Игра в прятки с судьбой

Рождественский бал в Хогвартсе был ослепительным зрелищем. Большой зал сиял сотнями свечей, падавших искрящимся снегом с заколдованного потолка. В воздухе витал аромат хвои, имбирного печенья и возбуждённых голосов. Студенты в своих лучших нарядах кружились в танце, а преподаватели, рассевшись за высоким столом, наблюдали за празднеством. Гермиона вошла в зал одна. Она заняла своё место, стараясь не смотреть в сторону Голдстейна, который, как ни в чём не бывало, беседовал с профессором Флитвик. Драко появился несколькими минутами позже. Безупречный в чёрном костюме, он скользнул на своё место с видом человека, терпящего необходимое, но скучное светское событие. Его взгляд на секунду задержался на Гермионе, оценивающе, без намёка на улыбку, затем он отвёл глаза. Бал шёл своим чередом. Когда заиграл медленный, меланхоличный вальс, Драко, к своему собственному удивлению, поднялся и направился к её стулу. — Грейнджер, — произнёс он, формально склонив голову. — Позволь пригласить. Во имя межфакультетского сотрудничества. Гермиона посмотрела на его протянутую руку, затем на его лицо. В его глазах читался вызов. — Не могу отказать такому благородному порыву, профессор, — с небольшой улыбкой ответила она, принимая его руку. Он повёл её на площадку. Его рука лежала на её талии с чётко выверенным, профессиональным расстоянием. Её пальцы едва касались его плеча. Они двигались в такт музыке, идеально синхронно, но разделённые невидимой стеной. — Ну что? — тихо спросила Гермиона, глядя куда-то ему за спину. — Твоя реликвия подаёт признаки жизни? Или мы оба окончательно убедились, что она — просто безделушка? Драко не ответил сразу. Браслет на его запястье, который он в конце концов снова надел — из упрямства, из чувства долга перед матерью, — был тёплым. Не обжигающе горячим, как раньше, а ровно и спокойно тёплым, как чашка чая в холодный вечер. — Она… не безмолвствует, — так же тихо ответил он, его губы изогнулись в едва заметную усмешку. — Но, кажется, наконец-то научилась хорошим манерам. Возможно, на него повлияло общество. — Как трогательно, — она фыркнула, и уголки её губ дрогнули. В этот момент их круг по танцполу приблизил их к краю, где стоял Энтони Голдстейн. Он наблюдал за ними с холодной, оценивающей улыбкой. — Какая трогательная картина, — его голос прозвучал сладко, но яд капал с каждого слова. — Бывшие заклятые враги, объединённые духом Рождества. Или, может быть, чем-то большим? В конце концов, кто, как не профессор Малфой, может оценить все преимущества связи с героиней войны? Драко остановился, не отпуская Гермиону. Его лицо стало маской ледяного презрения. — Голдстейн, — произнёс он так, словно это было название вида слизня. — Я бы посоветовал тебе следить за своим языком. Некоторые люди не стоят даже твоего взгляда. Он повернулся спиной к ошеломлённому Энтони и снова повёл Гермиону в танец, как будто ничего не произошло. — Напыщенный мудак, — сквозь зубы пробормотал он ей на ухо. — С этим не поспоришь, — согласилась Гермиона, и в её голосе впервые за вечер прозвучали настоящие, живые нотки. Когда бал подошёл к концу и студенты начали расходиться, Драко и Гермиона, как ответственные деканы, вызвались провести последний обход по коридорам, чтобы убедиться, что все разошлись по спальням. Они шли рядом, их шаги отдавались эхом в внезапно опустевших и притихших коридорах. Тишина между ними была уже не неловкой, а почти комфортной. Они завернули за угол у библиотеки и наткнулись на сцену. Две фигуры стояли друг против друга в лунном свете, падавшем из высокого окна. Гриффиндорка, дочь известного магловского учёного, с блондинистыми волосами и вздёрнутым носом, и долговязый слизеринец с высокомерным выражением лица, которое Драко узнал с первого взгляда — младший сын одного из самых ярых сторонников его отца. — …и я говорю, что твои предки не более чем дикари! — с вызовом говорил слизеринец, его голос дрожал от юношеской ярости. — А твои — трусливые подлизы, которые прятались за чужими спинами! — парировала гриффиндорка, её кулаки были сжаты. Прежде чем кто-либо из них успел выхватить палочки, Драко и Гермиона сработали синхронно, как по команде. — Хватит! — голос Гермионы прозвучал резко, как удар хлыста. Она шагнула к гриффиндорке, заслонив её собой. — В башню, мисс Робсон. Немедленно. — Гримстоун, — голос Драко был тихим, но таким обжигающе холодным, что студент съёжился. — Ещё одно слово, и ты будешь отбывать наказание, чистя ночные горшки в лазарете до конца семестра. В подземелья. Марш. Студенты, бросив друг на последние злобные взгляды, поплелись в разные стороны коридора. Гермиона и Драко остались одни в внезапно наступившей тишине. Они переглянулись, и в их глазах читалась одна и та же мысль, горькая и усталая. — Десять лет назад, — тихо произнесла Гермиона, глядя в туманное ночное окно, — это были бы мы. — Только я был бы ещё высокомернее, а ты, несомненно, уже успела бы прочесть мне лекцию о равенстве прав маглов, — парировал Драко, но в его голосе не было насмешки. Была лишь усталая горечь узнавания. — А ты в ответ назвал бы меня грязнокровкой, — закончила она мысль, оборачиваясь к нему. Он встретил её взгляд. В его серых глазах не было ни отрицания, ни оправданий. Лишь тяжёлое, безрадостное понимание. — Да, — просто сказал он. — Назвал бы. Они стояли так несколько мгновений, разделённые годами вражды, но объединённые грузом прошлого, которое, казалось, никогда не отпустит ни их, ни этот замок. — Ладно, — вздохнула Гермиона, ломая это тягостное молчание. — Думаю, на этом наши обязанности деканов на сегодня закончены. — Согласен, — кивнул Драко. Он проводил её до самого порога её апартаментов. Они остановились у двери, неловкость внезапно вернулась. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он, отступая на шаг. — Спокойной ночи, Малфой. Она вошла в свою комнату и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. За дверью несколько секунд слышались его удаляющиеся шаги. Она зажгла лампу, и её взгляд упал на её отражение в тёмном окне. Она видела не профессора, а женщину, которая только что танцевала со своим бывшим врагом, а теперь думала о том, что их разделяет не так уж много, как ей всегда казалось. И браслет на его руке, который сегодня вечером был просто… тёплым.

***

Малфой-мэнор блистал. Хрустальные люстры, отражаясь в полированном паркете, отбрасывали на стены с дорогими гобеленами радужные блики. Воздух был густым от аромата жареного фазана с трюфелями, выдержанного вина и легендарного «Аромата Процветания». Нарцисса, в платье цвета слоновой кости, расшитом серебряными нитями, принимала гостей с холодным изяществом. Драко, в безупречном чёрном фраке, выполнял роль хозяина с автоматической вежливостью. Его взгляд скользил по знакомым лицам — потомкам старых семей, которые после войны предпочли сделать вид, что ничего не произошло. — Драко, дорогой, — Нарцисса подвела к нему девушку с бледными чертами и волосами цвета воронова крыла. — Позволь представить тебе леди Астрею Селвин. Астрея, мой сын, Драко. — Очарована, — Астрея произнесла с лёгким акцентом, протянув руку. — Взаимно, — Драко коснулся её кончиков пальцев губами. — Мама рассказывала, вы изучали древние руны в Шармбатоне. Надеюсь, наша скромная библиотека Малфоев не разочаровала после французских собраний? — Ваша библиотека — предмет зависти многих европейских семей, — парировала Астрея. — Мама говорила, вы преподаёте зельеварение. Неожиданный выбор для наследника древнего рода. — Наследникам древних родов особенно важно помнить, на чём держится их благополучие, — его глаза сузились. — Будь то древние заклинания или правильно приготовленное зелье. Одна ошибка — и всё наследие может обратиться в прах. Вам, как специалистке по рунам, должно быть это понятно — один неверный символ, и вся магия рушится. Он видел, как она напряглась. Разговор явно шёл не туда, куда она рассчитывала. Вскоре она нашла предлог удалиться. Когда гости разъехались, Нарцисса осталась с ним в опустевшей гостиной. — Она была идеальной кандидатурой, Драко, — начала она, поправляя складки платья. — Безупречная родословная, связи в Европе... — И разум, ограниченный генеалогическим древом, — прервал он её, снимая фрак. — Мама, мы уже проходили это. Слепое следование традициям едва не уничтожило нашу семью. — Именно поэтому сейчас важно восстановить всё! — в её голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. — Не только состояние, но и репутацию. Правильный брак... — Репутацию не восстанавливают браками, мама. Её зарабатывают. — Он подошёл к камину. — Я преподаю в Хогвартсе. Я не бегаю от своего прошлого, я пытаюсь создать что-то... настоящее. — Этот браслет... — Нарцисса посмотрела на его запястье. — Ты сказал, были признаки. Драко медленно провёл пальцами по холодному металлу. — Да. Но это не то, что можно вписать в генеалогическое древо. Это... сложнее. — Сложнее? — она подняла бровь. — Честнее, — поправил он. — И, возможно, именно поэтому это стоит того. На следующий день Драко позавтракал с матерью и сказал, что сегодня вернется в свою квартиру. У Нарциссы не было желания привязать сына к себе и в принципе эта квартира была его постоянным жилищем. Драко проводил в Малфой-мэноре несколько дней Рождества и последние дни перед отъездом в Хогвартс. Его лондонская квартира, расположенная в престижном магическом районе, была ещё одним его убежищем. Пространство с панорамными окнами, выходящими на тихий сквер, было обставлено с минимализмом. Никаких фамильных портретов, только несколько современных картин и стеллажи до потолка с книгами. Вечером собрались те, кого он по-настоящему считал друзьями. Забини, с характерной усталостью в глазах, прибыл один. — А где Дафна? — поинтересовался Драко, наливая огневиски. — На рождественском балу у своих родителей, — Блейз мрачно ухмыльнулся. — Гринграссы до сих пор не могут простить мне, что наше генеалогическое древо оказалось... немного короче, чем они рассчитывали. Тео, разливал принесённое виски по бокалам. — А ты, Малфой, как обстоят дела со Слизеринскими отпрысками? Слыхал, у вас там Грейнджер приключилась. Панси Паркинсон, её язвительность смягчённая годами относительной изоляции, с интересом смотрела на Драко. — Да, расскажи. Драко тяжко вздохнул, опускаясь в кресло. — Мы... работаем вместе. Она всё та же невыносимая всезнайка, только теперь у неё есть власть снимать баллы за всё подряд. — Но? — настойчиво спросил Блейз. — Но... она не лицемерит. Не строит из себя святую, хотя имеет на это полное право. — Он сделал глоток виски. — После всего, что было... в этом есть что-то... очищающее. Тео хмыкнул. — Никогда не думал, что услышу от тебя нечто подобное о Грейнджер. Помнишь, как ты на пятом курсе... — Помню, — резко прервал его Драко. — Помню каждый свой проклятый поступок. И знаешь, что самое странное? Она, кажется,... простила меня. Не словами, а... самим фактом того, что может работать рядом, не испытывая ко мне острой ненависти. В комнате повисла тишина. Каждый из них носил в себе груз прошлого. — Может, она просто видит, что ты изменился, — тихо сказала Панси. — Мы все изменились. — Не все в лучшую сторону, — мрачно заметил Блейз. — Но изменились, — настаивала Панси. — И, возможно, в этом нет ничего плохого. Их разговор прервала маленькая сова, влетевшая в открытую форточку. Птица уронила на стол Драко маленький свёрток — просто кусок пергамента, аккуратно свёрнутый и перевязанный серебряной нитью. — Что это? — поднял бровь Блейз. Драко развернул пергамент. Почерк был чётким, энергичным, узнаваемым. «Надеюсь, ваши каникулы проходят менее напряжённо, чем наши последние недели в замке. С Рождеством, Профессор Малфой. Г.Г» Он перечитал сообщение, чувствуя, как на его лице появляется непроизвольная улыбка. Она не просто отправила формальное поздравление. Она вспомнила их общее прошлое. — От Грейнджер? — спросил Тео с ухмылкой. Драко кивнул, сунув письмо во внутренний карман. — И что пишет наша любимица? — с притворным безразличием спросила Панси. — Жалуется, что без меня в замке слишком спокойно, — соврал Драко. Но он солгал. И все в комнате это поняли. Браслет под его рубашкой излучил ровное, согревающее тепло. Это было не жгучее пламя былой ненависти, а нечто новое — тихое понимание, что где-то там, за сотни миль, кто-то думает о нём. И в этот момент это значило больше, чем все генеалогические древа мира.

***

За два дня до Рождества в Хогвартсе царила непривычная, полупустая тишина. Большинство студентов разъехалось по домам, и гулкий эхо шагов одинокого патруля — а сегодня вечером им была профессор Грейнджер — разносился по каменным коридорам с особенной громкостью. Гермиона шла по знакомым маршрутам, механически проверяя, не осталось ли где запоздавших студентов, не погасли ли факелы. Она уже смирилась с тем, что встретит Рождество в замке, в компании нескольких коллег, оставшихся присматривать за горсткой учеников, чьи семьи были далеко. Мысль о тихом ужине с профессором Флитвик и, возможно, вечно ворчащим Помой не вызывала восторга, но была… приемлемой. Вернувшись в свой кабинет, она застала на столе маленький, смятый в пути конверт. Узнав размашистый почерк Гарри, она улыбнулась. «Гермиона! Джинни сходила с ума от идеи устроить «настоящее семейное Рождество» в Хогсмиде! Мы сняли коттедж до крещения. Комната для тебя готова, и Джеймс уже требует свою тётю Гермиону. Брось свои пыльные фолианты и приезжай. Никаких «но»! P.S. Рон шлёт привет. Его командировка в Бразилию затянулась, он будет ловить каких-то редких тропических троллей. Говорит, что на Рождество будет есть жареный ананас и скучать по пудингу миссис Уизли. Ждём! Гарри.» Сердце Гермионы сжалось от тёплой волны. Письмо Гарри было как глоток свежего воздуха. Мысль о том, чтобы провести праздник в кругу самой настоящей семьи, которую она когда-либо знала, была не просто привлекательной — она была спасительной. Не раздумывая, она направилась в кабинет директора. МакГонагалл, как она и ожидала, работала, несмотря на каникулы. — Войдите, — раздался её чёткий голос в ответ на стук. — Профессор, я… прошу прощения за беспокойство, — начала Гермиона, входя. — Мне только что пришло письмо от Гарри и Джинни Поттер. Они сняли домик в Хогсмиде и пригласили меня провести с ними Рождество. Я хотела попросить разрешения отлучиться в рождественскую ночь. МакГонагалл сняла очки и внимательно посмотрела на неё. Её взгляд, обычно такой пронзительный, смягчился. — Профессор Грейнджер, — сказала она. — Вы провели первую половину каникул, исполняя свои обязанности, несмотря на то, что могли бы уехать. Я считаю, что провести праздник с семьёй — это более чем уважительная причина. Разумеется, можете ехать. Только, пожалуйста, — в её глазах мелькнула знакомая искорка, — постарайтесь, чтобы мистер Поттер не устроил на этот раз в Хогсмиде очередной потоп или нашествие драконов. — Постараюсь, профессор, — улыбнулась Гермиона. — Спасибо вам. Коттедж «Совиное Гнездо» оказался именно таким, каким она его представляла: маленьким, уютным, с низкими потолками и огромным камином, в котором весело потрескивали поленья. Воздух был густым от запаха имбирного печенья, хвои и детской присыпки. Джеймс, подросший с её последнего визита, с восторгом ползал по ковру, пытаясь поймать за хвост рыжего кота Коросту. — Гермиона! — Джинни, залитая румянцем и в большом вязаном свитере, обняла её так, что у той хрустнула спина. — Наконец-то! Я уже думала, тебя придётся вытаскивать из библиотеки силой! — Да, бросила бедных студентов на произвол судьбы, — с ухмылкой появился на пороге гостиной Гарри. Он выглядел отдохнувшим и спокойным, без привычной тени усталости в глазах. В руках он держал поднос с тремя кружками дымящегося шоколада. Они устроились у камина. Джеймс, наевшись и наигравшись, наконец заснул у Джинни на руках, посасывая палец. В комнате повисла та самая, комфортная, тёплая тишина, которая возможна только между самыми близкими людьми, не нуждающимися в постоянных разговорах. — Как ты, Гермиона? — спросил Гарри, пристально глядя на неё через край своей кружки. — По-настоящему. В Хогвартсе. Без прикрас. Гермиона глубоко вздохнула, сжимая в ладонях тёплую керамику. — Честно? Преподавание — это… невероятно. Это именно то, что мне было нужно. Видеть, как в их глазах загорается искра понимания… — она замолчала, подбирая слова. — Но всё остальное… сложно. — Голдстейн? — мягко, без осуждения, спросила Джинни. Гермиона кивнула, её взгляд утонул в языках пламени. — Да. И нет. Это не столько о нём, сколько… обо мне. — Она подняла на них глаза. — Вы знаете, что самое глупое? Я всё прекрасно понимала. Видела его ухаживания, его «идеальность», и мой внутренний голос кричал, что это ловушка. Но я так устала, — её голос дрогнул. — Устала от борьбы, от необходимости постоянно что-то доказывать всему миру и самой себе. Мне захотелось… простоты. Человека, который не будет напоминать мне о войне, о боли, о том, через что мы прошли. Который будет… лёгким. Она горько усмехнулась. — И знаете, что он сказал мне в итоге? Что я была «вызовом». Что теперь может вычеркнуть меня из своего списка. Я была для него не человеком, а… достижением. Галочкой в списке трофеев. Гарри сжал кулаки, его лицо потемнело. — Я приду и… — Нет, — перебила его Гермиона, и в её голосе прозвучала неожиданная, новая твёрдость. — Он не стоит того. И знаете что? Самое странное — мне уже почти всё равно. Да, было больно. Унизительно. Но это прошло. Осталась лишь… досада. Досада на собственную глупость. На то, что я, Гермиона Грейнджер, позволила себя так использовать, потому что мне захотелось лёгкого пути. — Она выпрямила плечи. — Но, кажется, лёгкие пути — не про нас. — Ничего, — Гарри снова ухмыльнулся, и гнев в его глазах сменился пониманием. — Ещё в школе я как-то раз согласился на свидание с девушкой, которая оказалась фанаткой «Того-Кого-Нельзя-Называть» и пыталась украсть у меня волосы для любовного зелья. У всех бывают промахи. Они рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить Джеймса. И в этом смехе было прощение — и к ней, и к самим себе. Вечер в коттедже «Совиное Гнездо» тек неспешно и наполненно. После откровенного разговора о Голдстейне гнетущая тяжесть окончательно отпустила Гермиону. Они с Джинни приготовили ужин — простое, но вкусное рагу. Они играли в волшебные шахматы, вспоминали забавные случаи из школьной жизни и строили планы на будущее. Гермиона ловила себя на мысли, что смеётся — по-настоящему, легко и свободно, — так, как не смеялась уже много месяцев. Это была не просто вежливая улыбка коллеги или сдержанный смех на светском приёме. Это было возвращение к самой себе — той, что была до Министерства, до карьерных гонок, до попыток вписаться в ожидания других. На следующее утро, попрощавшись с друзьями и пообещав вернуться на выходных, Гермиона направилась обратно в замок. Дорога от Хогсмида до Хогвартса, знакомая до боли, на этот раз казалась иной. Свежий зимний воздух, хруст снега под ногами и величественный, заснеженный силуэт замка на скале наполняли её не тревогой, а спокойной уверенностью. Она была на своём месте. Войдя в свой кабинет, она ощутила привычную, но теперь уже не давящую, а уютную тишину. Она привела в порядок бумаги, полила жужжащий стебель на подоконнике и села у камина с книгой. Но мысли её возвращались к вчерашнему вечеру. К простоте. К ясности. К тому, как важно иногда отпустить контроль и просто позволить себе быть. И тогда её взгляд упал на чистый лист пергамента на столе. Мысль пришла внезапно, но была на удивление твёрдой. Она не хотела сложных объяснений или многословных посланий. Ей захотелось той самой простоты, которую она обрела с Гарри и Джинни. Она взяла перо и вывела чёткие, ровные строчки: «Надеюсь, ваши каникулы проходят менее напряжённо, чем наши последние недели в замке. С Рождеством, Профессор Малфой. Г.Г.» Она не просила ответа. Не ждала его. Для неё это был просто жест — бросить камень в воду и посмотреть на расходящиеся круги. Символ того, что она готова оставить прошлое в прошлом и двигаться вперёд, пусть и не зная, куда именно ведёт эта дорога. Отправив письмо с одной из школьных сов, она постаралась забыть о нём, погрузившись в подготовку к занятиям. Ответ пришёл вечером того же дня. Та же маленькая сова, что утром улетела от неё, теперь сидела на её подоконнике, постукивая клювом по стеклу. К её лапке был привязан небольшой свёрток. Сердце Гермионы неожиданно ёкнуло. Она открыла окно, впуская холодный воздух, и взяла послание. Конверт был из плотного, дорогого пергамента. Она развернула его. Почерк был узнаваемым — острым, угловатым, с чёткими линиями. «Грейнджер. Каникулы проходят с предсказуемым количеством светского лицемерия и напоминаний о том, почему я предпочитаю компанию тиглей, а не своего лучшего друга Тео, который постоянно несёт глупости. Твоё краткое, но ёмкое описание «наших последних недель» заставило меня оценить относительное спокойствие одиночества. С Рождеством. Д. Малфой.» Гермиона перечитала письмо несколько раз. В его словах не было ни намёка на сентиментальность. Только сухой, отточенный сарказм и та самая, знакомая ей по их последним взаимодействиям, отстранённая честность. Он не притворялся, что всё прекрасно. Он не пытался быть милым. Он просто... был. И в этом было что-то невероятно свежее. После сладких уловок Голдстейна и вымученной вежливости министерских кругов эта колючая прямота была подобно глотку ледяной воды. Уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. Она сложила письмо и убрала его в ящик стола.