Притворись моим завтра

      Чимин неловко чешет шею, когда декан Мин буравит его настолько недовольным взглядом, какие только существуют во вселенной. Декан скрещивает руки на груди, откидывается на спинку своего мягкого рабочего кресла, и Чимину становится совсем уж неловко. Причина неловкости — совершенно ту не испытывающий альфа, сидящий рядом и улыбающийся так, словно сорвал джек-пот. Альфа, снова вернувшийся в их университет.       — Меня немного напрягает тот факт, что вы, студент Чон, по три раза на неделе исключаетесь из учебного заведения и поступаете опять, — цедит декан, сжигая их взглядами, но Чонгуку, кажется, абсолютно наплевать.       Чимин прочищает горло, сцепляя пальцы в замок вокруг собственного колена и виновато глядя на Юнги.       — Это, думаю, скорее моя вина, чем его. — Декан ястребом теперь вновь уставляется на Чимина, вынуждая выпрямить до предела спину, и у того на шее дыбом встают волосы. — Это очень давняя и запутанная история…       — Предпочитаю один раз потратить время и послушать её, чем на постоянной основе сталкиваться с непониманием ваших действий. — Юнги отвлекается ненадолго от разговора с Чимином, когда в дверь его кабинета стучат.       — Декан, — влетает один из профильных преподавателей, едва не заливаясь слезами и дрожа, — он снова!.. Прошу вас настоятельно хоть что-то сделать с этим студентом! Он невыносим! Не встречал более наглого и беспардонного альфы за все годы преподавания, он срывает каждое занятие!.. — Пожилой омега утирает глаза, а декан устало поднимается с места и подходит к нему уже с салфеткой, зажатой между пальцев.       Чимин внимательно следит за Юнги, видя, что его сегодняшний лимит нервов уже опасно балансирует на границе физических возможностей.       — Снова Ким Тэхён? — с утомлением интересуется декан, и преподаватель кивает. — Велите ему явиться ко мне. Поговорю.       — Разве вы не понимаете, что ему глубоко плевать?! — вскрикивает преподаватель, а Чимин вздыхает — тоже сталкивался с этим студентом. Порой от общения с ним складывается впечатление, что молодому альфе попросту нравится попадать к декану на выговор и получать нагоняи. Но вышвырнуть его из университета Юнги почему-то не рискует.       — Позовите, — настаивает декан и подталкивает преподавателя к выходу из своего пространства, чтобы следом вернуться к Чимину и его неловкости.       Омеге приходится уклончиво обо всём поведать: об истинности, слегка коснувшись трудностей во взаимоотношениях, о чудесном возвращении Чонгука и их проблемах, которые наконец разрешились.       Юнги потирает двумя пальцами переносицу.       — Теперь мне хоть немного стало понятно происходящее, похожее на дурдом, — выдыхает он, а Чонгук расслабленно потягивается, отчего получает тычок от Чимина в рёбра из-за неподобающего и расхлябанного поведения. — Что же, не стану чинить вам препятствий. Студент Чон ещё официально не был до конца отчислен, так что… Но! — Юнги строго глядит на Чонгука, а тому хоть бы хны. — Никаких лобзаний и открытых отношений в стенах университета, понятно? Даже если кто-то будет знать о вас, попрошу воздержаться от демонстрации данного факта.       — Конечно, декан, — выдыхает серьёзно Чимин, поправляя манжеты шоколадной блузки, — об ином и речи не шло.       Омега испытывающе переводит прищуренный взгляд в сторону Чонгука, а тот не реагирует, отчего Чимину приходится ущипнуть его за бедро, привлекая внимание.       — Да, естественно. — Улыбается во все тридцать два Чонгук, моргая и приходя в себя от скуки, в состояние которой впал.       — Ладно, ступайте, — машет декан с ещё большей усталостью, чем прежде, откидываясь на спинку кресла, — мне с ещё одной проблемой на ножках разбираться.       Чимин кивает и, попрощавшись, утаскивает Чонгука прочь из кабинета своего непосредственного начальства, держа за запястье, однако, стоит им оказаться в приёмной, спохватившись, отпускает чужую руку. Оба застывают, едва ли не задерживая выдохи, друг напротив друга, как вдруг мимо в сопровождении того самого плачущего преподавателя проходит с вальяжным и крайне довольным видом высокий и молодой альфа с копной пушистых каштановых кудряшек. Его победоносный вид вызывает у Чимина недоумение, когда, игнорируя надорванные возмущения пожилого профессора, он с видом любимца судьбы, с широкой квадратной улыбкой входит в кабинет декана, у которого (как успевает заметить в щель приоткрывшейся створки Чимин) уже немножко дёргается глаз.       — Хён, — тихо зовёт Чонгук, отвлекая от созерцания этой картины, и Чимин поворачивается к альфе.       Внутри от взгляда на него всё встревоживается. Вернувшись из Лондона вместе, они долго не могли понять, как им быть дальше. Точнее, у Чонгука был заготовленный план их скорой свадьбы, который Чимин сразу же безосновательно (по обиженному мнению альфы) отмёл.       — Что, Чонгук-а? — так же негромко спрашивает омега, когда они уже вышагивают по коридору сторону своих аудиторий.       — Хо-хён, конечно же, уже всё рассказал родителям, — поясняет Чонгук, не прикасаясь к Чимину открыто, но будто бы случайно задевая ребро его ладони кончиками пальцев, никак не в силах удержаться от получения тактильного контакта. Чимин взволнованно вперивается в альфу взглядом. — И они… ну, на ужин приглашают. Говорят: как это так, столько лет прошло, пора бы тогда уже официально пригласить, понимаешь?..       Встретиться с родителями Чонгука. Что он им скажет? Тогда омега обошёлся с четой Чон довольно грубо, отшвырнув их прочь даже с желанием помочь, поддержать и искренними извинениями. Они тоже ни в чём не были виноваты, даже в том, что начались тяжбы с судами. Правоохранительные органы страны устроены так, что если тяжёлое преступление связано с малолетними, там не имеет роли даже мнение опекунов пострадавшей стороны — под суд идут виновные по таким статьям, вне зависимости от условностей. Чимину многого стоило добиться признания себя невиновным, и… родители альфы делали всё, чтобы это случилось, с помощью своих показаний. Он долгое время не желал никак пересекаться с этой семьёй… однако теперь, когда между ними с Чонгуком прояснились отношения, не стоит более избегать разговора.       Отношения. С Чонгуком. Думал ли он пару месяцев назад о том, что вариация подобного сложения звуков и букв вообще имеет право на существование? Омега внутри ластится, стелется ковриком перед альфой, всё ещё немного обиженно скалясь на Чимина, слишком долго её мучившего. Чимин тоже поднимает карий взгляд на альфу, который, видно, с трудом удерживается от желания к омеге прикоснуться. И Чимин… закусывает губу, ощущая это почти витающими в воздухе между ними терпкими чаинками.       — Конечно, — тихо проговаривает он, поведя плечами и сбрасывая чужой морок очарования. Всё-таки они в стенах университета. — Я… приду.       — Это будет прямо семейный ужин. — Тут же расслабленно улыбается Чонгук, и его улыбка кажется чуть ярче солнца, бросающего снопы света прямиком в окно, ореолом охватывающего копну красивых тёмных волос. Сердце Чимина принимается стучать чуть более учащённо от его вида.       — Хорошо. — Продолжая строить невозмутимость, у которой всё внутри сжимается перед взрывом вселенной, Чимин шагает в сторону кабинета, где ожидают студенты.       — А на свидание пойдём? — шепчет Чонгук, хитро-хитро улыбаясь и видя, как краснеют чиминовы кончики ушей.       — Пойдём, пойдём, — смущённо прокашливается омега, искоса на него поглядывая. — Только не верещи на весь университет!       — Ну ладно, а я хотел... — Прыскает альфа, идя вперёд спиной, чтобы иметь возможность смотреть на Чимина. Занятие давно уже началось, и коридоры пустынны и тихи. — Хён, — снова зовёт Чонгук.       Так вкрадчиво, вкладывая радостную нежность и моментально меняясь в лице, сбрасывая шкодливость хитреца и становясь взволнованным и до того трогательным, что Чимину хочется спрятать лицо в ладонях.       — Что, студент Чон? — нарочито строго, дабы сбросить вуаль собственных бушующих эмоций за чопорностью, спрашивает Чимин.       — Ты метку… ну, не закрыл. — Хлопает Чонгук глазами, сверкающими какой-то тайной и ему одному известной надеждой.       Чимин поднимает руку и кончиками пальцев дотрагивается до следа чонгуковых зубов на задней стороне шеи.       — Нет ведь смысла больше скрывать? — Покашливает омега, стискивая губы. — Я не вижу, по крайней мере, раз мы… ну…       — Встречаемся, — хитренько и крайне довольно подсказывает Чонгук, за что зарабатывает сердито-смущённый чиминов взгляд.       — Да, потому что мы встречаемся, потому что ты мой истинный альфа, я не вижу объективных причин больше скрывать это.       — Только поэтому? — Склоняет Чонгук голову вбок, прожигая пристальностью своего внимания. Уши сильнее алеют и принимаются гореть, пока Чимин снизу глядит на него.       Это факт того, что Чимин признал — он принадлежит Чонгуку. Омега — его, полностью и бесповоротно. То, что так долго раздражало его, то, что вызывало отторжение и нервозность. То, за что он так рьяно отчитывал своих студентов, — проявление привязанности, чувств — глубоких и решительных. То, в чём на самом-то деле, Чимин поистине нуждался, — в опоре, в любви и лекарстве от удушливого одиночества, в своём альфе, — выбирается смущённо из его нутра вместе с ликующей волчицей, которую понемногу перестают сдерживать. Это лишь маленький шаг приближения к Чонгуку со стороны Чимина, крохотное движение навстречу, вынуждающее альфье лицо просиять.       Чимин раздражался не из-за своих принципов. Только сейчас приходит осознание того, что Чимин завидовал, лишённый того же. Потому, неловко почесав метку, почти не скрытую блузкой с довольно открытыми плечами, которую он наконец может носить, тихо замирает напротив Чонгука.       — Иди-ка ты на занятия, Чонгук-а. — Скованно отмахивается от него Чимин, слишком сильно смущается и пока ещё не стопроцентно готов ко всему урагану по имени Чон Чонгук, захватывающему его, как девочку из сказки про Изумрудный город.       — Ну хё-ён, — канючит шёпотом Чонгук. Чимин нетерпеливо на него смотрит, несколько раз моргает и…       Обернувшись по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии случайных наблюдателей, притягивает за ворот к себе поближе, настолько, что вновь появляется возможность увидеть очаровательные крапинки в чонгуковых глазах. А после торопливо, горячо и с судорожным выдохом целует альфу в уголок губ, поскорее отстраняясь, лишь бы не поймали. Грудь так обжигает адреналином, что Чимин нервно смеётся — словно мальчишка, который совершил шалость.       — Я тебя люблю и не хочу больше… ничего скрывать, — взволнованно шепчет Чимин, вынуждая Чонгука почти растечься по напольному покрытию коридора. Взгляд альфы замасливается, лицо становится непроницаемым, а дышать тот забывает.       — Люблю тебя, — хрипит Чонгук, схватив руку Чимина на мгновение и прижав к своей груди в районе сердца. Чимин почти весь становится огромной мурашкой от их контакта, вздрагивает, проходясь кончиками пальцев по одежде альфы.       — Иди уже на занятия, — просит Чимин, зажмуриваясь. Потому что с каждой секундой они, кажется, оба сходят с ума.       Чонгук так и покидает омегу, идя спиной вперёд, прижимает смуглые пальцы к изогнутым в мечтательной улыбке губам и шлёт пылкий воздушный поцелуй, почти ощутимый омегой на шее и щеках. Паршивка внутри на пару с чиминовым сердцем почему-то растекается сиропом по внутренностям, заставляя пуще смущаться.

♡♡♡

      Ещё не все деревья покрылись следами осенней ржавчины, так что интересно наблюдать за проблесками рыжего среди по-прежнему зелёной листвы, когда вскидываешь голову. Лавочка нагрелась от солнца, но воздух уже довольно прохладный, так что Чимин ёжится в ветровке. И всё же время летит с ужасающей скоростью, даже если думается изредка, что тянется улиточным шагом.       Родители Чонгука ненадолго уехали из города по делам, и ужин в семье Чон отложили до лучшего момента. А освободившееся время, которое в завертевшейся кутерьмой жизни пролетает, оставляя за собой лишь бережно хранимые воспоминания, они тратят на познание, как ни странно, альфы.       Первое свидание оказалось неловким, но тёплым. Чимину всё ещё трудно было привыкнуть к тому, что Чонгук действительно взрослый и действительно его, потому ощущал он себя странно. Со вторым дело пошло лучше.       Чонгук, уверенный в том, что обоснуется здесь надолго, нашёл клуб по лакроссу и стал туда ходить, вскоре они будут играть на городском стадионе против команды одного из столичных университетов. Чимин, которому было интересно посмотреть на альфу в такой обстановке, пришёл на тренировку, и теперь почему-то не пропускает ни одной. То, как мокрый от пота и разрумянившийся от активности Чонгук с прилипшей к вычерченному тренировками торсу футболкой после окончания или в отведённых на передышку промежутках, подлетает к нему, чтобы принять бутылку с водой и украсть касание или поцелуй, стоит часов наблюдения за его занятиями, пусть Чимин в этом открыто не признается.       Пока в ухе льётся мелодия из проводного наушника — альфа говорит, что в них больше атмосферы, чем в беспроводных, да и Чимину кажется, что это повод сесть друг к другу как можно ближе, — омега наблюдает за шелестом крон, у которых цвета меняет начало осени, а Чонгук дописывает проект, устроив на коленях ноутбук.       — Не думал никогда, что ты вырастешь таким прилежным студентом. — Внезапно словив себя на желании упереться подбородком в крепкое плечо, Чимин ему не противится, и его тут же укутывает терпким вяжущим ароматом чая.       Так спокойно. Так тепло. И пусть они ещё не дошли до той стадии избавления одиночества, чтобы просыпаться по утрам в одной постели, Чимин ощущает, что рядом с Чонгуком посторонние мысли покидают его сознание. Альфа вернулся в ту же съёмную квартиру напротив, пока не настаивая на совместной жизни, ведь им обоим необходимо исследовать повзрослевших и изменившихся друг друга, вместо этого прощупывая почву и отдавая предпочтение свиданиям и тихим, сорванных украдкой обжиманиям по всем возможным углам. Чимину думается, что в этом есть своя прелесть — такая же, как в стареньких проводных наушниках, — в познании друг друга вне зависимости от того, что уже оба предназначены один второму. В этом есть спокойствие выбора, ведь Чимин сам выбрал Чонгука, а тот омеге подобный шанс предоставил.       И в этот раз всё будет размеренно и неторопливо, как если бы они встретились случайно в университете и ощутили не просто природную тягу, а словно обычные люди, влюбившиеся по собственной воле, но не так, как случилось десять лет назад.       — Можешь посчитать меня зубрилой. — Прыскает альфа, косясь на устроившего щёку на его плече Чимина.       — Что в корне не вяжется с твоим внешним видом.       — А что, по-твоему, красивые альфы не могут быть умными? — Сощуривается Чонгук, приближаясь к его носу и утыкаясь в чиминов кончиком.       — Я вообще-то не говорил, что ты красивый! — Смущается тот, щёлкая по щеке альфы пальцами.       — Да? А вот ты красивый. Сногсшибательно красивый.       Чонгук возвращает взгляд к экрану ноутбука, а Чимин за ним наблюдает. Ну конечно, омега лукавил. Чонгук невероятно притягательный, не просто внешне, а своей упрямостью и харизмой взвивающий все чувства на максимум да ломающий переключатель так, что не сбавишь обороты. Однако гораздо сильнее в душу западает та его сторона затаённой нежности и спокойствия, которые Чимин успел познать за прошедшие недели и впервые увидеть в ночи Нового Орлеана, когда они танцевали вблизи панорамных окон.       — Чонгук-а, — зовёт омега негромко, и альфа к нему поворачивается, уставившись своими хитрыми глазищами, от которых спирает в глотке дыхание. — Ты невероятно красив.       И это Чимин имеет в виду даже не столь внешние показатели, которые, бесспорно, на высоте, и Чонгук об этом осведомлён совершенно прекрасно и давно, — это Чимин имеет в виду красоту глубокую, гораздо глубже той, которую позволено видеть окружающим. Ту, что не сразу удалось разглядеть ему самому в том числе.       — Я знаю. — Лукаво ухмыляется альфа, явно довольный собой, и Чимин, возмущённо надувшись, тычет его пальцами между рёбер, досадливо на чью-то наглость дуя губы.       — На комплименты говорят «спасибо», мелкий паршивец!       — Это вообще-то констатация факта! — Смеётся громко Чонгук, чем вызывает в Чимине ответную улыбку, сопровождающуюся мягким взмахом ресниц. Наушники выпали из ушных раковин и повисли у них на плечах, ноутбук оказывается отставлен на край лавочки, а чонгуково лицо зажато в ладонях Чимина.       — Хён, — ласково, вызывая трепет внутри омеги и просящие подвывания зверюги быть ещё ближе и собирать эту ласку второпях, зовёт его Чонгук, — а по универу слухи ходят.       — Какие же? — хмыкает Чимин.       — Что ты со студентом встречаешься.       — Ну и пусть ходят, — невозмутимо проговаривает Чимин. — Декан не против, знаешь ли. Как походят, так и устанут бродить.       — Хён, а ты замуж за этого студента выйдешь?       Чонгук спрашивает на регулярной основе, будто бы коснувшись темы невзначай, но Чимин ещё пока к столь серьёзному шагу не готов, пусть всем нутром и ощущает, что их непростая история именно этим и окончится.       — Ты там дописал? — отвлекает его Чимин, видя тут же, как сходятся чонгуковы брови на переносице.       — Чимин, у тебя не выйдет всё время избегать этого вопроса!       — Давай сперва познакомимся с твоими родителями.       — Но вы знакомы!       — Формально, мы знакомы были, — давит Чимин, — как репетитор и его работодатели. Десять лет назад. — Чонгук недовольно закатывает глаза и сползает по лавке, издавая булькающие звуки возмущения. — Надо теперь в другом формате познакомиться.       Чонгук дуется. Он в силу пылкости характера не совсем понимает, что Чимина останавливает. Если у них всё хорошо, если наконец-то они входят в постоянство гармонии отношений между альфой и омегой, пусть Чимин и осторожничает, по шажочкам ко всему привыкая и пригорая к Чонгуку каждым проведённым вместе днём.       — Хей, — снова омега обращает чонгуково внимание на себя, обхватив за лицо ладонями и вынуждая на себя смотреть, — всё в порядке очереди. Сперва ужин с семьёй. А потом по мере течения жизни. Куда ты так торопишься?..       Чонгук всё ещё дуется, и Чимин, вспыхнув от его мордашки, тянется к губам. Знает, что альфа не устоит перед этим, и обида окажется мимолётной, что это пока не серьёзно, что не ранит. Чимин ведь… не отказывает совсем. Просто не хочет торопиться и сразу обухом лететь в омут семейной жизни. Он целует Чонгука в губы с тихим чмоком, сразу же внутренне вспыхивая от этого касания. Лёгкое и невинное, оно альфу не устраивает — Чонгук обхватывает Чимина за затылок и притягивает снова, углубляя поцелуй, проскальзывая в рот омеги языком, отчего ноги тут же становятся ватными и дрожащими.       Чего-чего, а вот пылкости и притяжения Чонгуку не отнять, каждое прикосновение к Чимину вызывает у того однозначные и направленные в одну только колею желания, до исполнения которых они пока тоже не дошли. Но Чимин хочет, просто не спонтанно, а как-то… по-особенному. Потому что знает — у Чонгука никого, кроме Чимина, не было и не будет. И хочется сделать всё правильно, не наобум, пусть альфа твердит, что это не столь важно.       — Они прилетают послезавтра, — шепчет в губы Чимину он, тоже явно заводясь и поглаживая коленку омеги пальцами, отчего у того ток в голове бьётся импульсами по нервным окончаниям, сбивая с нормы дыхание.       — Но послезавтра у тебя матч, — невнятно и опьянённо выдыхает Чимин, тянется за поцелуем, почти не осознавая себя.       — Ты ведь придёшь?       — Ты ещё спрашиваешь? — Изгибает омега бровь. — Приду. На каждый, сколько бы их ни было.       Лицо Чонгука влюблённо сияет, и Чимин дёргает его за кончик одной тёмной прядки, прикусывая губу.       — Вот после матча и рванём! — Весело чмокает он Чимина в кончик носа, а тому чудится, будто скоро растает сладкой жижей от такого входящего в постоянство контакта. Сладко так, что сушит горло, но это отнюдь не неприятно. — Будет Хо-хён, так что готовь свои уши к его безостановочной болтовне и миллиарду вопросов.       Чимин тихо смеётся, поднимая наушник и засовывая его Чонгуку в ухо, чтобы после так же поступить со своим. Уткнувшись в грудь альфы, он наконец не ощущает себя разрушенным, одиноким и несчастным. От этого остались лишь отголоски, которые не вытравишь, вот только, к сожалению, отчасти в своём несчастье Чимин был виновен сам, потому сейчас, как только появился шанс это исправить, он не намерен сожалеть слишком сильно. Не сожалеть вовсе тоже не способен, однако запах крепкого чёрного чая, исходящий от смуглой шеи Чонгука, оберегает его, как и положено альфе.       Намджун был прав — Чимин выбирал не между несправедливостью и свободой. Он выбирал между любовью и эгоизмом. И, думается, выбрал правильно, особенно когда может прижаться щекой к чужой груди и наконец ощутить спокойствие в ладонях Чонгука, поглаживающих его по плечам и спине.

♡♡♡

      Слишком велико волнение. И вроде бы Чимин взрослый человек, и вроде бы всё должно быть хорошо, и оделся он прилично (читай, безупречно, он четыре часа раздумывал), и ничего не предвещает беды, но это семья Чонгука, а у них никогда не проходит всё чрезмерно просто, и Чимин волнуется так, что его начинает подташнивать. Он сидит в машине и ждёт, пока настанет неминуемый момент его выхода. Не то чтобы какого-то эффектного, обычного, быть может, сопровождаемого тем, что запнётся. И от этого даже хуже. Чимин сглатывает увеличившуюся в объёме слюну и жмурится, когда Чонгук открывает ему пассажирскую дверцу очаровательным галантным движением.       — Ну ты чего так напрягся? — Волнуется альфа скорее за состояние Чимина — обычно бойкого и решительного, но в вопросах, касающихся Чонгука, внезапно начинающего пародировать желе. — Это не какой-то там официоз или приём, не придумывай себе только ничего. Обычный семейный ужин! — силится Чонгук его поддержать и обнадёжить.       Обычные семейные посиделки в таких чёртовых загородных особняках не проводятся. Ну, Чимин, по крайней мере, не встречал. Потому, тяжело сглотнув, хватается за руку Чонгука и стискивает её так, что альфа слегка сморщивается.       — Тебе не о чем переживать, поверь, они волнуются больше раза в три.       И ведь повод у каждого из них действительно есть: эта вся сумятица, тянущаяся десять уже лет огромным коллективным клубком травмы и переживаний, никак их не отпустит, хотя они и начали идти мелкими шажками к преодолению. А это ведь ещё родители Чимина не в курсе событий, просто омега, как уже взрослый человек, имеет право не отчитываться перед ними о каждом движении (на самом деле: банально боится родительской реакции и волнуется за папино слабое сердце, потому что они пережили так же много, как и он сам).       — Да всё хорошо, — и нет, ничерта не хорошо, ведь голос чиминов дрожит, как будто Чонгук не к себе домой его ведёт, а трясёт, схватив за шкирку.       Чонгук смотрит сочувственно, поглаживает по пальцам, а Чимин молится, чтобы вечер не превратился в катастрофу.       Особняк красивый не только снаружи — внутри он просто невероятный. В приятном современном стиле, никакой броскости — всё удобно и приспособлено к жизни. Нет ни следа вычурности, но отчётливо видна состоятельность семьи. При этом — повсюду детские фотографии Хосока и Чонгука, какие-то мелкие полароиды, брошенная Чонгуком обувь прямо посреди прихожей зоны. Разукрашенные вазы ручной работы составлены уютным рядком в гостиной, которую они проходят, чтобы оказаться в столовой. Чимин чувствует, что его желудок ссыхается до состояния сморщенного изюма, упавшего за кухонный гарнитур и там забытого до капитального ремонта. Слюны становится всё больше, и тошнота подкатывает к горлу, но Чимин держится из последних сил, вцепившись в Чонгука, будто омеге не тридцать с хвостиком, а едва перевалило за двадцать, и он пришёл знакомиться с семьёй парня. И пусть они все уже давно друг друга знают, пусть судьба их с Чонгуком уже совершенно точно предрешена.       — Чимин, — так серьёзно обращается к нему Чонгук, обернувшись, что у Чимина пот холодный по телу струится, — прекрати так волноваться. Иначе…       — А что хуже-то? — дёрганно спрашивает омега, и альфа обхватывает его лицо, чтобы звонко поцеловать в губы. Привычно обдаёт спокойствием, будто в вечера, когда, зажигая свечи, сидишь, кутаясь в пушистый плед с чашкой горячего чая, а за пределами дома — собачий холод, но тебя это мало волнует.       — Иначе я буду ставить тебя в неловкое положение весь вечер. — Улыбается альфа, и Чимин по-дурацки млеет от его улыбки, ощущая себя полнейшим идиотом.       Так быстро, оказывается, в ком-то можно потеряться, если себя не сдерживать и не ограничивать в движениях. Чонгук оказался полночным лесом, и Чимин утратил прежнюю тропинку, едва зайдя за первое таинственное дерево.       — Да и так бы ты это делал.       — Всё. Будет. Хорошо, — чётко Чонгук проговаривает, глядя ему в глаза. — Тебе не о чем тревожиться.       И Чонгуку, несмотря на то, что он гораздо младше, что они всего ничего как отошли от драматической части их взаимоотношений, хочется верить и доверять. Потому что он, пусть иногда ведёт себя как мелкий пройдоха, но наедине с Чимином метаморфируется очаровательным образом в большого ленивого кота, то и дело норовящего замурлыкать. Чимин любит больших, ленивых и пушистых засранцев, чесать их за пузо (Чонгук тоже любит, когда ему чешут, гладят и никогда не сопротивляется).       — И чего это вы тут встали? — разносится за спинами, старший брат Чонгука, оказывается, наблюдает за ними. Сжатое чиминово лицо в ладонях альфы трагически искажается при виде красивых тарелок в руках другого омеги. — Там у папы скоро инфаркт от переживаний случится, шуруйте за стол.       У Чимина, признаться, тоже.       Говорят, альфы выбирают партнёров, похожих на своих отцов-омег. Наверняка Чимина Чонгук выбрал из-за схожести тоже (хотя бы в плане тревожности).       Шеин едва не роняет миску с салатом, завидев Чимина, воинственно выпрямившего плечи и поклявшегося не ударить в грязь лицом. Десять лет отпечатались морщинками в уголках глаз и редкими седыми волосами, и Чимин опускает глаза, а вся борьба испаряется из организма.       Папа Чонгука даже не глядит на мужа, одетого в лёгкую светлую рубашку и подхватившего выроненную миску с несчастным салатом, когда Шеин нервно вытирает руки, так внезапно вспотевшие, о лёгкие фиолетовые брюки, губы поджимают оба.       — Чимин-а, мы очень рады тебя видеть, — нервно, с натугой от волнения произносит чонгуков родитель.       — Спасибо, что пригласили к ужину. — Вся эта формальность общения и поклон перед старшими вынуждают нервничать ещё сильнее.       Пока Чимин не замечает, как Намджун выскальзывает из арочного дверного проёма, неся обхваченный ладонями в цветастых прихватках противень с запечённой курицей в яблоках.       — О, Чимин!       — Ты тут? — Округляет глаза омега, переводя взгляд с Хосока на Намджуна, которые на кухне дома родителей чувствуют себя довольно-таки… гармонично и привычно.       — Да, — чешет альфа затылок и улыбается. — Сюрприз!       Чимин кивает, всё ещё слишком сильно шокированный этим вечером в принципе.       — Ну сядьте вы уже, ей-богу. — Всплескивает руками Хосок, глядя, как все истуканами замерли вокруг большого тёмного стола с обилием разномастной — и традиционной, и европейской — еды. — У нас скоро салат стухнет от вашего напряжения.       — Да-да, конечно, — спохватывается Шеин и принимается мельтешить вокруг приборов. — Садитесь, скорее!       Отец Чонгука — Чон Чжиён — скрытно (по его собственному мнению) отхлёбывает виски из графина, что единственным выдаёт его волнение. Чонгук закатывает в сторону старшего брата глаза и тащит Чимина к стульям, хотя тот сам отчасти похож на клятый стул своим одеревенением от переживаний. Обстановка за столом… натянутая. Каждый, будто шагая по минному полю, боится сказать что-то не то, и Хосок от этого выглядит взвинченным.       — Если никто не собирается говорить, я скажу: когда мы будем планировать свадьбу? — Чимин в мгновение ока бледнеет так стремительно, что салат всё же грозится стухнуть, несмотря на старания Шеина.       — Хён, у тебя есть глазомер? Или ещё какая мера исчисления, подсказывающая, когда пора замолчать? — Чонгук выдаёт это будничным скучающим тоном, но видно, что он тоже ощутимо напрягся.       — Ты озверел, что ли, плесень мелкая? — Вспыхивает Хосок, сидя напротив Чонгука, рядом с молчаливо жующим многострадальный салат Намджуном. Они с Чимином понимающе переглядываются.       И лишь намджунова тёплая ладонь, лёгшая на кулак Хосока, уже готового отвесить справедливых братских люлей одному наглому и бессовестному младшему, останавливает семейный ужин от экзекуции. Намджун кажется непоколебимым изваянием, пережёвывающим салат и не чувствующим ни грамма неловкости и неудобства.       — Зачем ты заводишь такие разговоры? Чимин только пришёл первый раз к нам! — Цокает Чонгук языком. — Когда-нибудь твоей беспардонности должен настать капут.       — Я тебе сейчас капут сделаю, — фырчит Хосок, но уже не так агрессивно, потому что Намджун берёт его за руку, откладывая вилку подальше, и у омеги не остаётся иного выхода, кроме как влюблённо похлопать в сторону альфы глазами.       Не врут, говоря, что противоположности притягиваются: спокойный, довольно молчаливый Намджун шикарно оттеняет яркую искорку хосокова характера, слишком буйную и активную.       — Чонгук, Хосок. Вам не стыдно? — начинает Шеин сдержанно, хотя Чимину кажется, что он-то и заправляет делами импульсивности этой семьи и является главным на раздаче родительских указаний. Потому что Чжиён всё ещё притворяется, будто никто не замечает его пустеющего графина с виски. — У нас гости. Чимин впервые тут, Намджун пришёл не за тем, чтобы слушать склоки, а вы устраиваете словесные баталии! Я не для того вас по университетам расталкивал, чтобы вы соревновались в остроте своих колкостей!       — А почему он решил, что на нём свет клином сошёлся, если замуж выхожу я? — возмущается Хосок, и Намджун безбожно краснеет, отвернувшись.       Чиминово лицо вытягивается в изумлении, но друг молчит и не смотрит. Вот так сюрприз.       — Ты с Намджуном сколько знаком? Полтора месяца? — тут же взвивается Чонгук, и Чимин посматривает на него, едва сдерживая хохот от нахохлившегося вида. — Ты почему так быстро замуж выскакиваешь?       Завязывается новая братская перепалка, в которой Чонгук возмущается, а Хосок — возмущается его наглости втрое больше, Намджун отвлекается на еду, будто происходящее в порядке вещей, а Чжиён опустошает графинчик с виски. И только Шеин закрывает лицо рукой, испытывая нечто сродни стыда за происходящее.       Пока всю эту вакханалию не прерывает тихий смех Чимина, у которого не осталось сил сдерживаться от всего этого… оказывается, очаровательного беспорядка семейной кутерьмы. Шеин уставляется на омегу, опешив, Хосок и Чонгук смолкают, а Чжиён подливает мужу виски. Так, на всякий случай.       — Простите, — смеётся Чимин. — Думал, это я смертельно переживаю, а оказывается… — И обводит стол рукой.       И это провоцирует наконец всеобщий выдох облегчения. Выходит, все, особенно Чжиён с его уныло пустеющим графинчиком, переживали именно за Чимина, который волновался за них. И становится гораздо легче, и Шеин смелее говорит, и как-то виновато перед Чимином улыбается, накладывает ему побольше, даже несколько раз извиняется за то, что Чонгук так был напорист, за тот случай с дополнительными занятиями — за всё, и в прошлом, и в настоящем.       — Так когда вы решили пожениться-то? — изумлённо спрашивает Чимин у Намджуна, который нарезает Хосоку мясо просто потому что… потому что у Хосока от этого глаза сияют, видимо.       — Думаю, когда познакомились возле ваших дверей. Мне не оставили выбора.       — Говоришь так, будто я тебя заставляю, — ворчит омега, показательно надувшись.       — Естественно, — невозмутимо отвечает Джун, — своей несравненностью. Брусничный соус положить?       И Хосок оттаивает в мгновение ока, видимо, брусничный соус — его особенная слабость. Или Намджун, предлагающий его. Чонгук за Чимином наблюдает неприкрыто и увлечённо, с не сходящей с губ улыбкой, и держит за руку прямо под столом.       — А вы когда собираетесь? — Хитро играет старший брат Чонгука бровями, имея в виду, конечно же, женитьбу.       — Я в тебя салатом сейчас кину, — возникает Чонгук, неохотно отвлекаясь от созерцания своего омеги.       — Да оставьте мой салат в покое!..       И всё проходит неплохо. Правда, неплохо. Чимину под конец совсем не о чем остаётся переживать, как и говорил Чонгук.       По окончании ужина неразговорчивого Чжиёна отправляют с Намджуном рассматривать фонарики в саду, Хосок и Чонгук готовят для своих гостей комнаты, а Чимин остаётся наедине с папой альфы. Он предполагал, что тот захочет беседы наедине. Шеин действительно наливает две чашки чая и предлагает сесть на веранде, откуда видно отца Чонгука и Намджуна, что-то увлечённо и тихо обсуждающих.       Шеин явно нервничает снова, а внутри Чимина становится поразительно тихо, как никогда не было прежде. И уже даже не так страшно от мысли, что надо будет и к своим родителям съездить с Чонгуком.       — Чимин-а, — поднимает омега чашку с блюдцем, но не отпивает, — я бы хотел ещё раз извиниться. За всё…       — Не надо. — Переводит с сада на Шеина Чимин взгляд и улыбается. — Вы и так слишком много раз извинились передо мной за то, в чём не были виноваты. Ни вы, ни Чонгук.       Шеин грустно улыбается — видно, сколько и этому человеку пришлось пережить за прошедшие годы.       — Я… знаете, обида и горечь никогда к хорошему не приведут. Чонгук мне это показал. Я не оправдываю свои действия тогда, когда отказывался с вами говорить после всего, но и не могу сказать, что был готов. Я долго не был готов ни смотреть в правде в глаза, ни жить дальше. Чонгуку надо было вырасти, а мне… тоже вырасти, только в ином ключе. — Шеин лишь внимательно слушает, всё ещё держа чашку. — И несмотря на то, что нам обоим пришлось пережить, несмотря на то, что мне ещё и вспомнить пережитое пришлось, я рад, что Чонгук вернулся. За мной.       Говорить всё это неловко, но Чимину кажется, что это важно не столько для него, сколько для Шеина.       — Он научился терпению, а меня научил открывать глаза и видеть что-то помимо собственной боли. — Губы Чимина нервно вздрагивают. — Спасибо, что вырастили его таким. Мы… вас не подведём.       Шеин смеживает на секунду веки, чтобы снова улыбнуться.       — Спасибо, Чимин-а, что всё же поборол себя изнутри. Ради себя и ради него.       И умиротворение охватывает Чимина целиком.       Не во всех историях и сказках бывает заветное «долго и счастливо», но в их истории будет. Это зависит лишь от выбора. Выбора, не то чтобы сделанного верно, а просто сделанного.

♡♡♡

      Он не особо устал — потому наверное и не получается уснуть в выделенной ему спальне дома Чонов. Крутясь с боку на бок, Чимин задумывается о том, что Чонгук-то сто процентов отрубился — в особенности после феерично отыгранного товарищеского матча по лакроссу. Пробирает на смех от образов, возникших в голове, о том, как Чонгук пускает слюни на свою подушку.       Вселенная меняется каждую секунду, но люди редко когда это замечают. Зачастую лишь в те мгновения, когда переворачивается их собственная. И переход от большого взрыва к следующему величественному явлению стирается космической пылью, ведь лично Чимин не заметил, как его звёздное пространство изменилось.       Вот он — сам себе на уме, строит карьеру и тяжело давит воспоминания о мальчике, разрушившем ему жизнь.       Щёлк!       И он в доме родителей этого мальчика, давно ставшего взрослым альфой, лежит в кровати через несколько стен от него, представляя с тихим, дурным и влюблённым хихиканьем, как тот спит.       И то ли влюблённость есть сумасшествие, то ли сумасшествие есть всё, и с этим попросту необходимо смириться.       Чимин вертится ещё несколько часов, прежде чем садится в постели с уставшим вздохом. За окном с незадёрнутыми шторами глубокая беззвёздная ночь, и омега чувствует тягу выйти из этой спальни. Конечно, он помнит, где находится та, в которую намеревается пробраться. Выбравшись из дверного проёма на цыпочках и усмехаясь от того, что в тридцать лет ощущает себя чёртовым подростком, он притаивается, когда слышит шаги и сдавленный смех.       С лестничного пролёта показываются растрёпанные макушки Намджуна и Хосока, обнимающих гору еды и, по всей видимости, тоже не спящих в столь поздний час. Хосок хохочет в свою ладонь, завидев крадущегося Чимина, и подмигивает ему, так же на цыпочках продолжая путь и утаскивая несущего еду Намджуна в сторону одной из спален. Хочется усмехнуться.       Страх того, что рано или поздно всё хорошее может надорваться, секундно тревожит чиминово нутро, когда он застывает перед дверью чужой спальни, но омега стряхивает его с кончиков волос — он уже научен горьким опытом, что видеть лишь плохое — значит, тратить понапрасну и без того не бесконечное время. Потому, решившись, тихо вторгается в личное пространство Чонгука.       Тот ожидаемо похрапывает, слишком утомившийся за день. Вихры на волнистых волосах вздымаются к потолку, щека смята и устроена на предплечье, ворот футболки съехал, обнажая татуированное плечо. Чимин закусывает нижнюю губу и уже раздумывает о том, чтобы оставить беднягу в покое, но нечто подталкивает омегу всё же приблизиться и забраться на постель. Сев на краешке, он несколько минут только наблюдает за спящим Чонгуком. Поправляет стоящие дыбом от ворочания волосы, чем тревожит сон, и альфа морщится, будто от щекотки, веселя Чимина.       Идея лечь рядом не кажется такой уж плохой. Чонгук сопит куда-то Чимину в нос, когда тот устраивается под боком, и его сразу же начинает сморять сонливостью, а крепкая хватка обвивается вокруг пояса, вынуждая прижаться ещё теснее.       — Я бы подумал, что это грабитель, хён, и бросился бы тебя спасать, но это ты, — невнятно, ещё не проснувшись, шепчет Чонгук, едва ли приоткрывая при этом один глаз.       — Ага, всего лишь я. — Прыскает Чимин с его сонного лица со следами изломов на коже щеки.       — Не всего лишь. Целый ты, — ворчит Чонгук, утыкаясь лицом в чиминову шею, отчего того пронзает мурашками.       Они не рисковали заходить дальше того, к чему были готовы, пусть опасно граничили с острыми укусами страсти. Чимин соврёт, если скажет, будто ему не неловко вспоминать о том, что он творил в течку, думая о Чонгуке, а тому и вовсе не следует знать.       Тёплое касание губ к шее вынуждает встрепенуться, и Чимин впивается пальцами в плечи альфы, задыхаясь уже от такого лёгкого касания.       — Тебе не спится, хён? — мурчаще интересуется уже просыпающийся окончательно Чонгук. Чимин мычит в ответ, потому что следом он целует шею снова. — И ты решил прийти не дать спать мне или уснуть со мной?       Чимин резко при всей эрудированности теряет связь с центром управления мозгом. Работать начинают другие системы и одна из них настойчиво — настолько, что невмоготу сопротивляться, — приказывает омеге забраться Чонгуку под футболку пальцами. Кожа тёплая на ощупь, приятная, подушечки даже покалывает от желания без остановки проводить по чужим рёбрам и бокам. Дыхание Чонгука срывается, обжигает угол чиминовой челюсти, и альфа прижимает его теснее.       — Если продолжишь в том же духе, спать мы точно не сможем, — шепчет Чонгук в уголок его рта, тем самым Чимина сводит с ума.       Омега сам тянется за поцелуем. Ощущать касания к своему телу спустя десять лет одиночества — головокружительно. Ощущать касания Чонгука, от которого у него в принципе изначально кружилась голова, в чём теперь можно признаться, — втрое опьяняюще.       — Ну так давай не спать, — шепчет он в ответ, мягко и ненавязчиво целуя альфу. — Если ты, конечно, не против.       Чонгук внимательно уставляется на омегу сверкающими даже в темноте глазищами, отчего тому хочется нервно сглотнуть слюну.       — Хён, ты серьёзно? — хрипло спрашивает он. — Да у меня при виде твоей ладони сперма в нос бьёт… я бы…       Чонгук, смутившись, утыкается лбом в чиминово плечо, а тот зарывается в спутанные волосы, принимаясь их прочёсывать пальцами.       — Нет, ну в нос как-то слишком радикально…       — Хён… — хрипит в шею Чонгук, запуская табун мурашек по позвоночнику.       Чонгук давит на него, вынуждая опрокинуться на подушки, и вжимается своими губами в чиминовы. Он несколько раз спрашивает, может ли дотронуться в том или ином месте, на что омега уже нетерпеливо фырчит. Не то чтобы он шёл сюда с одной конкретной целью… но вот когда губы и язык Чонгука исследуют его шею и ключицы, Чимин задыхается и током ощущает касания альфы на своих бёдрах. Внутри него омега дико беснуется, наедается и напивается желанным вниманием, завладевает Чимином, вынуждая движения становиться резче, тело — горячее, а тугой узел в животе — тяжелее. Чимин обхватывает Чонгука за бёдра ногами, заставляя прижаться как можно сильнее, ощущает, что тот и сам сходит с ума, судя по тому, как твёрдо упирается в его пах.       Не то чтобы с этой целью сюда Чимин шёл, просто остальные как-то вылетают из головы, стоит Чонгуку, тяжело дыша, обхватить губами сосок омеги прямо через ткань. Они не раздевались прежде, даже доходя до опасной грани, но тут Чимин дрожащими пальцами цепляется за футболку, в которой спал альфа, и тянет её вверх, обнажая торс и оставляя его в одних трусах.       Жадно обводит глазами и кусает губы до красноты от того, какую бурю вызывает вид в непроницаемом ночном сумраке своими очертаниями. Чонгук выбивает из Чимина дух, когда низко и тихо стонет, стоит пройтись тёплыми ладонями по его груди и плечам. Обхватывает ладони Чимина, покрывая костяшки и пальцы суматошными поцелуями, вжимается крепче, будто бы стараясь влиться в омегу, стискивает его бёдра.       — Хочешь снять с меня? — едва различимым шёпотом спрашивает Чимин, поглаживая его бока и сдерживая рвущуюся изнутри дрожь.       Чонгук не отвечает, просто кивает и стягивает с Чимина всю одежду, хотя речь изначально шла лишь о верхе. Чимин застывает нагим и распластанным по чонгуковой кровати, сводит колени, пока альфа оторопело широко распахнутыми глазами осматривает его.       — Почему ты так смотришь? — ёрзает Чимин, тяжело сглатывая. — Да, мне, конечно, не двадцать лет…       — Ты восхитителен, — всё, что доносится Чимину в ответ, прежде чем его осыпают касаниями.       Чимин застывает и теряется, пока Чонгук целует его колени, живот и грудь, пока ведёт ладонями по бёдрам, сжимая их пальцами, пока следует по омежьему члену приоткрытым ртом, вынуждая Чимина выгнуться и чаще задышать. Оказаться перед Чонгуком голым и возбуждённым — вот какую вероятность Чимин не рассматривал, когда впервые увидел его спустя десять лет в свой аудитории. Сорванные вдохи искрами гаснут между ними, когда омега тянет его на себя и заставляет упасть на постель спиной. Нависает, опершись рукой о матрас под ними, тянет бельё Чонгука вниз, пока тот то и дело силится дотронуться до него — обвести ареолу соска большим пальцем, сжать бок или поцеловать запястье.       Чимин возбуждён так, что ощущает проступающую из ануса тёплую смазку, от этого заводится почему-то только больше. Ведёт поцелуями по чонгуковой груди, постепенно спускаясь и щекоча дыханием живот, целует в тазовую косточку, слыша сверху:       — Не торопимся?..       И отрицательно качает головой. Для Чонгука это впервые. И как тот желал оставить лишь приятный образ для воспоминания, Чимин стремится сделать его первый секс таким же — наполненным любовью, плещущимся эмоциями и удовольствием. Потому, обхватив возбуждённый член ладонью, целует в самый кончик, вынуждая бёдра альфы напрячься и задрожать. Чонгук зажмуривается, шумно дышит — они оба не хотят издавать лишних звуков, помня, что в доме не одни, — запрокидывает голову и шипит сквозь зубы, стоит Чимину медленно облизать его головку.       Смущает, но Чимин удобнее устраивается на коленях и сгибается над ним, чтобы, выпустив кончик члена изо рта, позволить ему плавно скользнуть вновь. Движения омеги неторопливые и мягкие, тепло ладоней порхает по чонгукову телу, и лицо того становится отчаянно-просящим, когда он зарывается пальцами во взмокшие от стараний чиминовы волосы.       Омега не даёт кончить — отрывается от члена, проведя по уретре языком, обнимает Чонгука и поспешно-мягко целует в шею, позволяя завалить себя на кровать.       — Чимин… — Целует альфа его щёки, губы, нос и веки. — Я так… так даже не представлял…       — Ах, мелкий извращенец!.. — Хрипло смеётся омега, прихватывая зубами чонгукову нижнюю губу и цепляя прохладный пирсинг.       — Ничего подобного, — задыхается то ли ощущениями Чонгук, то ли эмоциями. — Ты хочешь меня так же сильно? — с какой-то надеждой интересуется, и Чимин, проглотив слюну с трудом и глядя на его сведённые к переносице брови, обхватывает жилистое запястье, чтобы, краснея до самых плеч, позволить проскользнуть между бёдер прямиком к влажным от естественной смазки ягодицам. Немного неловко, но жаркие выдохи Чонгука прогоняют толику неловкости, стоит тому провести двумя пальцами по ложбинке между ягодицами и надавить на анус, тут же выпускающий ещё, чёрт, больше смазки. Чимину уже не хватает нагревшегося между ними воздуха, и он дышит запахом чёрного чая, уткнувшись в место между углом челюсти и ухом Чонгука, обнюхивая его, впитывая в себя целиком.       Вязкость поцелуев связывает их между собой в узлы, пальцы переплетаются с пальцами, чтобы, исчезнув, огладить волосы и плечи. Чимин утрачивает сознание в поцелуях, обрушивающихся на него, забывает, что они не одни и где-то за пределами спальни хомячат еду Намджун и Хосок. Он тихо стонет, стоит только альфе ввести в него пальцы, запрокидывает голову и дышит через рот от разрывающих его ощущений.       — Хён, у меня нет презервативов, — страдальчески тянет Чонгук, а сам вжимается стояком в чиминово бедро, явно намекая, что терпение уже на исходе.       — Не страшно, — сухими от возбуждения губами отвечает Чимин и изворачивается так, чтобы оседлать бёдра Чонгука. — Я прослежу, чтобы всё было хорошо.       Чонгуков взгляд сверкает двумя лампочками, губы раскрыты, он смотрит на Чимина так, что хочется песком в ладони осыпаться и стать, расплавившись, чем-то новым и красивым. Чимин позволяет скользнуть члену между ягодицами, тонет в неге неспешной ласки, когда Чонгук садится и, целуя его грудь, втягивает в рот соски. Хочется отдаться желанию полностью и ничего не контролировать, но пока нужно. Потому, заведя руку за спину и обхватив чужой член, приподнимается, чтобы приставить его ко входу.       Чонгука явно потряхивает от желания, тело альфы каменеет в миг, когда в Чимина проникает головка, а сам Чимин сжимается вокруг неё, тяжело дыша. Он не спешит, опускается постепенно и без спешки, несмотря на то, что их взглядами, направленными друг в друга, уже можно высекать искры. И всхлипывает, ощущая, как член входит до конца. Покачивается, видя, что Чонгук уже задыхается от неизведанных прежде ощущений, стискивает Чимина руками и не желает отлипать.       Но омега вынуждает его ослабить хватку и переместить её на бёдра, чтобы, обняв Чонгука за крепкие плечи, качнуть бёдрами: приподнявшись, омега плавно насаживается до конца и снова всхлипывает от остроты ощущений, которые дарят медленные нежные движения. Всё смешивается в веренице сверкающих мушек перед взором: Чонгук исцеловывает его щёки и плечи, Чимин неторопливо двигается на нём, стискивая бёдра Чонгука своими и вздыхая — истомно, на грани надрыва, — от каждого проникновения члена в него. Запрокидывает голову и позволяет альфе оглаживать ладонями взмокшую спину, изгибающуюся во время движений.       Темп ускоряется, но плавность не покидает чиминовых движений. Он гладит Чонгука по волосам, зарывается в них и невесомо касается губами век, а тот подаётся нетерпеливо тазом навстречу, вышёптывая имя омеги то в подбородок, то в исцелованные губы.       И звёзды, что были прежде на небе, осыпаются под закрытыми веками снова. Чимин кончает сильно, почти ослепнув от того, как темнеет всё перед взглядом, обнимает Чонгука, который дёргано толкается в анус сам, ощутив, насколько плотно пульсацией его обняли стенки чужого нутра, но Чимин не позволяет — борясь с тем, как бы не рухнуть в судорогах удовольствия и терзая вспыхнувшее возросшей после оргазма чувствительностью нутро, омега чуть быстрее двигается на члене, почти срываясь на скулёж от каждого толчка. Глубокие, отрывистые, они доводят Чонгука до обрыва, который всем телом ощущает Чимин: то, как до предела твердеет чонгуков член, прежде чем эякулировать, как дёргается его кадык, как запрокидывается голова и напрягается каждая мышца в теле.       Он позволяет члену выскользнуть за секунду до того, как Чонгук кончит прямо в него, дрожит каждой связкой и мышцей. Его сковывают душащими, приятными объятиями, оглушают сбивчивыми поцелуями, а сам Чимин всхлипывает, от переизбытка эмоций собирая звёзды своим слезами и безостановочно шепча:       — Я люблю тебя, Чонгук-а. Очень люблю. — И Чонгук теряется, замирая прижатым влажным от пота телом к омеге и привариваясь, прирастая к нему.       — Теперь выйдешь?       Но Чимин отрубается, замерев в его руках, вжавшись щекой в плечо и телом — в его нагое.