальна. Теперь он знает, что скрывается под маской. И он не убежал. Он стоит там и держит твою зажигалку, как трофей. Или как ключ.       Джаспер не ответил. Он смотрел в темноту, чувствуя жгучую смесь унижения и дикого, запретного возбуждения. Карлайл перешел черту. И Джаспер Вольтури теперь не знал, хочет ли он разорвать его на части… или затащить в самые темные уголки своего древнего, голодного сердца.