Проект: Сердце.

      Месяц. Всего тридцать дней понадобилось, чтобы мир Каленов перевернулся с ног на голову. Джаспер и Элис Хейлы не просто стали гостями — они поселились в их доме. Сначала под благовидным предлогом «необходимости безопасности» и их собственного «уязвимого состояния». А потом — просто потому, что их присутствие стало… привычным. Естественным. Правильным.       Первые дни были наполнены настороженностью. Калены держались вместе, не спуская с новичков настороженных взглядов. Розали излучала ледяной скепсис, Эмметт был скорее заинтригован, Эдвард, погруженный в Беллу, всё же с любопытством следил за загадочными «полукровками». Карлайл и Эсми старались изо всех сил быть гостеприимными, но тень сомнения витала в воздухе.       Но Вольтури были мастерами адаптации. И виртуозами обольщения.       Все началось с моды. Элис, с её якобы «даром предвидения трендов» (на деле — знанием, отточенным за столетия), невзначай бросила комплимент сложному фасону платья Розали. Потом «случайно» нашла в интернете винтажное украшение, о котором Розали молча мечтала годы. А затем они вместе со смехом разнесли в пух и прах безвкусный наряд одной из школьниц Форкса. Лед тронулся. Розали, гурман красоты и изящества, обнаружила в Элис не просто спутницу Джаспера, а родственную душу с безупречным вкусом. Их беседы становились всё длиннее, совместные прогулки — всё чаще. Розали всё ворчала, но в её золотых глазах появилось уважение, а затем и нечто большее — восхищение. Элис, искусно играя роль застенчивой, но благодарной подруги, ловила каждый её взгляд, каждую смягчённую интонацию. Она не влюбила в себя Розали — она заставила её влюбиться в саму идею их дружбы, в иллюзию родства душ. Для гордой Розали это было, пожалуй, сильнее любой страсти.       С Эмметтом всё оказалось проще. Он ценил силу, юмор и действие. Начались совместные «тренировки» на заднем дворе, где Элис мастерски изображала упорство и быструю обучаемость, вызывая его заразительный хохот своими «пьяными» выходками. Эмметт стал видеть в ней сестрёнку — весёлую, дерзкую и на удивление крепкую. Его защитнический инстинкт включился на полную мощность. Он стал её самым громким и верным сторонником.       Эсми, сердце дома, стала главной мишенью для мягкого обаяния Элис. Та помогала на кухне, искренне (якобы) восхищалась умением Эсми создавать уют, тихо «делилась» своими «страхами» и «воспоминаниями» о «жутком опекуне». Эсми растаяла, видя в ней травмированного, но доброго ребёнка, нуждающегося в материнской заботе. Карлайл наблюдал, и его профессиональный интерес к их «состоянию» постепенно переплетался с искренней благодарностью за то тепло, которое Элис дарила его жене. Для них она стала… почти дочерью.       С Эдвардом было сложнее — он был слишком умен и слишком сосредоточен на Белле. Но здесь в игру вступил Джаспер. Он «случайно» застал Эдварда за игрой на пианино и «скромно» попросил совета по сложной пьесе. Их разговоры о музыке, литературе, философии — где Джаспер блестяще изображал начитанного, но слегка потерянного юношу, — по-настоящему заинтересовали Эдварда. Он начал видеть в Джаспере не угрозу, а сложную, глубокую личность. Белла, хоть и оставалась настороже после «пьяного» вечера, ценила его спокойную поддержку и то, как он «успокаивал» Эдварда в моменты его чрезмерной тревоги за неё. Джаспер стал для них… надёжным другом.       Эмметт проникся к Джасперу уважением сразу после истории в больнице и «пьяной» доставки Беллы — «Парень хоть и странный, но надёжный!». Розали, видя, как Элис привязана к брату, перенесла часть своего смягчившегося отношения и на него. Особенно после того, как он «героически» спас её любимую розу от «нападения» енота (спектакль, который срежиссировала сама Элис).       Эсми видела его «боль», его «борьбу» с курением (после сцены с шоколадкой Карлайл строго следил, а Джаспер убедительно изображал муки зависимости). Она пекла его любимые (якобы) пироги, тихо подбадривала. Для неё он был сыном, жаждущим исцеления.       А Карлайл… Карлайл был захвачен в плен постепенно и неумолимо. Он наблюдал, как Джаспер «борется» со своей «гибридной» природой, как ловко помогает в больнице (ещё несколько «случайных» катастроф в Форксе предоставили такую возможность), как трогательно заботится о сестре. Врачебная забота медленно, но верно превращалась в глубокую личную вовлечённость. А после той ночи с колыбельной… в душе Карлайла поселилось что-то большее. Что-то тёплое, тревожное и невероятно притягательное. Он видел уже не «полукровку», а загадку, которую страстно желал разгадать. И человека, которому… которому он хотел помогать не из чувства долга, а по велению сердца. Карлайл Кален, верный муж и глава семьи, влюблялся. Медленно, мучительно, но неотвратимо. Он ловил себя на мысли, что его «обиженный» вид вызывает не раздражение, а щемящее желание… утешить. Шоколадкой, ласковым словом, прикосновением.       Утро. Общий завтрак.       Атмосфера в столовой была тёплой, почти по-настоящему семейной. Элис и Розали тихо спорили о выкройке нового платья для Беллы. Эмметт и Джаспер оживлённо обсуждали последний хоккейный матч. Эдвард, улыбаясь, кормил Беллу виноградом. Эсми с материнской улыбкой сидела и вязала шарф. Карлайл сидел во главе стола, наблюдая за этой идиллией, которую они сами и создали.       Его взгляд, словно магнит, притянулся к Джасперу. Тот поймал его взгляд и… нарочито медленно, с немым вызовом в тёмно-карих глазах, потянулся к карману, где когда-то лежали сигареты. Карман был пуст. Джаспер сделал вид, что ищет, не найдя, поднял глаза на Карлайла и… надул щёки. Обиженно. По-детски.       Раньше Карлайл бы нахмурился. Сказал бы что-то вроде: «Джаспер, не начинай». Но сейчас… сейчас он поймал себя на том, что уголки его губ дрогнули в непроизвольной, тёплой улыбке. Молча он встал, подошёл к шкафу, где хранились его «секретные запасы», и достал оттуда не лекарство, а большую, роскошную плитку швейцарского шоколада с миндалём. Твёрдым жестом он положил её перед Джаспером.       «Шоколад», — произнёс он просто, но в его голосе звучала целая вселенная смыслов: Я помню. Мне не всё равно. Ты получишь то, что полезно. И то, что ты любишь, даже если ты ворчишь.       Джаспер посмотрел на шоколад, потом — на Карлайла. Его карие глаза сверкнули — не алым отсветом, а искоркой настоящего, не срежиссированного торжества. Он больше не надувал щёки. Он взял плитку, его пальцы слегка сжали её, и он кивнул. В уголке его губ дрогнуло что-то, почти похожее на искреннюю улыбку. Не холодную, не расчетливую. Почти… благодарную.       Элис поймала взгляд брата через стол. Мысленно она сияла: «Он твой, Джаз. Полностью. Его сердце, его разум… всё».       Джаспер отломил квадратик шоколада, чувствуя, как его сладость тает на языке. Да, Карлайл был его. Весь этот дом, вся эта семья была теперь их. Легенда работала безупречно. Они стали самой желанной и любимой частью этой семьи. Их победа была сладка. Почти так же сладка, как этот шоколад.