O forse sei tu

Оскару Пиастри была совершенно незнакома концепция зацикленности. Он привык жить рационально: держать холодный ум, когда машина летит на пределе возможностей; отвечать на вопросы журналистов, от которых хотелось только сбежать; выдерживать шутки Ландо, которые иногда доходили до клинического случая; принимать решения, от которых зависели не только его результаты, но и карьера. Он привык контролировать всё – эмоции, реакции, мысли. Но у Катерины Петрелли, казалось, были свои планы. Она поселилась у него в голове столь тихо и незаметно, что он даже не понял, когда именно это произошло. Просто однажды обнаружил, что думает о ней во время тренировки, потом – на брифинге, потом – сидя в баре с друзьями, а потом – лежа дома, когда тишина становилась настолько оглушающей, что казалась пыткой. Она ничего умышленно не делала. Никаких стратегий, никаких громких жестов. Просто была собой. Говорила образами и метафорами, как героиня романа Джейн Остин, будто родилась, чтобы разговаривать в красивых предложениях. Слушала его так внимательно, будто считывала каждую интонацию, хотя он был уверен, что несёт скучнейшую ерунду. Смотрела на него с той лёгкой, почти дерзкой усмешкой – и будто бы видела в нём что-то, чего он сам никак не мог разглядеть. И эта гремучая смесь – её слов, улыбок, голоса, взгляда – преследовала его ночью. Снилась так ярко, что он просыпался с ощущением, что его переехал болид Макса Ферстаппена. Она была одновременно мудрой не по годам и очаровательно юной в своём мировосприятии. Сводила его с ума тем, как могла смотреть прямо в душу, будто читала там что-то важное. Могла рассмешить его, вызвать желание обнять её – и в следующую секунду заставляла сердце биться так, будто он снова был новичком на старте. Она не оставляла ни малейшего шанса держать эмоции под контролем. Стоило им остаться вдвоём – и весь его осторожный, выверенный мир трещал по швам. Он думал о ней ещё с того момента, когда она не совладала с кофемашиной или когда он перепутал номера в отеле. Но после Монцы всё стало другим. Там она выглядела не как очередное знакомое лицо из паддока – а как человек, к которому тянет необъяснимо сильно, почти болезненно. И это скорее больше было похоже на одержимость, чем влечение. Он честно пытался убедить себя в обратном. Уговаривал, что всё пройдёт после гонки, после перелёта, после паузы. Но становилось только хуже. Они писали глупости, шутили, обменивались мелкими фразами – и каждое её слово будто оставляло на нём след. Под кожей. В мыслях. В чувствах. Она слушала его. Она понимала. Она не относилась к нему как к бренду или спортивному активу – и это ломало его сильнее любого давления в команде. Он боготворил её, что звучало абсурдно даже для него самого. Но ничего не мог с собой поделать. А потом был Сингапур. Там он окончательно понял, что проиграл эту войну. Как только увидел её в привычном хаосе паддока – спокойную, внимательную, любимую всеми по умолчанию – его накрыло так, что он едва дышал. Когда они сидели вдвоём, когда она шутила, когда делилась чем-то личным – он горел. Жил в этом огне. И мучился от него. Ужин в ресторане стал последним гвоздём в крышку здравого смысла. Её взгляд. Её голос. Её желание довериться ему. Он понимал, насколько безумным становится это чувство. Особенно когда она стоит рядом – прекрасная, естественная, оглушительная – и ведёт себя так, будто видит в нём человека, с которым можно спокойно спорить о глупостях. Боже, каких нечеловеческих усилий ему стоило тогда не поцеловать её. Не наклониться, не прижать, не раствориться в ней. Он боялся: боялся испортить всё, боялся потерять её. И ещё больше – боялся того, что с каждым днём ему всё тяжелее держать себя в руках. Потому что Катерина Петрелли была для него чем-то слишком реальным, слишком важным, слишком… неизбежным. Но вот она снова пишет какую-то ерунду или звонит ему из дома, параллельно перебраниваясь со своим братом на итальянском, отчего в те моменты Пиастри просто забывал, как дышать. Она кидает какие-то совсем обычные фотографии: море, тарелка пасты, старая итальянская площадь в золотом свете заката. Ни разу – ни разу – она не отправила фото себя, хотя именно её лицо ему хотелось видеть больше всего. Он ловил себя на том, что разглядывает стоп-кадр её видеозвонка, когда она не смотрит в камеру, что запоминает её голос, улыбку, когда она что-то объясняет, что-то ворчит, на кого-то жалуется. И всё это только ухудшало ситуацию. Ландо Норрис влезал в его личную жизнь без стука и мыла, вываливая на свет божий то, что Оскар предпочёл бы похоронить на глубине Марианской впадины. Поэтому, дождавшись, когда комната, где сидел Оскар, опустела, он плюхнулся в соседнее кресло с тем видом, будто сейчас объявит национальную чрезвычайную ситуацию. Пиастри нервно крутил телефон в руках – настолько сосредоточенно, будто это был руль машины. – Есть планы на вечер? – спросил Ландо так невинно, что Оскар сразу напрягся. – Честно – никаких, – буркнул он. – Отлично. Тогда мы идём пить. Норрис, не теряя времени, поднял его за плечи, как котёнка, и поволок к выходу. Сопротивляться было бессмысленно. И даже, возможно, вредно. Когда они добрались до квартиры Ландо, тот сразу направился к барному шкафчику. Они редко устраивали такие душевные посиделки, но сейчас даже слепой бы понял: с Оскаром что-то происходит. Норрис вытащил джин, плеснул тоника – чисто чтобы не умереть – и поставил стакан перед Оскаром с видом следователя из 80-х. – Ну давай, начинай, – скомандовал он торжественно. – Начинать что? – вздохнул Пиастри, пряча лицо в ладони. – Ты после своего свидания в Сингапуре ходишь как душа, вынутая и забытая где-то в паддоке. Так что выкладывай. Что. Произошло. – Это не было свидание, – Оскар сделал глоток, будто пил валерьянку. – И ничего не произошло. – Ну значит, либо ты слепой, либо она тайно манипулятор величайшего уровня. По тому, что я видел – нормальная, красивая, адекватная девчонка, которая не общается с тобой ради денег или славы. – В том-то и дело, что она даже лучше, чем я думал, – тихо бросил Оскар. Ландо завис на долю секунды. – …Тогда в чём проблема? Оскар выдохнул – коротко, нервно, почти сдавленно. – В том, что я не справляюсь. – Подожди… – Норрис даже отставил стакан. – Ты хочешь сказать, что кто-то реально смог выбить тебя из колеи? Тебя? Оскар пожал плечами – как человек, который признаёт поражение. – Видимо, да. Я постоянно думаю о том вечере. О ней. Я не могу выкинуть её из головы. И чем дольше мы не видимся, тем хуже. Я не знаю, как дожить до Техаса, меня уже просто… выворачивает. Ландо молча смотрел на него. Потом отпил. Снова посмотрел. – Это уже клиника, да, – философски подвёл итог он. Пиастри закатил глаза. – Спасибо. Прекрасно. Именно то, что я хотел услышать. – Оскар, ты ведёшь себя, как будто у тебя вместо мозга проводка, и она коротит. Если всё так хорошо – так скажи ей, чёрт побери. Просто скажи. Пригласи на свидание. Поведи куда-нибудь. Поцелуй наконец. Дальше уже по ситуации… – Всё, хватит, – простонал Оскар. – На кой чёрт ты так подробно… – Чтобы дошло, – отрезал Ландо. – Курьерской службой в голову. Он наклонился ближе. – Если тебе невтерпёж – пригласи её сюда, в Монако. Или в Австралию, хоть к чёрту, если хочешь. Ты ведёшь себя так, будто силы гравитации нарушились. Ты – Оскар. Ты можешь придумать что-то получше, чем сидеть и страдать, ожидая, когда она напишет «привет». Пиастри откинулся назад, закрыв глаза. Ландо уже открыл рот, чтобы продолжить свою лекцию, но осёкся: Оскар сидел как статуя – напряжённый, бледный и ужасно уязвимый. В таком состоянии он выглядел не как гонщик, способный разгонять машину до трёхсот, а как парень, которому впервые в жизни просто по-настоящему понравилась девушка. Норрис поставил пустой бокал на стол и примирительно поднял руки. – Ладно, всё, без наездов. Давай по-другому. Объясни мне. Ты ей не написал, потому что… боишься? – Да, – честно сказал Пиастри, даже не пытаясь смягчить удар. – Боюсь, что если я напишу что-то не то, она исчезнет. Или посчитает, что я навязываюсь. Или… – он замолчал, губы дрогнули. – Или что я сильнее чувствую, чем она. – И что? – Ландо развёл руками. – Нормально это – чувствовать сильнее. Ненормально вот так сидеть и страдать, будто тебя оштрафовали на десять позиций на старте за то, что ты… – он покосился на телефон Оскара и фыркнул. – За то, что ты скучаешь по какой-то итальянской хулиганке. Уголок губ Пиастри чуть дрогнул. – Она не хулиганка. – Конечно, не хулиганка. Девочка-мечта, ангел с морской солью в волосах, бла-бла-бла, – Норрис закатил глаза. – Но слушай. Если ты хочешь увидеть её раньше Остина – просто скажи ей об этом. Она взрослый человек, не укусит же. – Она может, – тихо пробормотал Оскар. – Вербально. Ландо прыснул. – Вот именно. А тебя, похоже, это только возбуждает. Пиастри покраснел, но промолчал. Он снова посмотрел на телефон. На экране было последнее сообщение от Катерины: отправленное пару часов назад фото какого-то вечернего дворика, жёлтые фонари и подпись «всё равно скучно без шума трассы». Простой текст. Но Оскару казалось, что он видит больше – как она прищурилась, нажимая отправить; как ветер тронул её волосы; как она рассмеялась бы, услышав, как его сердце пропустило удар. – О чём ты думаешь? – спросил Ландо мягче. Оскар сглотнул и честно признался: – Что хочу её. Сейчас. Без всяких пошлостей, если что. На секунду даже Норрис смягчился. – Тогда выбирай: либо продолжаешь сидеть здесь и страдать, либо… – он ткнул пальцем в экран. – Пишешь. – Что писать? – мрачно спросил Пиастри. Норрис театрально закатил глаза. – Ты же умный. Придумай. Но если хочешь, могу предложить вариант. – Только не «приезжай делить со мной пиццу», – предупредил Оскар. – Нет. – Ландо нахмурился. – Хотя вариант рабочий. Но ладно. Пиши: «Скучаю. Хочу увидеть тебя раньше Остина. Можешь прилететь? Я всё организую». Оскар застыл, будто Ландо предложил ему признаться в любви в прямом эфире. – Я не могу так написать. – Почему?! – Потому что это слишком… – он беспомощно махнул рукой. – Прямо. – Аааа, – Норрис драматично опустился на диван. – Прямо. Да с ней по-другому и не прокатит! Она же тебя раскусила в первые пять минут, ей нравится твоя прямолинейность. Зачем ты строишь из себя секретного агента? Оскар сжал губы. Он понимал, что Ландо прав, и именно это его раздражало. Он снова уставился на сообщение. Большой палец завис над клавиатурой. Обжигающее чувство – то ли страх, то ли волнение – застряло в груди. И тут телефон завибрировал. Новое сообщение: Катерина: «Ты спишь?» Пиастри резко вдохнул. Ландо подался вперёд: – Вот и всё. Пиши. Сейчас. Пока она сама не решила, что ты умер. Пиастри набрал короткое «нет», но Ландо с силой щёлкнул его по руке. – Ты серьёзно?! Это всё, на что ты способен? Ты что, мальчику из соседнего класса отвечаешь?! – Ладно! – Оскар отдёрнул телефон и быстро стёр сообщение. Он выдохнул и, собравшись, напечатал: «Нет. Думаю о тебе». Он хотел стереть. Ландо поймал его за запястье. – Отправляй. – Ландо… – Отправляй, пока не струсил. Оскар закрыл глаза – и нажал. Сообщение улетело. В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже Норрис замер, не шутя. Телефон снова завибрировал почти сразу. Ответ от Катерины. Оскар поднял экран – и выдохнул, как будто впервые за вечер. Катерина: «Тогда хочешь поговорить сейчас?» Он посмотрел на Ландо. – Слушай, – выдохнул Норрис, – это твой шанс. Только не облажайся. Оскар даже не заметил, как его рука сама нажала на зелёную кнопку. Гудок тянулся длинно, мучительно, будто кто-то нарочно растягивал секунды. Он сглотнул. Ландо жестом показал «дыши» и почти отполз на другую сторону дивана, словно не хотел мешать священному ритуалу. На третьем гудке она ответила. – Алло? – голос был мягкий, немного хрипловатый, точно такой же, как он его запомнил. И в ту же секунду где-то под рёбрами что-то болезненно, сладко сжалось. – Привет… – выдохнул Оскар, и голос его едва не сорвался. – Ты… не спишь? – Я же сама тебе написала, – сказала она, и он услышал улыбку. А потом, чуть тише: – Я рада, что ты позвонил. Оскар нервно провёл ладонью по лицу. Ландо жестами показывал, чтобы тот начал излагать свои мысли – но тот только отмахнулся. – Я… – он закрыл глаза. – Не знал, стоит ли. – Стоит, – перебила она быстро, будто боялась, что он снова спрячется в свою скорлупу. – Ты пропал на пару часов, и я подумала… – пауза. – Что-то случилось? Он рассмеялся тихо, почти бессильно. – Со мной? Да. Определённо случилось. – Тренировки? – спросила она осторожно. – Нет. – Машина? – Нет. – Тогда что? Он выдохнул, почти взмолившись самой судьбе дать ему смелости. – Ты. На том конце повисла тишина. Длинная, горячая, от которой у него по спине пробежали мурашки. Катерина тихо, почти шёпотом, произнесла: – Поясни. – Ты, – повторил он уже ровнее. – Я думаю о тебе. Постоянно. Это… чертовски мешает. Она хмыкнула, но голос остался тёплым: – Бедный гонщик. Какая трагедия. Оскар впервые за вечер расслабился настолько, что даже уголки губ дрогнули. – Это трагедия, – подтвердил он. – Потому что я… хотел бы увидеть тебя раньше Остина. Он услышал, как она села: кровать скрипнула, а ткань простыней тихо зашуршала в телефоне. Когда она заговорила, голос её был ниже, теплее: – Ты хочешь, чтобы я прилетела? – Да, – сказал он без малейшего колебания. – Очень. Ландо на диване вцепился в подушку и, кажется, молился всем богам драматичности, чтобы это не сорвалось. Катерина чуть усмехнулась: – У тебя есть план? – Есть. Любой, который тебе подойдёт. Могу организовать тебе рейс. Могу– – Оскар. Он замолк. – Ты запутался? Он провёл ладонью по волосам, почти отчаянно: – Немного. – Тогда скажи просто. Пауза. – Что ты хочешь от меня? Он впервые за разговор на секунду потерял дар речи. А потом, хрипловато, чуть тише, чем хотел, сказал правду: – Я хочу, чтобы ты была рядом. Снова тишина. Но в ней – ровное, уверенное дыхание. Не испуг, не смятение. – Скажи когда, – произнесла она спокойно. – Я прилечу. Оскар медленно открыл глаза. Ландо почти вскрикнул, но вовремя зажал себе рот. – Правда? – прошептал он, не веря. – Конечно, правда. Я тоже скучаю. Только я умею это признавать без театра. Он выдохнул смешок, впервые за весь вечер расслабленный: – Я пришлю тебе всё. Просто прилетай хоть сейчас. – Хорошо. Тогда я решу тут дела и куплю билет. Спокойной ночи, Оскар. – Доброй ночи, Катерина. Он отключил звонок и медленно положил телефон на стол. Секунду сидел молча. Ландо, наконец не выдержав: – Я в шоке, – прошептал Ландо, разглядывая его так, будто перед ним сидел оживший призрак. – Ты… ты сделал это. Ты реально сделал это. Оскар откинулся на спинку дивана. – Мне тоже сложно поверить. – Чувак, – Ландо расплылся в широченной ухмылке. – Ты официально перестал быть роботом. Поздравляю. – Пошёл к чёрту, – беззлобно отозвался Пиастри. – Пф, ты мне ещё спасибо скажешь. В качестве благодарности можешь организовать мне знакомство с твоей этой итальянской нимфой. – Ни за что. – Хорошо, тогда я приду к вам сам.