Возрождение

— Юки, — окликнул Какаши девушку, распахнув не сопротивляющуюся дверь.       Мужчина окинул Юки взглядом — проницательным, холодным, словно он пытался прочитать её мысли. В его глазах сквозила какая-то оценивающая холодность, и после этого медленного взгляда он наконец посмотрел ей в голубые глаза, что снились ему в её отсутствие. Внутри он чувствовал неловкость и тревогу. Воспоминания о последней встрече не давали ему покоя: всё вышло совсем не так, как он ожидал. Он вспомнил, как утром увидел её обнажённой, как она прижалась щекой к его холодной груди. В тот момент сердце его билось как бешеное, словно оно пыталось вырваться из груди. Он помнил всё — каждое прикосновение, каждое слово их ночи. И очень корил себя за то, что не смог сдержаться, поддавшись атмосфере и алкоголю, который Гай притащил с очередного задания. Алкоголь расплывался по венам, делая всё более смутным восприятие. Сначала было скучно, потом — веселее, а дальше — мозг словно отключился, и остались только инстинкты.       Какаши давно замечал, как Юки смотрит на него с любопытством и настороженностью, как и все, но в её взгляде было что-то цепляющее. Хатаке вспомнил, как долго смотрел — когда она сидела у реки, словно завороженная, и его вдруг охватило странное ощущение. Тогда он подумал, что это просто случайность, но теперь понимал — это было что-то большее. Он не хотел преодолевать ту невидимую дистанцию, которую сам выстроил между ними. В его жизни было много боли и потерь, и он не хотел впускать в свою жизнь девушку, которая вдруг привлекла его внимание. Тогда его взгляд снова скользнул по её лицу, и он заметил, как её голубые глаза, словно чистое небо без облаков, наполняются нежностью и грустью одновременно. В этот момент сердце его ёкнуло — впервые за долгое время он почувствовал, что что-то в нём просыпается. — Семпай, сейчас я не… — Юки даже не сопротивляясь, дала раскрыть ту шаткую преграду между ними — дверь.       Пристально смотря на Юки, ему стало неловко, что он не мог подобрать подбодряющих слов. Утешить? Нет, она не та, которой сейчас это было необходимо. Хатаке понимал её боль. Остаться одной совсем трудно, но раны ведь со временем потухнут? Какаши задержал дыхание, стараясь подобрать слова, которые не были бы натянутыми или чужими. Он вспомнил об утрате своих собственных товарищей, о том моменте тишины, которая наступает после крика боли — когда можно выбрать между тем, чтобы уйти в молчаливую скорбь или протянуть руку поддержки. В его груди запульсировала старая рана: он тоже когда-то был один, и одиночество иногда кажется невозможной бронёй против боли. Но сейчас речь шла не о нём. Хатаке не спеша прошел вглубь гостиной и задержался на мгновение, как бы оценивая ситуацию. Ему не хотелось нарушать её пространство, но молчаливый тяжёлый знак вокруг неё говорил сам за себя: она нуждается не в наставлениях сейчас, а в присутствии того, кто сможет просто быть рядом.       Небо заполонило облака, что медленно закрыли солнце, и светлые лучи больше не проскальзывали в светлую гостиную, кресло Юки слегка скрипнуло под её тяжестью, когда она поджала колени к груди и прижала голову к коленям. Голубые глаза, которые обычно сияли живостью и озорством, теперь как стекло — в них отражались пепельные детали утраты. В комнате пахло пылью и чем-то тёплым, домашним. — Я здесь, если хочешь говорить, и если нет — просто посидим рядом, — расправив мысли в словах, которые звучали мягко и ровно, как будто сотканы из тишины после долгого боя, сказал Какаши, осторожно пристраиваясь рядом с креслом на диване.       Юки подняла глаза. Она не улыбнулась. Но во взгляде уже был легкий намёк на то, что кто-то может войти в её личное пространство без давления. Её отец погиб в бою, чтобы она могла жить свободнее, без постоянной тревоги за её безопасность. И вот теперь её сердце сжималось от того, что она лишилась человека, который был светом в её простом детстве — даже если он иногда ругался за её рискованные идеи. Словно память о нём приближалась, когда она говорила о нём с тенью на губах и слезной искрой в глазах. — Я помню, как он говорил держаться, — тихо произнесла она, словно произнесла ради самой памяти, а не ради собеседника. — Как он учил меня смотреть вперед и не забывать улыбаться, даже когда боль большая.       Какаши почувствовал, как внутри него поднимается что-то теплое и тяжёлое одновременно. Он не хотел навязывать ей утешение. Хатаке хотел дать ей пространство свободно рассказать о человеке, которого она потеряла, и позволить памяти быть её твердой опорой, а не пустотой. — Он верил в тебя, — сказал он наконец голосом, который звучал ближе к равновесию, чем к жалости. — Верил, что ты сможешь идти дальше и не забыть того, чему он тебя учил. Если хочешь, расскажи, каким он был для тебя. Какие слова он говорил в те минуты, когда тебе было особенно трудно.       Юки сжала пальцы в кулак, и на секунду ей стало тяжело дышать. Но затем она рассказала: как отец учил её стойкости, как он подставлял ей плечо в те моменты, когда она думала, что не справится, и как он всегда говорил, что любовь — это не только радость, но и ответственность за тех, кого ты любишь. Её голос дрожал, но слова находили путь — простые, живые, без приукрашиваний и без попыток казаться сильной. Какаши слушал. Он не перебивал её, не искал в её рассказах поправок — только кивал, иногда слегка клоня голову в знак того, что он понимает, что она переживает. В его тишине проявлялась собственная история утраты: он вспомнил, как в те моменты, когда кажется, что весь мир рушится, ты ищешь не слова утешения, а присутствие того, кто может просто быть рядом и не требовать ответа. Он вспомнил своё обещание действовать так, чтобы люди вокруг него чувствовали себя в безопасности — даже если этот акт требует молчания. — Ты не одна, — произнес он наконец прямо и спокойно. — Я не твой отец и не твой наставник в том смысле, в каком был Нообору-сан, но я могу быть рядом, если ты этого захочешь. Ты можешь говорить, когда будешь готова, а если хочешь просто помолчать — я тоже могу молчать рядом.       Юки облизала пересохшие губы и позволила своему телу расслабиться на мгновение. Она подумала о своём отце, о том, как он учил её не забывать, что боль — это часть пути, а не конец. И Симидзе почувствовала, как частичка боли превращается в твердость — не холодную и застывшую, а согретую памятью о нём и поддержкой домочадца, которому она доверяла. Какаши ощутил, как тяжесть внутри немного рассыпалась, уступая место тихой надежде на лучшее. Он не говорил больше, а просто сидел рядом — там, где быть важно, где слова не всегда нужны, где тишина может говорить за двоих. Хатаке позволял ей переживать, но и давал понять, что он рядом — и если ей понадобится помощь в следующем шаге, он будет рядом, чтобы помочь ей выбрать путь, который не разрушает её память, а воспоминания её отца — жить дальше, не забывая того, кто её сделал тем, какой она есть сейчас.       Кладбище дышало вечерним холодом. Трава шевелилась под ногами, камни надгробий блестели росой, а воздух пах землёй и давними воспоминаниями. Юки стояла у надгробия Нообору Симидзе, голова слегка наклонена к камню, будто она пыталась прижать его к своей груди без рук. Её плечи дрожали от холода и от неудержимой боли внутри, глаза, обычно яркие, не блестели сейчас ни искрой радости, ни хитрой улыбкой — они казались усталыми окнами, через которые просачивался горьковатый свет памяти. Отца похоронили вместе с матерью, и их общая любовь, Юки стояла и разглядывала его надгробный камень и своей матери. Оба родителя были рядом не физически, а через вещи и воспоминания — то маленькое, что хранить можно было долго: честность отца, его безусловная любовь к дочери, мать, чьё тепло оказывалось в мелочах, в бережной заботе и доброй тени на стенах их дома. Юки ощущала, как их общий альянс любви продолжает жить — не как обещание забыть боль, а как опора, которая держит её на плаву в шторме.       Холодный ветер пробрал до мурашек, и немного съежившись, девушка обняла себя руками, горько улыбаясь. Много людей пришли отдать дань уважения к Третьему Хокаге, который в первую очередь старался защитить их. Все уважали его, и девушка не была исключением. Подняв голову, она заметила неподалеку всех знакомых. Наруто стоял рядом с мальчиком, что горько плакал рядом. Видимо, это был тот самый внук — Конохомару. Рядом с ним стоял Асума, положив массивную руку на плечо ребенку. Куренай стояла рядом, подбадривая своего любимого. Все собрались здесь, их объединяла общая скорбь. Какаши, что стоял рядом с девушкой, мягко касаясь её плеча, привлекая к себе внимание. Юки обернулась, взглянув в его усталые глаза, и произнесла так тихо, чтобы услышал только он. — Спасибо, Какаши. — Она мягко улыбнулась и сжала его холодную ладонь. Тепло Хатаке передавалось через этот маленький контакт — не слова, не наставления, просто физическое присутствие рядом с ней в момент скорби. Юки будто мысленно пыталась передать через свои глаза благодарность за то, что кто-то рядом без слов понимает, что это время молчания тоже имеет смысл, что именно молчание может быть свечой в темноте, если ему довериться.

***

— Наруто, прекрати дергаться, — Юки перевязывала руку светлого мальчишки, который недовольно мычал и совсем не хотел лечиться. — Ещё раз дернешься — я тебя укушу.       Она усмехнулась, когда Узумаки что-то недовольно буркнул, и этот жест не укрыл за собой усталость. Наруто пытался вырвать руку, но она ловко держала запястье и с нужной настойчивостью продолжила перевязку. Он шевелился, но постепенно стих. Девушка усмехнулась ещё раз, когда Наруто открыл рот в протест, и он перестал вертеться по сторонам, позволив Юки сосредоточиться. Время после похорон тянулось неведомо, будто ночь зависла между двумя вспышками света. Каждый занимался своим делом и оставался на своём месте — там, где было и место. Спустя какое-то время Наруто и Джирайя-сенсей вернулись в деревню вместе с новой Хокаге. Она кажется суровой от природы, но в этой твёрдости можно было увидеть и светлые нити характера — заботу о жителях, что благодарно чтят волю огня, передающуюся из поколения в поколение, словно договор между прошлым и будущим, от Первого Хокаге. — Я был уверен, что верну его в деревню, — голос Наруто, который раньше звучал так уверенно, теперь прозвучал пусто, почти как эхом: — Я обещал Сакуре. — Не кори себя за то, что не в силах был сделать, — перевязавшая Юки опустилась на край кровати и погладила светлые волосы мальчика. — Главное, что ты выжил.       Её взгляд, скрывающий тревогу и усталость, встретил его холодный блеск глаз — Наруто не смеялся, его глаза излучали раздражение и гордость, запутанные в одно целое чувство вины. Он не смог вернуть друга домой и провалил задание, а обещание, данное Сакуре, он держал на грани, судя по тому, как часто повторял его про себя и в мыслях. Теперь взрослые должны были нести свою долю ответственности, но именно он думал, что должен был сделать больше. Когда Юки узнала, что Узумаки собирается вместе с другими ровесниками вернуть Саске домой, она сразу же пошла искать Какаши. Ей было непонятно, почему дети отправились на это опасное дело, и её тревогу — легко понять: все, кто отправился на спасение, вернулись с тяжелыми ранами. Симидзе лишь покачала головой, не зная, как подбодрить мальчика. Она опустила голову и внимательно смотрела на грязные следы от ботинок, отпечатавшиеся на белой плитке. — Я верну его, — тихо произнес Наруто, и его голос дрогнул. — Не нужно, Наруто, — дверь отворилась, привлекая внимание двоих.       Сакура подошла к койке, прижав руку к груди, и её лицо выражало стыд и беспокойство. Она была на грани срыва, чтобы броситься вслед за тем, кто терзал её душу, но понимала, что это не лучший вариант в сложившейся ситуации. Какаши, которого Юки так и не нашла, стоял рядом с девушкой и ободряюще подошел к кровати Наруто. Симидзе же встала — ей казалось, что она здесь лишняя. Посмотрев на Хатаке взглядом, который тот не хотел встречать, девушка попрощалась и вышла. Рабочий кабинет в вечернее время встречал её прохладой. Аромат давно застывшего кофе уже выветрился, и на место него снова вернулся запах антисептиков вперемешку с цветочными духами девушки. Юки держала один флакон на работе, чтобы он был всегда под рукой на всякий случай. Подойдя к столу, она села и взяла карточку Узумаки, чтобы заполнить о том, как прошел осмотр.       Через небольшой промежуток времени дверь скрипнула, и на пороге кабинета Юки заметила Какаши. Он без приглашения вошел и закрыл за собой дверь. Дверь стукнулась об раму, воздух наполнился резким запахом хлоргидрата и холодной металлургической чистоты госпитального коридора. Юки мгновенно оторвалась от карточки, её плечи напряглись, а глаза за секунду стали холоднее. Симидзе отвернулась, снова возвращаясь к карточке, а рука застыла, не хотя дописывать то, что она уже начала. Её ладони сжались на краях стола, пальцы побелели от усилия не допускать ошибок. В груди таилась обида за детей, особенно за Наруто. Нет, он упрямый мальчик, но почему никто не помог из наставников в этой непростой миссии? Она мысленно прокручивала каждую оплошность, сердце жгло от того, что доверие к учителям кажется ускользающим. То, что Пятая отдала приказ идти вслед за Учиха, и никто даже не спросил, нужна ли будет им помощь, уже повод для переживаний. Её глаза сжались чуть сильнее, как будто она могла почувствовать шум головы надвигающейся тревоги. Особенно девушка была обижена на Хатаке, потому что только сейчас, спустя несколько дней после того как Наруто попал в госпиталь, пришел только сейчас. Заметив его на пороге, она почувствовала, как словесный холод подкрадывается к горлу. Шаги мужчины прекратились, и теперь девушка ощущала его пристальный взгляд всем телом. Какаши остановился на полпути между дверью и столом, тяжело дыша, словно сдерживая что-то. — Вы меня разочаровали, Семпай, — голубые глаза оторвались от созерцания карточки и столкнулись с пронзительным взглядом Какаши. — Могли бы и… — Я думаю, что приказы Хокаге не обсуждаются, — холодным тоном произнес Какаши. Он сел на стул, что был предназначен для пациентов, и дал напряженным мышцам расслабиться. — То, что они вернулись, уже хорошо. — А если бы они не вернулись? — взорвалась девушка, бросая куда-то в стол несчастную ручку. — Что тогда?       Она развернулась на стуле всем корпусом к собеседнику, зло сверкая глазами на него. Юки ещё постаралась несколько дней молчать и не говорить об этой ситуации, потому что не видела Хатаке. Симидзе первый раз злилась в его присутствии, и поэтому для Какаши открылась новая её сторона, о которой иногда он догадывался, но только сейчас ощутил на собственной шкуре. — Юки, ты мило злишься, — подмигивая, сквозь маску было видно, как он облизнул пересохшие губы. — Что? — спросив, Юки удивлённо посмотрела на Какаши, который одним предложением перечеркнув весь её возмутительный монолог. — Какаши. — Когда ты произносишь моё имя без этого «семпай», тут мне уже становится страшно, — настороженно посмотрев на девушку, Хатаке пододвинул стул ближе, так, чтобы их колени соприкасались друг друга. — Успокоилась? — Семпай, вы слишком близко, — она сложила руки на груди, всё ещё недовольно смотря на бывшего командира. — Ну вот, меня отшили, — Хатаке немного отодвинулся, стараясь мягче усмирить бурю, что может снести его, если Юки начнет снова говорить: «Как безответственно было отпускать генинов на это задание». — Они такие же шиноби, а не кучка уличных детей, — медленно вставая с нагретого места, произнес Какаши: — Это опыт, и они должны учиться на собственных ошибках. — Даже если они заканчиваются такими тяжелыми ранами? — буркнула девушка, отворачиваясь от собеседника. — Даже если они окажутся на твоём операционном столе, — это было последнее, что сказал Хатаке перед тем, как выйти из кабинета.       Раздражительно вздохнув, Юки отыскала несчастную брошенную ручку. Усмирив в груди злость, она всё же дописала отчет и положила в стопку карточку. Да, ведь Какаши прав, а она беспочвенно набросилась на него. Её задания были и похуже. Она родилась в период Третьей мировой войны и поэтому на своей шкуре ощутила, в какие условия могли отослать на миссию неподготовленных юньцов — ведь это бесценный опыт. Будь это бой на смерть или же убийство врага. Симидзе слишком поздно поняла, что Наруто не из тех детей, которые сдаются от проигрыша, а лишь всё больше стремится к цели, что поставил. Даже в коротких тренировках, которые Наруто порой просил, она неустанно обучала его тем навыкам, что пригодятся в бою. Засидевшись в госпитале, она не позволяет себе расслабляться — продолжая тренироваться, и помогает Узумаки. — Юки-сан, — снова распахнулась назойливая дверь и привлекла внимание Симидзе, только закончившая свою смену. — Прошу прощения, что выдергиваю, но в госпитале Пятая Хокаге. Лейла-сенсей просила передать, чтобы вы зашли к ней в кабинет.       Конец смены завершился замечательно. Всех тех, кто сегодня всплыл в памяти Юки, решили наведываться в госпиталь и нарушить тут общепринятое спокойствие. — Вы идете? — более смущенно спросила девушка, чувствуя создавшуюся напряженную атмосферу в кабинете. — Раз руководство зовёт, придется.