O forse sei tu

Сайт Skyscanner, открытый на ноутбуке, мягко подсвечивал комнату голубоватым светом. Цены на билеты из Неаполя в Ниццу были настолько низкими, что казались издёвкой судьбы. Настолько низкими, что у Катерины перехватило дыхание, будто кто-то выбил почву из-под ног. Все её рациональные аргументы – не время, не место, слишком рискованно – рассыпались, как карточный домик под порывом лёгкого ветра. Она прекрасно понимала: стоит ей нажать «купить», и какой-то невидимой чертой жизнь поделится на «до» и «после». «Как раньше» больше не будет. Даже если они оба сделают вид, что это просто встреча. Хотя кого она обманывает? Он сам эту черту уже давно переступил – когда тихо, почти устало сказал, что у него проблемы, потому что он непрерывно думает о ней. Теперь эта проблема была и её. Пальцы зависли над клавиатурой, почти касаясь кнопки, но в последний момент Катерина резко закрыла ноутбук, будто захлопнула крышку над собственными эмоциями. Дотянулась до телефона и нажала вызов. – Мария, привет… – голос выдал её тихой сосредоточенностью. – Ты можешь говорить? – Конечно. Что случилось? – Мария мгновенно переключилась в режим тревожной подруги. – Ничего… то есть… возможно, всё-таки случилось, – Катерина глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду с холодной глубиной. – Оскар позвал меня в Монако. На том конце повисла пауза – насыщенная, выразительная, почти художественная. – Твою мать… – наконец выдохнула Васкес. – Он сказал это прямым текстом? – Да. – Кат, – Мария стала предельно серьёзной, – это уже не категория «нам прикольно общаться». Это «мы оба по уши, просто боимся признать масштаб». После такого назад не возвращаются. Катерина медленно закрыла глаза. – Я знаю. – И ты хочешь поехать. Не вопрос – приговор. И оправдаться было нечем. – Просто будь честна с собой, – сказала Васкес мягче. – Эта поездка – не дружеская. Это шаг. Огромный. Катерина выдохнула почти неслышно. – Я скучаю по нему. На том конце раздался тихий смешок – тёплый, не издевающийся. – Вот и вся философия, – резюмировала Мария. – Покупай билет. И, умоляю, возьми что-нибудь приличное. Без рабочих рубашек, ладно? – Очень смешно, – фыркнула Петрелли. Но улыбка всё же прорезалась. – Серьёзно. Едешь – так едь красиво. Я хочу видеть, как он потеряет дар речи. Сфотографируй его лицо, ладно? – Мария! – Мне нужно жить ради чего-то. Так что будь добра. Катерина отключилась – и ещё долго сидела неподвижно, будто боялась сделать резкое движение и признать, что всё происходящее – реальность. Потом медленно открыла ноутбук. На экране снова горела кнопка «Забронировать». Один клик – и точка невозврата пройдена. Она выключила свет, легла и долго смотрела в потолок, не в силах заставить себя уснуть. Мысли упорно возвращались к одному вопросу: что, если она ошибается? Но ответа не было. Был только тихий, почти сладкий страх ожидания. Пару дней пролетели странно: одновременно мучительно долго и слишком быстро. Бишелье жил своей обычной жизнью – море лениво накатывало на берег, воздух пах солью, кофе и солнцем, мама возилась на кухне, папа что-то чинил в гараже. Но внутри Катерины всё было иным, будто город остался прежним, а изменилась она. Она гуляла по набережной, помогала маме, по вечерам играла с Алессо в настольные игры, но мысли неизбежно возвращались к поездке. Каждое новое сообщение от Оскара заставляло сердце вздрагивать. Он писал коротко, почти сдержанно, но между строк было слишком много. «Ты точно не передумала?» Она специально не отвечала сразу – растягивая удовольствие и одновременно мучая себя… и его. – Кат, ты уверена, что хочешь уехать уже завтра? – мама выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце. – Мы думали, останешься до воскресенья. – Всё в порядке. – Катерина старалась говорить спокойно. – Хочу использовать отпуск по максимуму. Слишком спокойный голос. Слишком ровный. – Bene… – мама нахмурилась. – Хотя мне кажется, ты даже не успела толком отдохнуть. – Я отдохнула, – мягко улыбнулась Катерина. – Просто хочу сменить обстановку. Обстановку? Пиастри пишет ей, что она сводит его с ума, а она называет это «обстановкой»? Мама взглянула внимательнее, но, зная характер дочери, не стала расспрашивать. – Хорошо. Приезжай, когда будет минутка. – Certo, mamma, – сказала Катерина, целуя её в щёку. – Привезу вам сувениров, пропитанных асфальтом и бензином. Телефон тихо завибрировал. Сообщение от него: «Я заберу тебя из аэропорта. Только скажи, во сколько приезжаешь». Она прикусила губу, прочитала ещё раз – будто могла уловить по буквам его голос. Пальцы сами напечатали ответ: «Буду ближе к полудню. Надеюсь, тебе хватит времени, чтобы проснуться и доехать :)». Палец завис над кнопкой отправки. Катерина тихо выдохнула и всё-таки нажала. Телефон мигнул, и сообщение ушло, будто вырвалось из неё наружу. Утро оказалось почти неправдоподобно ясным. Солнечные лучи скользили по полу и по белым занавескам, которые слегка колыхал морской ветер. Аромат свежеиспечённого хлеба тянулся из кухни – уютный, домашний, такой, что при желании мог бы удержать её ещё на день. Но чем спокойнее было вокруг, тем громче внутри звучал сладкий, тревожный пульс. Катерина проснулась раньше всех. Медленно, почти ритуально собрала чемодан, трижды проверила документы, билеты, зарядку. Ей нужно было всё сделать точно: автобус – самолёт – Монако – он. Послышался мягкий шорох. – Катерина? – голос мамы был ещё сонным. – Ты уже встала? Через минуту Лучия появилась в дверях с чашкой кофе. – Ты действительно едешь сегодня? – спросила она так, будто речь шла о чём-то большем, чем поездка. Катерина кивнула. – Отпуск заканчивается. Да и… кое-какие дела нужно решить. Мама поставила чашку на стол и тихо выдохнула. – Ты всегда «по делам». Хоть бы раз просто осталась. Нам тебя не хватает. Эти слова кольнули. Катерина подошла, обняла мать, прижалась лбом к её плечу. – Я приеду снова. Обещаю. Лучия улыбнулась тепло, если и грустно – так улыбаются, когда понимают, что дети живут дальше. – Папа повезёт тебя на автовокзал? – Да. Сказал, что хочет убедиться, что я не забыла, как водят итальянцы. Они обе рассмеялись – и воздух на мгновение стал легче. Через час чемодан уже стоял у двери. Вся семья вышла проводить её, будто она уезжала навсегда. Алессо, растрёпанный и полусонный, обнял крепко, почти по-детски. – Привези что-нибудь, – пробормотал он. – И фотки трасс. Много. Катерина фыркнула, но внутри чуть сдавило. Папа уже сигналил у ворот. Она оглянулась на дом: оливковые ветви, ленивые волны, запах моря – всё такое привычное, что отпускало с трудом. В машине они долго молчали. Радио тихо играло старые итальянские хиты, которые всегда сопровождали их в поездках. Лишь когда подъехали к автовокзалу, отец сказал: – Ты всегда слишком быстро уезжаешь, Кат. Не упрёк – простая констатация, за которой скрывалась нежность. Она посмотрела на него и мягко улыбнулась: – Просто жизнь сейчас такая, пап. Быстрая. Он припарковался, вышел, помог вытащить чемодан. На секунду замер, будто собирался добавить что-то важное, но лишь кивнул и притянул её к себе. Морщинки у глаз дрогнули. – Береги себя, ладно? – Sempre, – ответила она тихо. Телефон завибрировал, едва она отошла. «Не опаздывай. Я уже скучаю». Сообщение от папы сделало прощание с семьёй ещё тяжелее. Катерина устроилась у окна автобуса, придерживая чемодан ногой, и только тогда позволила себе выдохнуть. Транспорт вытянулся на трассу: сначала мелькнули улицы Бишелье, потом поля, виноградники, цепочки тихих городков. Каждый поворот будто обрывал очередную ниточку, связывавшую её с домом. Она прижала лоб к стеклу. Пейзаж сменялся, но внутри постепенно наступало странное спокойствие – то, которое приходит, когда решение уже принято. Аэропорт встретил кондиционерами и запахом кофе. Люди спешили мимо, гремели чемоданами, кто-то спорил, кто-то улыбался – обычный шум, который должен был отвлечь, но не получалось. Регистрация прошла быстро, слишком быстро. В очереди на контроль Катерина заметила, что сжимает ремешок сумки так, что побелели пальцы. «Ты хочешь его увидеть. И это пугает больше, чем сам перелёт». Самолёт оторвался от земли легче, чем она ожидала. Италия таяла под крылом – и сердце болезненно сжималось, как всегда, когда она покидала страну, даже ненадолго. Но теперь к этой боли примешивалось нетерпение. Она закрыла глаза и позволила себе представить: Оскар стоит у выхода, опершись на перила, в кепке и серой толстовке; усталый, но с той своей тихой улыбкой, от которой ей всегда становилось сложно дышать. Катерина поморщилась. Слишком смело. Он мог быть где угодно, занят чем угодно. Мог забыть. Или – хуже – помнить, но вести себя так, будто это обычный день. Она достала наушники, но музыку так и не включила. Хотелось тишины под собственную пустоту внутри. Полёт тянулся, хотя шёл по расписанию. Каждые десять минут она проверяла время, злилась на себя за это – и всё же проверяла снова. Когда объявили посадку, в груди всё перевернулось. В потоке пассажиров она шла по коридору, будто выходила куда-то дальше, чем в аэропорт Ниццы. Ладони вспотели, сердце билось слишком быстро. Коридор, паспортный контроль – всё на автомате. У багажной ленты она стояла чуть в стороне, чувствуя, как реальность ещё не догнала её. Французская речь вокруг, громкие шаги, объявления – и она посреди всего этого, с маленьким чемоданом и бешеным сердцем. Чемодан наконец появился. Она схватила его рывком, глубоко вдохнула и направилась к стеклянным дверям. На автомате поправила волосы, сглотнула, остановилась перед створками на секунду… Толпа редела. А за стеклом – знакомая фигура. Оскар стоял, слегка опершись на перила, в белой футболке, джинсах и кепке, натянутой почти небрежно. Но выглядел он так, будто весь шум и беготня вокруг его не касались. Когда их взгляды встретились, он улыбнулся – спокойно, тепло, так, что у Катерины на секунду перехватило дыхание. Она почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. Сделала шаг, второй – и мир будто притормозил. – Добро пожаловать на юг, – сказал он, когда она подошла. – Я вообще-то и так прилетела с юга, – усмехнулась Катерина. Он взял её чемодан так естественно, будто делал это уже сотни раз, и повёл к парковке. – Я подумал, – начал он, – что тебе, наверное, не захочется сразу ехать в Монако. Если ты впервые в Ницце, лучше начать с нормального обеда. У меня есть одно место. – Какой внимательный, – пробросила она взглядом. – Ты так всегда? – Только с теми, кто прилетает ради меня, – ответил он без намёка на шутку. На улице ударил свет – яркий, слепящий. Воздух пах солью и чем-то лёгким, от чего хотелось глубоко дышать. У обочины ждал его чёрный McLaren – почти вызывающий, хоть, наверное, слишком обыденный для этих мест. Когда тронулись, аэропорт сменился побережьем: сверкающая вода, лодки, скалы, дорога, идущая прямо над морем. Катерина молчала – не потому что волновалась, а потому что ей хотелось просто смотреть. Оскар бросил короткий взгляд и тихо сказал: – Ты не представляешь, как я рад, что ты здесь. Она повернулась, улыбнулась – и почувствовала, как что-то внутри тихо проворачивается, будто вставая на своё место. Когда они въехали в Монако, город уже светился огнями, отражаясь в заливе, словно целая вселенная под водой. Пиастри припарковался у своей квартиры, но выходить никто не спешил. – Странное чувство, – сказала Катерина. – Будто день пролетел, но оставил внутри след, как… как после гонки, когда сердце всё ещё бьётся слишком быстро. – А у меня наоборот – впервые за долгое время всё спокойно, – ответил он, выключая двигатель. Тишина. Только шум моря внизу и слабый гул города. Они вошли в квартиру, Катерина сняла кроссовки и аккуратно поставила их у двери. Прошла вперёд босиком – пол приятно холодил кожу. После шума эта тишина казалась почти роскошью. Оскар положил ключи на стол, тихо, словно боялся вспугнуть момент. Ни в одном из них не было неловкости. Не было и той напряжённости, что бывает после чего-то важного. Напротив – воздух будто стал мягче, спокойнее, наполненный тихим взаимным доверием. – Вот и моё жилище, – Пиастри усмехнулся, пожав плечами. – Я пока только осваиваюсь. Здесь немного пустовато, но… я же почти никогда не бываю дома. – Зато воздух какой, – сказала Катерина, проходя в кухню-гостиную. – И в целом… уютно, честно. По-австралийски минималистично. Она медленно огляделась. Чистые линии мебели. Белые стены. Деревянные ставни. А вдалеке за окнами – глубокая вечерняя синева, где-то внизу блестящая отблесками волн. И в этой тишине отчётливо чувствовался лёгкий запах морской соли, смешанный с его парфюмом, въевшимся в ткани кресла или, может, просто витавшим вокруг него самого. – Гостевая – там. Если хочешь, располагайся. – Спасибо, – она улыбнулась. – Найду себе место. Пиастри на секунду замялся, почесал затылок – привычный жест, когда он нервничает, хотя сейчас это выглядело скорее… трогательно. – Я подумал… – он отвёл взгляд в сторону холодильника. – Может, сходим за сыром. И… вином. Если ты хочешь. Катерина тихо рассмеялась. – Хочу. Конечно. – Хорошо, – он облегчённо выдохнул. – Только дай мне минуту понять, что я не веду себя как идиот. Она подошла ближе, мягко коснулась его локтя. – Оскар? – тихо позвала она. – Мм? – он поднял взгляд. – Ты можешь перестать нервничать. Всё… очень хорошо. Он улыбнулся – искренне, без тени защиты, такой улыбкой, которую она раньше у него не видела. – Ладно, – шепнул он. – Ладно. Пойдём за вином… или мне сначала выдохнуть? – Выдыхай по дороге, – сказала она. Петрелли вновь обулась и вышла на улицу. Вечер был тёплым, с лёгким бризом, который пах морской водой и цветами, растущими где-то вдоль дороги. Оскар вёл её не спеша – по каким-то тихим, извилистым улочкам, словно нарочно выбирал путь, где можно идти рядом, не торопясь, и слышать только шаги друг друга. В магазине Катерина поёжилась от холодного воздуха кондиционера, и Оскар, даже не думая, коснулся её плеча. – Давай быстрее возьмём, и уйдём отсюда, – сказал он вполголоса. Она выбрала пару видов сыра. Он тем временем стоял у винного стеллажа, наклонившись и изучая этикетки, как будто решал, какие шины поставить при переменчивой погоде. Она улыбнулась, но Пиастри резко повернул голову в её направлении, будто поймал с поличным. – Прости, – сказала она, – но я никогда не думала, что увижу тебя, стоящего посреди магазина и выбирающего вино. Ты слишком серьёзен. – Никому не рассказывай, – усмехнулся Оскар и пошёл к кассе, шагая спиной вперёд. – Это не вписывается в мой суровый образ гонщика. Она рассмеялась. И этот звук стал чем-то тёплым, почти домашним. Обратно они шли тем же путём, что и пришли. Ночь стала чуть темнее, воздух теплее, а между ними возникла та лёгкая тишина, в которой не нужно ничего заполнять словами. – Если честно, – сказал вдруг Оскар, глядя вперёд, – у меня ощущение, что всё это… мне было очень нужно. Я чувствую себя… живым. Прямо сейчас – максимально. Он улыбнулся ей как-то по-настоящему. – Всегда пожалуйста, – ответила Катерина. И только сказав это, она осознала: ей самой давно не было так хорошо. Обычная прогулка по вечерним улицам вдруг стала чем-то невероятно уютным – будто она вернула себе что-то давно потерянное. Почти не думая, почти по инерции сердца, она взяла его ладонь – свободную от пакета. Оскар слегка удивился, но пальцы тут же переплелись с её. Его рука была тёплой, чуть шершавой – руки человека, который часами держит руль, держит контроль, держит скорость. А сейчас держал только её. Она успела подумать, что если это сон – то пусть никогда не заканчивается. Но вот он – Оскар Пиастри – отпирает дверь своей квартиры и пропускает её первой, а потом, на ощупь и чуть нервно, ищет выключатель в темноте. Щелчок. Свет мягко осветил комнату, и Катерина почувствовала, как её щёки вспыхнули. Теперь он точно видел. Но Оскар, вместо того чтобы разглядывать её, легко, почти озорно, подтолкнул её к кухне. – Предлагаю притвориться, что мы мыши, и съесть сыр. Катерина едва не простонала – не вслух, но внутри. Как он это делает? Вроде бы обычная фраза, смешная, глуповатая… а она ощущает, будто падает с высоты. Будто он специально ведёт её по эмоциональным виражам, мастерски, как по гоночной трассе. Пиастри открыл холодильник и достал пакет с персиками. – Это ты тоже сам выбирал? – поддела она. – Нет, – хмыкнул он. – Их принесла соседка. Сказала, что если я и дальше планирую питаться воздухом, она вмешается. Петрелли прикрыла рот рукой, чтобы не расхохотаться слишком громко. – Она права, – улыбнулась девушка. – Монако напоминает мне дом, – призналась она, наблюдая, как он ловко открывает бутылку. – Узкие улицы, запах моря… здесь есть что-то, что я узнала сразу, хотя никогда тут не была. – У этого места есть свой ритм, – говорит он, наливая вино. – Я до сих пор удивляюсь, как можно жить в месте, где тебя не преследуют камеры, и никто не напишет статью «Оскар Пиастри выбирает туалетную бумагу. Подробный разбор». Катерина рассмеялась. – Это не магия, – говорит она. – Это… парадокс. Слишком много знаменитых людей в слишком маленьком городе, а тишины – как в монастыре. Он протягивает ей бокал. Их пальцы встречаются, задерживаются на долю секунды дольше, чем нужно. Убирают руки почти одновременно. – Ты думаешь, это всё создано искусственно? – спрашивает она, делая глоток. – Возможно, – отвечает он, прислонившись бедром к столу. – Как будто кто-то решил: «Вот вам идеальный фон. Идеальный порядок. Идеальная пустота. Делайте с этим что хотите». Кто-то придумал место для людей, которые не умеют отдыхать. – Тогда ты идеально вписываешься, – усмехается она. – Ты тоже не умеешь отдыхать. Пиастри посмотрел на неё поверх бокала – спокойно, но слишком внимательно, будто её слова задели больше, чем она думала. – А ты умеешь? Катерина задумалась. Провела пальцем по ножке бокала. – Я умею делать вид, что умею. Иногда это работает. Оскар тихо смеётся. То смех, который не громкий, но очень близкий – как будто делится с ней чем-то своим. Он берёт персики, споласкивает, начинает резать. Нож мягко хрустит по сочной мякоти. Его движения спокойные, домашние – такие, которые не делают перед кем попало. Катерина глядит на него чуть дольше, чем нужно. Он замечает, но не отводит взгляд. – Нам это хорошо удаётся, – говорит он, выкладывая дольки на тарелку. – Притворяться. Она на секунду задерживает дыхание. – Иногда, – говорит тихо, но уверенно, – это притворство начинает трещать. И тогда… остаётся только правда. Оскар поставил тарелку с фруктами и сыром между ними, будто делал последний штрих в картине, и облокотился на столешницу. Он смотрел на неё с той тихой концентрацией, от которой хотелось либо рассмеяться от смущения, либо бежать на край земли, чтобы не чувствовать так сильно. – А какая она, твоя правда? – спросил он. Катерина глубоко вдохнула – в груди что-то дрогнуло, словно перед прыжком с высоты. – Что я не знаю, как себя вести, когда рядом ты, – призналась она, не отводя взгляда. – Потому что ты не вписываешься ни в одну мою схему. Ни одну. – Она взяла дольку персика, будто ей нужно было что-то срочно съесть, чтобы перекрыть горечь признания. – И мне от этого страшно. Слова звучали слишком честно. Слишком оголённо. И слишком… влюблённо. Она знала это. Он – тем более. Оскар открыл было рот, будто хотел что-то сказать, но лишь покачал головой и тихо улыбнулся. – Тогда у меня всё ещё хуже, – признался он. – Потому что я прекрасно знаю, как бы хотел вести себя с тобой… но боюсь, что это не поместится ни в одну из твоих схем. Наступила та самая тишина – плотная, как бархатная ночь за окнами, и хрупкая, как стекло. В ней рождалась правда. Настоящая. Катерина чуть слышно произнесла его имя: – Оскар… – Не говори, – перебил он едва слышно. Пиастри подошёл ближе. Не спеша, но и не сомневаясь. Как человек, который наконец решил сделать шаг, который давно держал внутри. Его рука коснулась её плеча – медленно, будто давая ей время остановить его, если захочет. Пальцы скользнули выше, убрали упрямую прядь за ухо. Движение было таким внимательным, будто он запоминал на ощупь контуры её лица. Катерина прикрыла глаза – не потому, что так надо, а потому что иначе ощущений было бы слишком много, слишком резко. Его ладонь легла ей на щёку: тёплая, уверенная. – Давай просто… позволим себе быть теми, кем мы хотим быть, – прошептал он. Голос у него был немного хриплым – или ей так показалось, потому что она слишком чувствовала каждую его интонацию. У Петрелли не вышло произнести ни слова. Она только кивнула – маленьким, почти незаметным движением. Но Оскару этого хватило. Поцелуй оказался естественным, как будто они оба к нему давно шли, обдумывали, боялись, тянулись – и наконец позволили. Он не был резким. Но и не осторожным: в нём было что-то уверенное, тёплое, как будто оба знали – это правильно, и уже поздно делать вид, что нет. Вкус белого вина смешался со сладостью персиков. Его дыхание ласкало её кожу – и от этого у неё дрогнули колени. Она тянулась ближе, держась за его футболку сильнее, чем собиралась, будто боялась, что стоит ослабить пальцы – и всё исчезнет, как сон на рассвете. – Я не знаю, как теперь смогу без этого, – прошептал он ей прямо в губы, слова тёплым дыханием ложились на кожу. Катерина почувствовала, как что-то в груди сжимается, словно внутри остался единственный воздух – тот, что они делят между собой. – Тогда не нужно, – сказала она, не подумав. Просто сказала то, что почувствовала. И потянулась к нему снова – быстро, решительно, будто выбрала наконец самый честный путь. Поцелуй стал другим: медленнее, глубже. Теплее. В нём не было спешки. Просто желание быть ближе. Чуть дольше. Чуть честнее. Его руки скользнули по её спине, осторожно, будто он боялся её спугнуть, но при этом – с уверенностью, что он имеет право держать её так. Она чувствовала движение его пальцев – как они задерживаются на тонкой ткани у её талии, как его ладони будто пытаются запомнить линию её спины. Её собственные руки нашли его плечи – тёплые, крепкие – и сжали их чуть сильнее, чем нужно. Она не думала об этом. Просто не могла иначе. Вино постепенно исчезало из бокалов, сыр был съеден только наполовину, ночь в Монако тянула за собой солёный воздух с моря. Слишком тихого, слишком далёкого. И в этой тишине они стояли так близко друг к другу, как будто весь мир наконец перестал требовать от них правильных решений. Оскар чуть отстранился – ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. В полумраке его взгляд казался ещё теплее. – Ты даже не представляешь… – начал он и замолчал, будто слова показались слишком слабыми. Катерина провела пальцами по линии его челюсти и тихо улыбнулась. – Попробуй. Он выдохнул, но не отступил. – Мне никогда ещё не было так сложно не прикоснуться, когда ты рядом. Она не успела ответить – он снова поцеловал её. Уже не мягко, а так, как целуют тех, кого наконец перестали бояться потерять. Руки Оскара обвивали её, словно исследуя каждую линию, каждую точку, чтобы убедиться: это реально. Горячо, жарко, так, что кожа под пальцами горела вместе с сердцем. Пальцы Катерины запутались в его волосах, мягко тянули, чтобы удержать, заставить его остаться. Всё вокруг растворялось – оставались только они и эта непрерывная, невысказанная правда.