Игра в прятки с судьбой

Раздражение Драко росло с каждым днём, превращаясь в навязчивую идею. Он стал мастером избегания. Он не просто старался не пересекаться с Гермионой — он выстраивал целую стратегию, словно планировал военную кампанию. Он знал её расписание лучше своего. Если ей предстояло быть в библиотеке в седьмом часу, он приходил в шесть. Если она обычно пила чай в учительской после обеда, он брал свою кружку и уходил в кабинет. Он выбирал самые длинные и путаные маршруты по замку, лишь бы не столкнуться с ней нос к носу в главном коридоре. Однажды, увидев её бурую гриву у входа в Большой зал, он так резко развернулся, что чуть не сбил с ног пару второкурсников-когтевранцев. — Профессор, вы куда так спешите? — удивлённо спросил один из них. — На важную встречу, — буркнул Драко, не замедляя шага, и свернул в первый попавшийся потайной ход, известный только ему и, возможно, Филчу. Гермиона, тем временем, не могла не заметить его странного поведения. Сначала она думала, что это ей кажется. Но потом закономерность стала слишком очевидной. Он исчезал, стоило ей войти в комнату. Он отворачивался, когда их взгляды случайно встречались за столом. Он отвечал на её деловые вопросы, касающиеся их факультетов, односложно и тут же находил повод удалиться. — Слушай, — не выдержала она как-то раз, застав его одного в учительской, когда он пытался незаметно улизнуть через другую дверь. — Если у тебя ко мне есть претензия, может, просто скажешь, в чём дело? Ты ведёшь себя так, будто я разношу чуму. Драко замер, его рука уже лежала на дверной ручке. Он не оборачивался. — Никаких претензий, Грейнджер, — его голос прозвучал ровно. — Просто дел много. — Дела, — она фыркнула. — Ясно. Как скажешь. Она развернулась и ушла, оставив его в гордом одиночестве. Он простоял так несколько секунд, чувствуя, как браслет на его запястье, успокоившийся в её отсутствие, снова излучает лёгкий, укоряющий жар. Это не я, это проклятый артефакт», — яростно убеждал он себя, сжимая кулаки. Он просто не подходит ей. Он слишком... простой. Предсказуемый. Она заслуживает... Он мысленно споткнулся, не в силах договорить эту мысль. Она заслуживает того, кто не будет прятаться по тёмным углам при её виде. Он начинал избегать и Голдстейна, объясняя это себе «вмешательством магии», которое тот, очевидно, излучал. Любое появление ухоженного историка в поле зрения заставляло Драко сворачивать в противоположном направлении. Однажды, спасаясь от очередной потенциальной встречи, он зашёл в один из укромных двориков замка, где обычно никто не появлялся. Он прислонился к прохладной каменной стене, закрыв глаза, и попытался унять учащённое сердцебиение. — Профессор Малфой? Драко вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояли двое слизеринцев-пятикурсников — строгая брюнетка и коренастый парень с умным взглядом. Они выглядели немного неуверенно. — Мы хотели спросить насчёт проекта по зельеваренню, — сказала девушка. — Вы рекомендовали книгу «Сложные симбиозы в зельях», но мы не можем найти её в библиотеке. Может, вы посоветуете аналог? Драко, всё ещё пытаясь прийти в себя, смотрел на них. Он видел в их глазах не страх и не насмешку, а искреннюю заинтересованность и уважение. Они пришли к нему. Не как к сыну Пожирателя Смерти, не как к бывшему задире, а как к профессору Малфою. Он выпрямился, отряхнул мантию. — «Симбиозы» — редкое издание, — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал спокойно и ровно. — Попробуйте найти работу Гилдероя Локхарта «Растительные компоненты и их скрытый потенциал». Да, — он заметил их скептические взгляды, — он был полнейшим профаном в большинстве вопросов, но именно в этой книге, по иронии судьбы, собраны довольно ценные наблюдения. И проверьте отдел редких книг, спросите у мадам Пинс. Иногда она делает исключения для серьёзных исследований. — Спасибо, профессор! — просиял парень. — Мы так и сделаем. Они ушли, оживлённо обсуждая задание. Драко остался стоять во дворике. На мгновение он забыл о Грейнджер, о браслете, о Голдстейне. Он был просто профессором, который помог своим студентам. И это чувство — чувство нужности и уважения — было таким же тёплым и настоящим, как и то, что он видел в глазах учеников Гермионы. Но почему-то его собственная победа казалась такой одинокой.

***

Последней каплей для Гермионы стало совещание деканов. Они должны были обсудить подготовку к межфакультетскому турниру по квидичу. Драко просидел все пятнадцать минут, уставившись в точку над её левым плечом, отвечал односложно и при первой же возможности ретировался под предлогом срочного зелья. Она нашла его в пустом классе на седьмом этаже, куда он, судя по всему, скрылся сразу после совещания. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. — Малфой, что происходит? Драко, стоявший у окна, резко обернулся. В руке он сжимал свёрнутый пергамент — явно не тот, что был на совещании. Гермиона вошла, захлопнув дверь за собой. Её глаза горели. — Ты либо смотришь на меня так, будто я украла твоего последнего домашнего эльфа, либо прячешься, как будто у меня чума. Мы коллеги. Мы деканы. Если у тебя ко мне есть претензия, просто выскажи её! Или ты навсегда застрял на четвёртом курсе, где единственный способ общения — это пакости и обидные прозвища? Его лицо исказила гримаса раздражения. Все эти недели накопленного напряжения, постоянное жжение на запястье, её невинные, но такие невыносимые улыбки Голдстейну — всё это переполнило чашу. Логика, осторожность, план — всё рухнуло под натиском чистой, животной ярости. — Претензия? — его голос прозвучал низко и опасно. — Хочешь знать, в чём моя претензия, Грейнджер? Он резким движением сорвал с запястья браслет. Серебряные нити блеснули в свете, падающем из окна. — Вот! Держи! — он швырнул его на учительский стол между ними. Браслет с глухим стуком отскочил от дерева и замер, его лунный камень тупо поблёскивал. — Подарок от моей матери! Браслет Истинной Судьбы! — он выкрикнул это название с таким презрением, будто это было ругательство. — Он считает нас с тобой идеальной парой! И он, — Драко ядовито усмехнулся, — он явно не в восторге от твоего нового ухажёра! Вот почему я прячусь! Потому что эта дурацкая безделушка вибрирует и горит каждый раз, когда ты рядом! А когда рядом с тобой этот самодовольный Голдстейн, она и вовсе пытается прожечь мне кожу! Он тяжело дышал, грудь вздымалась. Он выпалил всё это одним махом, не думая о последствиях, сбрасывая с себя груз этой нелепой тайны. Гермиона стояла, словно парализованная. Её взгляд метнулся от его разгневанного лица к браслету, лежащему на столе, и снова к нему. Полное, абсолютное недоумение отразилось в её глазах. — Ты… — она медленно покачала головой, — ты избегал меня из-за этого? Из-за какой-то… старой безделушки? Ты слышишь себя? Её голос был тихим, но в нём слышалась такая оторопь, что гнев Драко начал медленно уступать место чувству глубочайшего стыда. Со стороны это и правда звучало как бред сумасшедшего. — Он реагирует, — пробормотал он, уже без прежней уверенности, отводя взгляд. — Только на тебя. — О, Боже, — Гермиона провела рукой по лицу. — Я думала… Я не знаю, что я думала. Может, ты всё ещё злишься за старые обиды. Или ты просто не выносишь моего присутствия здесь. Но это? Это просто смешно, Малфой. Она посмотрела на браслет с лёгким отвращением, как на что-то липкое и неприятное. — Я не знаю, что тебя больше оскорбляет, — продолжила она, и её голос снова приобрёл твёрдость. — То, что какая-то магическая побрякушка назначила тебе в пару грязнокровку, или то, что у этой грязнокровки появилась своя жизнь, свои увлечения и, да, поклонник, которому до фамильных реликвий нет никакого дела. Она сделала шаг назад, к двери. — Можешь оставить свои предрассудки и этот дурацкий браслет при себе. Мне они не нужны. И, пожалуйста, прекрати эту детскую игру в прятки. У нас есть работа. Она вышла, оставив его одного в классе с немым укором серебряной безделушки на столе и с оглушающим гулом стыда в ушах. Он проиграл. И самым унизительным было то, что он проиграл не ей, а самому себе. Недели, последовавшие за их разговором в пустом классе, были отмечены ледяной вежливостью. Драко запер браслет в самом дальнем ящике своего стола, но ощущение его присутствия, его немого укора, не покидало. Однако теперь это было не единственное, что его терзало. То самое раздражение, которое он так удобно списывал на магический артефакт, никуда не исчезло. Напротив, оно отточилось, заострилось, сбросив с себя удобное оправдание. Оно стало его собственной, личной тенью. Он всё так же замечал, как Гермиона смеётся в столовой, но теперь ему не на что было винить сжавшиеся кулаки. Он видел, как студенты облепляют её после уроков, и чувствовал необъяснимую тяжесть в груди, которую уже не объяснить пульсацией браслета. Он был обнажён перед самим собой, лишённый всех защитных слоёв. Однажды вечером он вспомнил, что оставил в учительской редкий фолиант по усовершенствованным техникам дистилляции. Заложив его между лекциями, он так и не забрал. Решив, что в этот час там наверняка никого нет, он направился туда. Учительская была погружена в уютный полумрак, освещённая лишь тлеющими углями в камине и одинокой свечой на каминной полке. И там, у огня, стояли двое. Энтони Голдстейн и Гермиона. Они стояли близко, почти касаясь друг друга. Энтони что-то тихо говорил, наклонив голову к ней. Свеча отбрасывала тёплые блики на её лицо. Она улыбалась, глядя на него, — не той своей обычной, яркой улыбкой, а какой-то мягкой, почти нежной. И кивнула в ответ на его слова. И тут Драко понял. Осознание нахлынуло на него с такой силой, что у него перехватило дыхание. Оно было полным, оглушительным и безжалостным в своей простоте. Тишина. Никакого жжения на запястье. Никакой магической пульсации. Никакого постороннего вмешательства. Была только тихая, холодная пустота внутри, зияющая и болезненная. И поднимающаяся из самой глубины его существа такая сильная, такая примитивная и всепоглощающая ярость, что у него потемнело в глазах. Это не браслет. Это он. Он ревновал. Не абстрактно, не как оправдание для своего дурного настроения. А по-настоящему, до тошноты, до боли в сжатых челюстях. Он хотел быть на месте этого улыбающегося, самодовольного дурака. Он хотел, чтобы эти тихие слова были обращены к нему. Он хотел, чтобы она смотрела так на него. Чтобы её глаза, обычно такие ясные и строгие, смягчались именно для него. Он стоял в дверях, не в силах пошевелиться, парализованный этим открытием. Вся его выстроенная защита — высокомерие, сарказм, отстранённость — рухнула в одно мгновение, обнажив голую, неприкрытую правду, которую он так долго от себя прятал. Он не просто признал её как коллегу. Он не просто испытывал к ней уважение. Где-то в процессе всего этого — их вынужденного взаимодействия, её упрямства, её ума, её непобедимой стойкости — она стала для него чем-то большим. Чем-то, что он не мог допустить, но и не мог отрицать. Он развернулся и бесшумно вышел, оставив книгу. Он шёл по тёмным коридорам, не видя ничего перед собой, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Теперь ему предстояло иметь дело не с призраком прошлого и не с капризом магического артефакта. Ему предстояло иметь дело с самим собой. И это было куда страшнее.

***

Тёплый свет камина отбрасывал мерцающие тени на стены учительской. Воздух был наполнен ароматом дымящегося чая и старого пергамента. Гермиона слушала Энтони, отхлебывая из своей кружки, и думала о том, как приятно провести тихий вечер после долгого дня. — …и я абсолютно уверен, что твоя интерпретация указа 1798 года не просто радикальна, она гениальна, — говорил Энтони, его голос звучал плавно и убедительно. — Ты видишь корень проблемы там, где другие видят лишь ветви. — Спасибо, Энтони, — улыбнулась Гермиона, ставя кружку на каминную полку. — Но это не гениальность, это просто логика. Если внимательно прочитать первоисточники… — Не умаляй своих заслуг, — мягко прервал он её, делая шаг ближе. Его взгляд был тёплым и притягательным. — Ты всегда это делала. Ещё в Хогвартсе ты была единственной, кто действительно разбирался, а не просто заучивал. Он был так близко. Гермиона чувствовала исходящее от него тепло. Он был красив, умён, внимателен. Идеальный кавалер, как она мысленно называла его. Почему же тогда её пальцы невольно сжали край полки? Почему в груди не забилось сердце чаще, а лишь замерло в странном ожидании? — Знаешь, Гермиона, — Энтони понизил голос почти до шёпота, его рука легла на её руку. — Все эти недели… Я очень рад, что ты здесь. Рядом. Его лицо приблизилось. Гермиона инстинктивно закрыла глаза. Его губы коснулись её губ. Поцелуй был мягким, умелым, тактичным. Всё, как положено. И… ничего. Ни единой искры. Ни вспышки тепла. Только приятное давление и осознание того, что происходит нечто ожидаемое, правильное с точки зрения логики. Энтони — прекрасная партия. Умный, из хорошей семьи, с прекрасными манерами. С ним можно построить стабильное, предсказуемое будущее. Он отстранился, глядя на неё с нежностью и вопросом в глазах. — Ну? — тихо спросил он. — Это было… мило, — выдохнула Гермиона, заставляя свои губы растянуться в улыбку. Внутри же царила ледяная пустота. Мило. Как будто он подарил ей красивую, но безделушку, а не поцеловал. — Только мило? — он поднял бровь, но продолжал улыбаться. — Я… я просто немного устала, — соврала она, отводя взгляд. Её мысли метались, ища опору. И нашли её в самом неожиданном месте. Она вспомнила, как всего час назад Малфой, хмурый и раздражённый, влетел в её кабинет, чтобы оставить расписание тренировок слизеринской команды. Он что-то пробормотал про «непременное соблюдение регламента», швырнул пергамент на стол и удалился, даже не посмотрев на неё. И она, вместо того чтобы возмутиться его грубости, поймала себя на том, что разглядывает резкие линии его профиля и думает о том, как яростно он, должно быть, спорит с портретом Снейпа в своём кабинете. Эта мысль вызвала у неё странную, едва уловимую улыбку. Гораздо более искреннюю, чем та, что сейчас застыла на её лице. — О чём задумалась? — спросил Энтони, всё ещё держа её за руку. — Ни о чём, — быстро ответила Гермиона, вынимая свою руку под предлогом, что нужно поправить волосы. — Просто… рабочие моменты. Она посмотрела на него — на его аккуратное, приятное лицо, на идеально выглаженные мантии, на уверенную улыбку. И с болезненной ясностью осознала пропасть между «мило» и тем бурей противоречивых, раздражающих, но таких живых эмоций, которые в ней вызывало одно лишь присутствие Драко Малфоя. Его колкости заставляли её кровь горячеть. Его редкие, вымученные улыбки — пусть даже саркастические — заставляли что-то ёкать внутри. Даже его ненавистный браслет, эта нелепая история, вызывал в ней больше отклика, чем этот идеальный поцелуй. — Мне правда нужно идти, — сказала она, делая шаг назад, к двери. — Эссе семикурсников не проверят себя сами. — Конечно, — Энтони кивнул, его взгляд стал чуть более настороженным. — До завтра, Гермиона. — До завтра. Она вышла в прохладный коридор, чувствуя странное облегчение. Воздух снаружи показался ей свежее и чище. Она шла к себе в башню, и в голове у неё стучала одна-единственная, обескураживающая мысль. Что, чёрт возьми, со мной не так?