Игра в прятки с судьбой

Следующие несколько дней Гермиона чувствовала себя отчаянно несобранной. Она ходила в лазарет каждый день, иногда по два раза, но так и не смогла поговорить с Драко нормально. В первый раз его палата была полна слизеринцев, принёсших ему домашнюю выпечку от матерей и отчёты о завершённых заданиях. Он сидел на кровати, бледный, но с привычной холодной вежливостью, и её присутствие казалось лишним. Во второй раз он спал, погружённый в глубокий сон под действием зелья сна без сновидений, и мадам Помфри вежливо, но твёрдо выпроводила её, сказав, что покой — лучшее лекарство. Гермиона стояла в коридоре, глядя на его спящее, лишённое привычной напряжённости лицо, и чувствовала странное сжатие в груди. За это время совместные проекты факультетов подошли к концу. Результаты были ощутимы. Восстановленный гобелен висел в главном холле, сияя свежими красками. Заброшенная комната превратилась в уютный читальный зал с полками, которые студенты наполняли книгами из очищенного класса зельеварения. Хаоса и драк больше не было. Вместо них в коридорах теперь можно было видеть смешанные группы гриффиндорцев и слизеринцев, которые, если и не дружили, то, по крайней мере, терпеливо координировали свои действия. Это была не идиллия, но хрупкое, выстраданное перемирие. И именно это заставляло Гермиону чувствовать себя ещё более потерянной. Внешний кризис миновал. А внутренний — только набирал силу. Она ловила себя на мысли, что ищет его фигуру в учительской. Что прислушивается к звуку его шагов в коридоре. Что её рука сама тянулась к браслету на запястье, который теперь был постоянно тёплым, словно напоминая о своей роли в этой странной связи. Это не было похоже на её чувства к Рону — те были тёплыми, привычными, почти братскими. И уж точно не на мимолётное увлечение Голдстейном. Это было что-то острое, тревожное и… неизбежное. Как будто её рациональный ум, всегда бывший её главным компасом, вдруг отказался работать, оставив её наедине с хаосом непонятных, сильных эмоций. В отчаянии она отправила сову Джинни. Ответ пришёл мгновенно. «Завтра. «Три мётлы». Два часа. Всё расскажешь.»

***

«Три мётлы» в дневное время была почти пуста. Гермиона и Джинни устроились в уединённом углу. Джинни, отодвинув кружку с сливочным пивом, смотрела на подругу с безошибочным пониманием. — Ну, — сказала она, — начинай. Ты выглядишь так, словно тебе только что предложили изучать некромантию по учебникам Локхарта. Гермиона тяжко вздохнула и выложила всё. О браслете. О странном перемирии. Об инциденте с полкой. О своём крике. О том, как она теперь чувствует себя — потерянной, сбитой с толку, не в своей тарелке. — Я не понимаю, что со мной происходит, Джинни, — призналась она, сжимая свою кружку. — Это не… любовь. Я почти не знаю его настоящего. Но когда я увидела, что он может умереть… это было невыносимо. И теперь, когда его нет рядом, всё кажется… пустым. Джинни слушала, не перебивая, её взгляд был мягким и мудрым не по годам. — Гермиона, — наконец сказала она. — Ты всегда всё анализируешь. Ищешь логику, определение, ярлык. А что, если его просто нет? — Что? — Гермиона уставилась на неё. — Что, если это не любовь в твоём понимании — с цветами, стихами и идеальной симметрией? — Джинни улыбнулась. — Что, если это просто… связь? Та самая, о которой ты говорила. Вы прошли через ад, каждый со своей стороны. А теперь вас бросили в одну лодку, и вы обнаружили, что можете грести в одном ритме. Это мощно. Это реально. И, да, это чертовски страшно. Особенно с твоим Малфоем. — Он не мой, — автоматически поправила её Гермиона, но в её протесте не было убедительности. — Пока, — многозначительно сказала Джинни. — Не ищи сложных слов, Гермиона. Прислушайся к тому, что ты чувствуешь. А не к тому, что ты думаешь по этому поводу. Вернувшись в замок, Гермиона почувствовала странное спокойствие. Она не нашла ответов, но тяжёлый камень сомнений, казалось, сдвинулся с места. Она снова направилась в лазарет. На этот раз его палата была пуста. Он лежал на кровати, читая какую-то книгу, и выглядел уже гораздо лучше. Увидев её, он отложил книгу. — Грейнджер. Решила проверить, не развалился ли я окончательно? — Что-то вроде того, — она вошла и закрыла за собой дверь. Воздух в палате был наполнен запахом целебных трав и тишиной. — Как ты? — Скучаю по своему кабинету. И по ворчанию портрета Снейпа, — он ответил. Его взгляд был спокоен и, как ей показалось, немного ожидающим. Они смотрели друг на друга через тишину. Все невысказанные слова, весь накопленный за эти дни трепет витал в воздухе. Браслет на её запястье начал излучать ровное, настойчивое тепло. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Он медленно поднялся с кровати, его движение было немного скованным из-за заживающего плеча. Он подошёл к ней, остановившись так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Гермиона, — произнёс он тихо, и её имя на его устах звучало уже не как эксперимент, а как нечто само собой разумеющееся. Он не стал спрашивать разрешения. Он не произнёс красивую речь. Он просто наклонился и коснулся её губ своими. Это не был страстный, огненный поцелуй. Он был медленным, тщательным, почти вопросительным. Это было исследование. Проверка той самой связи, что висела между ними невысказанной. Его губы были мягкими, а руки, осторожно прикоснувшиеся к её талии, — твёрдыми. Гермиона замерла на мгновение, её разум лихорадочно пытался проанализировать, оценить, классифицировать. А потом… потом она просто закрыла глаза и ответила. Её руки поднялись и легли на его грудь, чувствуя твёрдые мышцы под тонкой тканью больничной одежды. Когда они наконец разомкнули губы, они стояли, лоб к лбу. Никто из них не улыбался. Не было счастливого облегчения. Было нечто более глубокое — потрясение. Потрясение от того, что это случилось. И от того, насколько это было… правильно. — Вот и всё, — тихо сказал Драко, его дыхание щекотало её кожу. — Да, — прошептала она. — Вот и всё.

***

На следующий день Драко выписали из лазарета, но мадам Помфри строго-настрого велела провести ещё сутки в покое, не покидая своей комнаты. — Никаких зелий, никаких студентов, никаких стрессов, Малфой, или я пришлю тебе снотворное, от которого ты проспишь до лета. Оставшись один в своей башне, он чувствовал себя как в клетке. Физическая боль отступала, уступая место буре внутри. Воспоминание о вчерашнем поцелуе обжигало сильнее любого зелья. Нежность её губ, доверие в её прикосновении — всё это было таким хрупким, таким невозможным. И чем больше он думал, тем больше стена внутри него росла. Он смотрел в потолок и видел не её улыбку, а лицо отца. Слышал не её смех, а ледяной голос Волан-де-Морта. Ты — грязь под моими ногами, Малфой. И всегда ей останешься. Он вспоминал, как называл её грязнокровкой, с какой яростью и презрением. Каждый его прошлый поступок, каждое слово теперь казались ему камнями, из которых он сам выстроил непреодолимую стену между ними. Она — Гермиона Грейнджер. Героиня. Светлая волшебница. А ты — что? Сын Пожирателя. Тот, кто стоял на неправильной стороне. Тот, кого она по какой-то невероятной прихоти судьбы, возможно, простила, но никогда не сможет принять полностью. Ты не тот, кто ей нужен. Ты — её прошлое, её боль. Ты будешь вечно тянуть её вниз, в ту трясину, из которой сам едва выбрался. Эти мысли крутились в его голове весь день, отравляя радость вчерашнего момента. Страх — не перед ней, а перед тем, что он может сделать с её репутацией, с её светом, — сковывал его сильнее любых ран. Вечером, когда солнце уже садилось, в его дверь постучали. Он знал, кто это. Сердце ёкнуло от предвкушения и замерло от страха. — Войди, — сказал он, голос прозвучал хрипло. Дверь открылась, и в комнату вошла Гермиона. Она принесла ужин — простой поднос с едой из кухни. Она переоделась из профессорских мантий в простые тёмные брюки и мягкий свитер, её волосы были убраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она улыбалась, и в её глазах светилась та самая новая, нежная теплота, что появилась после вчерашнего. — Я подумала, ты, наверное, голоден, — сказала она, ставя поднос на его прикроватный столик. — И что мадам Помфри, скорее всего, не разрешила тебе спускаться вниз. Она была прекрасна. И в этой своей простой, естественной заботе — ещё более недосягаемой. Он не мог больше это терпеть. — Гермиона, — его голос прозвучал непривычно тихо. Он не смотрел на неё, уставившись в одеяло. — Нам нужно поговорить. Она замерла, улыбка медленно угасла с её лица. — Что случилось? — Вчера… — он с трудом подбирал слова. — Это было ошибкой. Не твоей. Моей. Она молча села на край его кровати, готовая слушать. — Я не тот человек, рядом с которым ты должна быть, — он наконец поднял на неё взгляд, и в его серых глазах она увидела не холод, а боль. Настоящую, глубокую боль. — Ты не представляешь, каково это… знать, что каждый твой шаг навстречу тебе — это шаг, который может запятнать тебя. Что каждая улыбка, которую я могу тебе подарить, будет омрачена воспоминаниями о том, что я когда-то причинил тебе боль. Ты заслуживаешь… — его голос сорвался, — ты заслуживаешь кого-то, у кого нет такого багажа. Кто не будет вечной тенью твоего прошлого. Гермиона слушала, и её лицо постепенно застывало. Она слышала его слова, но сквозь них проступал её собственный, давний страх — страх снова быть отвергнутой, страх, что её чувства окажутся неправильными, нежеланными. — Я понимаю, — сказала она тихо, и её голос прозвучал отстранённо. Она неправильно истолковала его страх за неё как… отказ. Как сомнение в их зарождающихся чувствах. — Ты прав. Это… слишком сложно. Слишком много истории. Она медленно поднялась с кровати. Её движения были механическими. Затем она сняла браслет с запястья. Серебро было холодным. — Вот, — она протянула его ему, не глядя в глаза. — Думаю, мне больше не нужно его носить. Я… я всё поняла. Она положила браслет на столик рядом с нетронутым ужином. — Выздоравливай, Драко, — прошептала она и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Драко остался сидеть в полной тишине, глядя на браслет, лежавший на столе. Он добился своего. Он оттолкнул её. И теперь в его груди зияла такая пустота, по сравнению с которой все его страхи показались мелкими и ничтожными. Он протянул руку и сжал холодный металл в кулаке. Но на этот раз браслет оставался безмолвным и ледяным.

***

Воздух в Большом зале на этот раз был иным. Непримиримая вражда сменилась настороженным любопытством, а кое-где даже проскальзывало нечто, отдалённо напоминающее уважение. Студенты Гриффиндора и Слизерина сидели друг напротив друга, но теперь между ними не зияла пропасть, а тянулись невидимые нити совместно пережитого — пусть и вынужденного. Гермиона и Драко стояли на своём прежнем месте, спиной друг к другу, но на сей раз их разделяла не только физическая дистанция, но и ледяная стена невысказанного. Они говорили по очереди, их голоса — её тёплый, но лишённый прежнего огня, его холодный и отточенный — звучали чётко и по-деловому. — Все проекты завершены, — начала Гермиона, обращаясь к гриффиндорцам, но её слова были адресованы всем. — Вы показали, что способны на большее, чем на драки и взаимные оскорбления. Вы доказали, что можете работать вместе. — И что дисциплина и целеустремлённость ценнее сиюминутных амбиций, — парировал Драко, его взгляд скользил по слизеринцам, и некоторые из них невольно выпрямляли спины. — Вы оправдали оказанное вам доверия. В какой-то мере. Они зачитывали отчёты, отмечали наиболее успешные группы. История за историей, маленькие победы над годами предубеждений. Студенты слушали, и на некоторых лицах проскальзывала даже гордость. Атмосфера в зале постепенно менялась. Уже не два враждующих клана, а одна школа, пусть и с разными цветами на мантиях. Когда собрание подошло к концу, Гермиона кивнула в сторону Драко. — Профессор Малфой, если у вас больше нет дополнений? — Нет, профессор Грейнджер. На сегодня всё. Их взгляды встретились на долю секунды — ровно настолько, чтобы зафиксировать полное отсутствие в них чего-либо, кроме профессиональной необходимости. Ни намёка на вчерашнюю боль, на трепет прикосновения, на пульсирующее тепло браслета. — Удачи с подготовкой к предстоящим контрольным, — сухо бросил Драко студентам и, развернувшись, вышел из зала твёрдым, отстранённым шагом. — То же самое, — добавила Гермиона, и её голос, обычно такой живой на уроках, прозвучал глухо. Она наблюдала, как студенты медленно расходятся, уже не двумя отдельными группами, а перемешиваясь, и это зрелище, которое должно было бы согревать её душу, оставляло лишь горький привкус. Она вернулась в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Гермиона прислонилась к ней спиной, позволяя тяжести наконец согнуть её плечи. Победа. Они добились своего. Студенты начали меняться. А она чувствовала себя так, будто проиграла сражение, о котором даже не подозревала. Её взгляд упал на пустое запястье. Она уже привыкла к весу браслета, к его тихому, постоянному теплу. Теперь её рука казалась неестественно лёгкой и холодной. Он забрал его. И он был прав. Это была всего лишь безделушка. Символ связи, которая, оказалось, была такой же хрупкой, как и он сам. Она подошла к окну. Замок жил своей жизнью, студенты спешили на уроки, смеялись, спорили. Всё шло своим чередом. Всё, кроме неё.

***

Драко заперся в своём кабинете. Всё было на своих местах: стерильная чистота, идеальный порядок на полках, портрет Снейпа, притворяющийся спящим. Но привычное спокойствие этого места было обманчивым. Воздух казался густым и спёртым. Он подошёл к прикроватной тумбочке и открыл ящик. Браслет лежал на тёмном бархате, холодный и безмолвный. Он взял его. Серебро не отозвалось ни теплом, ни вибрацией. Просто кусок металла с красивым камнем. Глупая сказка для наивных. Ты заслуживаешь кого-то лучше, — повторил он себе мысленно, сжимая браслет в кулаке. Но слова звучали пусто. Он не думал о том, что она заслуживала. Он думал о том, что он был недостоин. И этот страх, этот старый, как мир, страх оказаться недостаточно хорошим, оказался сильнее странной, новой надежды, которую она поселила в нём. Он с силой швырнул браслет обратно в ящик и захлопнул его. Лучше так. Лучше холод и пустота, чем риск снова увидеть в её глазах разочарование, которое когда-то сменилось прощением, а теперь, возможно, сменилось бы жалостью. Он подошёл к столу, где лежали непроверенные эссе. Работа. В ней всегда был порядок. Строгая формула, точный результат. Никаких неожиданностей. Никаких дурацких браслетов, диктующих судьбу. Никаких тёплых карих глаз, в которых он боялся утонуть. Он взял перо, обмакнул его в чернила и начал читать. Но строки расплывались перед глазами, превращаясь в одно воспоминание — её лицо, когда она клала браслет на столик. Лицо, с которого ушла вся теплота, оставив лишь вежливую, отстранённую маску. Они оба были мастерами по их надеванию. И, похоже, им предстояло носить их ещё очень долго.

***

Приглашение от директора пришло на следующий день, ближе к вечеру. Два аккуратных пергамента, доставленных школьными совами, лежали на их столах с идентичным текстом. «Прошу Вас зайти в мой кабинет в 18:00. М. МакГонагалл». Ровно в шесть Драко и Гермиона, словно по незримому сигналу, оказались у готической арки, ведущей в кабинет директора. Они вошли почти одновременно, старательно избегая любого физического контакта, и заняли места в знакомых кожаных креслах. Кабинет, как всегда, пах воском, старым деревом и слабым ароматом верескового чая. МакГонагалл сидела за своим массивным столом, сложив руки. На её лице играла редкая, но тёплая улыбка. — Профессор Малфой, профессор Грейнджер, — начала она, и её голос звучал почти отечески. — Благодарю вас, что пришли. Я наблюдала за вашей работой с факультетами в последние недели. И я должна признать, результаты превзошли мои самые смелые ожидания. Её взгляд перешёл с одного на другого, мудрый и пронзительный. — То, что вы смогли не просто остановить конфликт, но и направить эту энергию в созидательное русло… это потребовало выдержки, такта и личной храбрости. От вас обоих. Вы подаёте нашим студентам пример того, каким должно быть будущее магического сообщества. Не свободное от разногласий, но способное находить общий язык поверх них. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается краска. Похвала МакГонагалл всегда была для неё высшей мерой признания. — Мы просто делали свою работу, профессор, — тихо сказала она. — Делали её блестяще, — парировала директор. Её взгляд скользнул по бесстрастному лицу Драко. — И в знак признания ваших заслуг, а также для поддержания этого нового… духа сотрудничества, я предлагаю устроить небольшие неформальные посиделки преподавательского состава. Сегодня, после отбоя студентов. В Большом зале. Я уже распорядилась насчёт скромного угощения. Драко вежливо склонил голову. — Вы очень любезны, профессор. — Это не приказ, разумеется, — добавила МакГонагалл, и в уголках её глаз заплясали знакомые искорки. — Но я буду рада видеть вас обоих. Большой зал преобразился. Гигантские готические окна были поглощены ночной тьмой, а вместо них пространство освещали тысячи парящих свечей, отбрасывавших тёплые, подвижные тени на каменные стены. Длинные преподавательские столы были сдвинуты в один большой пиршественный. В воздухе витал аромат жареной птицы, печёных яблок с корицей и свежеиспечённого хлеба. Преподаватели, наконец избавившись от церемониальных мантий, расслабились и болтали непринуждённо. Филиция Флитвик с азартом что-то доказывала мадам Помфри, размахивая миниатюрным бокалом. Профессор Пома, отложив в сторону свою обычную ворчливость, с удовольствием уплетал тарелку трюфелей. Даже призрак профессора Бинса мирно парил над одним из столов, напевая какую-то старинную балладу. Гермиона стояла чуть в стороне, сжимая в руке высокий бокал с игристым золотистым напитком. Она наблюдала за этой идиллической картиной и чувствовала, как внутри неё растёт холодный, тяжёлый ком. Они победили. Они добились мира. А её собственная внутренняя война лишь обострилась до предела. Её взгляд сам собой нашел Драко. Он стоял у камина, беседуя с новым профессором истории, и выглядел так же безупречно и отстранённо, как всегда. Ничто в его осанке, в лёгкой улыбке, с которой он кивал историку, не выдавало бури, бушевавшей между ними. — Чёрт возьми, — прошептала она себе под нос и осушила бокал. Игристая жидкость обожгла горло, а затем разлилась по телу обманчивым теплом. Она тут же подошла к столу с напитками и налила себе ещё. И ещё. С каждым глотком острые углы её внутренней боли слегка сглаживались. Смех и голоса вокруг стали громче, но как будто доносились из-под воды. Она заставила себя влиться в разговор с Филицией и Помфри, даже засмеялась чьей-то шутке — слишком громко и резко. Она чувствовала, как пьянеет, но это было лучше, чем трезво осознавать ледяную пустоту внутри и его присутствие в десяти шагах от неё. Драко краем глаза наблюдал за ней. Он видел, как её щёки покрываются нездоровым румянцем, как её знаменитая, обычно стремительная речь становится чуть замедленной и громкой. Он видел, как она наливает очередной бокал, и его пальцы сами собой сжались вокруг его собственного, почти полного, бокала. Он пил мало — привычка контролировать себя всегда была его второй натурой. МакГонагалл, с бокалом лимонада в руке, незаметно подошла к нему. — Профессор Малфой, — тихо сказала она, её взгляд был направлен на Гермиону, которая сейчас с чрезмерным энтузиазмом объясняла что-то удивлённому профессору. — Кажется, праздник для профессора Грейнджер оказался чересчур успешным. Было бы правильно, если бы вы проводили её в её апартаменты. Лестницы в Хогвартсе коварны даже для трезвых ног. В её тоне не было ни осуждения, ни намёка. Лишь практическая забота о сотруднике. Но Драко почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это был приказ, замаскированный под просьбу. Он кивнул, его лицо не выразило ничего, кроме согласия. — Конечно, профессор. Он пересек зал, подойдя к Гермионе как раз в тот момент, когда она попыталась сделать очередной глоток и чуть не расплескала шампанское. — Профессор Грейнджер, — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, ровно и холодно. — Директор просит меня проводить вас. Гермиона медленно повернула голову. Её карие глаза, обычно такие ясные, были затуманены, а взгляд — неустойчивым. — А, Малфой, — она выдохнула, и от её дыхания пахло сладким шампанским. — Идёмте… профессор. Она с некоторым вызовом поставила бокал на ближайший стол и, слегка пошатываясь, направилась к выходу. Драко последовал за ней, сохраняя дистанцию в пару шагов, готовый подхватить, но не прикасаясь. Дверь Большого зала закрылась за ними, и их поглотила гулкая, прохладная тишина ночного замка. Свет от пылающих факелов выхватывал из мрака знакомые очертания гобеленов и рыцарских доспехов. Первые несколько минут они шли молча. Её шаги были неуверенными, и она то и дело касалась рукой холодной каменной стены для равновесия. — Необязательно было… это делать, — наконец проговорила она, и её слова слегка заплетались. — Я бы… я бы сама дошла. — Приказ директора, — отрезал он, глядя прямо перед собой в темноту коридора. — И элементарная предосторожность. Если ты свернёшь себе шею, гриффиндорцы снова решат, что это происки слизеринцев. Она фыркнула, и звук вышел горьким. — Всегда… всегда всё сводится к факультетам, да? К нашим… ярлыкам. Гриффиндор. Слизерин. Герой. Пожиратель. — Она остановилась, обернувшись к нему. Луна, пробивавшаяся сквозь высокое арочное окно, освещала её разгорячённое лицо и блестящие глаза. — А что насчёт нас, Драко? Нас, без всех этих… этих ярлыков? Его имя на её пьяных устах прозвучало как вызов и как боль. Он сжал челюсти. — Нам лучше продолжать путь, Грейнджер. Ты не в себе. — О, я в себе! — она покачала головой, и непослушная прядь каштановых волос выбилась из пучка. — Я как никогда в себе. И я прекрасно вижу. Ты прячешься. Как всегда. За своей гордостью. За своим… страхом. Она сделала шаг к нему, но её нога подкосилась на неровной каменной плитке. Драко среагировал мгновенно — его рука метнулась вперёд, схватив её за локоть, чтобы удержать от падения. Прикосновение было как удар током. Через слой ткани её рубашки он почувствовал жар её кожи. Она замерла, глядя на его руку, сжимающую её руку, а затем медленно подняла на него взгляд. — Вот видишь? — прошептала она, и в её голосе внезапно проступила вся накопленная усталость и горечь. — Ты же не позволишь мне упасть. Даже сейчас. Почему ты тогда позволил… всему остальному упасть? Он не нашёл, что ответить. Слова застряли у него в горле комом. Он просто стоял, держа её, чувствуя, как дрожит её рука, и понимая, что его собственная дрожит не меньше. Он не ответил. Молча, сжав губы, он просто помог ей выпрямиться и, не отпуская её локтя, повёл дальше по коридору. Его захват был твёрдым, почти болезненным, но он вёл её не как обузу, а как нечто хрупкое, что он боялся уронить, но ещё больше боялся прижать к себе. Они молча дошли до двери её апартаментов. Гермиона, прислонившись лбом к двери, слышала его удаляющиеся шаги. Где-то в глубине сознания шевельнулась обида. Он просто уйдет. Как всегда. Оставит ее одну в этой тишине. — Уходи, — прошептала она в щель между дверью и косяком, но звук был так тих, что его поглотила каменная громада замка. — Просто уходи. Шаги замерли. Затем так же медленно приблизились. Она замерла, не дыша. — Открой дверь, Грейнджер, — его голос прозвучал с другой стороны, ровный и усталый. — Я не уйду, пока не буду уверен, что ты не свернешь себе шею по дороге к кровати. В ее груди что-то екнуло — злорадное и горькое. Он оставался лишь из чувства долга. Всегда долг. Она повернула ручку и, пошатываясь, отступила внутрь, позволяя ему войти. Драко переступил порог и беглым взглядом окинул ее апартаменты — аккуратные, заваленные книгами, с тлеющими углями в камине. Затем его взгляд упал на нее. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, ее плечи напряженно подрагивали. — Ну что? — ее голос дрогнул, срываясь на повышенных тонах. — Убедился? Я жива-здорова! Можешь возвращаться к своему… к своему вечному самобичеванию! К своему идеально стерильному кабинету, где нет места чему-то живому! Где нет места мне! — Ты пьяна, Гермиона, — холодно констатировал он, не двигаясь с места. Его пальцы сжались, но он не поднял на нее взгляд. — Пьяна? — она закатила глаза и горько рассмеялась. — О, да, я выпила! Потому что иначе мне пришлось бы сойти с ума от этого! От того, как ты смотришь на меня и тут же отводишь глаза! От этих вечных профессор Малфой и профессор Грейнджер! Мы целовались, Драко! Целовались! А теперь ты ведешь себя так, будто между нами ничего не было! Ее голос звенел, поднимаясь до крика, эхо разносилось по каменным стенам. Драко резко выхватил палочку и, не глядя, коротким взмахом бросил на дверь заглушающее. Воздух в комнате сгустился, стал плотным и ватным. Звук снаружи исчез, а ее крик уперся в невидимый барьер, не в силах вырваться за пределы комнаты. Тишина, наступившая после, была оглушительной. — Теперь можешь орать сколько влезет, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучали сдержанные нотки ярости. — Никто не услышит. — О, как мило! — она почти визжала, подступая к нему. — Заглушить меня! Заглушить правду, как ты всегда заглушаешь все, что чувствуешь! Ты трус, Драко! Трус! — Хватит! — его терпение лопнуло. Он резко шагнул вперед, его лицо, наконец, исказила гримаса гнева, который он так долго сдерживал. — Ты хочешь правды, Грейнджер? Хочешь услышать, почему я «трус»? Потому что я вижу тебя! Каждую секунду! Я вижу, как ты улыбаешься студентам, как твои глаза горят на уроках, и я знаю — знаю! — что одно мое неверное движение, один намек, одно слово, и все это исчезнет! Твое положение, твой авторитет, твое… твое сияние! Все превратится в грязь, потому что ко мне, ко всему, что я олицетворяю, всегда будет прилипать грязь! И я не позволю себе стать тем, кто это сделает! Поняла ты? Я не позволю! Он кричал теперь тоже, его голос, обычно такой контролируемый, раскалывал заглушенное пространство комнаты. Они стояли нос к носу, груди вздымались от ярости и боли. Слезы, которые копились в Гермионе все это время, наконец хлынули. Но это были не пьяные слезы. Это были тихие, горькие слезы полного протрезвления и осознания. Она смотрела на него, на его посеревшее от гнева и отчаяния лицо, и все ее собственные обиды вдруг показались мелкими. — Ты… ты идиот, — выдохнула она, и голос ее срывался на рыдания. — Самый настоящий, безнадежный идиот. Он тяжело дышал, отступая на шаг, как будто ее слезы обожгли его. Ярость так же быстро ушла, сменившись привычной усталостью и опустошением. Он провел рукой по лицу. — Мне пора, — глухо сказал он, поворачиваясь к двери. — Заклинание спадет через час. — Нет. Он замер. Ее руки обхватили его сзади, прижались к его спине. Прикосновение было резким, почти отчаянным. — Останься, — ее голос дрожал, слова тонули в рыданиях. — Просто… останься. Не уходи. Пожалуйста, Драко. Она прижалась лицом к его лопаткам, и он почувствовал, как влага проступает сквозь ткань его футболки. — Я так по тебе скучала, — прошептала она, и в этих словах не было ни упрека, ни требования. Лишь горечь разлуки, которую они добровольно устроили сами себе. — Эти дни… это была просто пустота. Я скучала по тебе, по нашим разговорам. Её слова повисли в воздухе, смешавшись с тишиной, которую наложило его же заклинание. Я скучала по тебе. Они прозвучали как окончательный приговор всему его сопротивлению, всем разумным доводам. Драко замер, её объятия сковывали его, а слова прожигали душу. Он медленно, почти неверя сам себе, повернулся в её объятиях. Его руки, сначала нерешительно, а потом всё крепче, обняли её в ответ, прижимая к себе. Он вдохнул запах её волос — шампанского, слез и чего-то неуловимо родного, того, что преследовало его все эти недели разлуки. — Я тоже скучал, — прошептал он хрипло, и это признание стоило ему огромных усилий. Оно было тихим, как исповедь, и таким же оголенным. Он отвел её на шаг, всё ещё держа за плечи, и его взгляд упал на её заплаканное, разгорячённое лицо. Больше никаких масок. Больше никакой брони. Он большим пальцем осторожно, почти с благоговением, провёл по её мокрой щеке, стирая следы слёз. — Иди, умойся, — тихо сказал он, убирая остатки слез большим пальцем. — Переоденься. Ты вся взъерошена. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, пошатываясь, направилась в ванную. Дверь закрылась за ней, и послышался звук льющейся воды. Как только она скрылась, Драко выдохнул, и его плечи поникли. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки гнева и усталости. Его взгляд блуждал по комнате, видя и не видя разбросанные книги, тлеющий камин, её потрёпанный экземпляр «Высшего трансфигурации» на прикроватной тумбочке. Здесь пахло ею. Её жизнью. Её теплом. И он, как голодный путник, вдруг оказался в самом центре этого тепла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Он подошёл к камину и бросил в огонь ещё одно полено, больше по привычке заботы о порядке, чем из-за реального холода. Пламя ожило, затрещало, отбрасывая на его бледное лицо тёплые, подвижные тени. Он слышал, как за дверью плещется вода. Представлял, как она умывается, смывая с себя и алкоголь, и следы их ссоры. Его собственная рука непроизвольно сжалась в кулак. Она скучала. Эти слова отзывались в нём глухой, болезненной радостью. Он был ей нужен. Не как коллега, не как декан. А просто как он. Но старые страхи не уходили, они лишь притихли, затаившись в углах сознания. Ты всё испортишь, Малфой. Ты всегда всё портишь. Он с силой сжал переносицу, пытаясь прогнать навязчивый голос. Нет. Не сегодня. Сегодня он устал бороться. С ней. С собой. Драко отступил от огня и опустился в глубокое кресло у камина. Кожа была прохладной, но через мгновение он почувствовал её тепло. Усталость, копившаяся неделями, навалилась на него всей своей тяжестью. Адреналин от ссоры улёгся, оставив после себя лишь опустошение и странное, хрупкое спокойствие. Он слышал, как в ванной замолкла вода, как скрипнула дверца шкафа. Веки его становились всё тяжелее. Он боролся со сном, пытаясь сохранить бдительность, но тело отказывалось подчиняться. Дыхание Гермионы за дверью было ровным и успокаивающим. Он позволял себе расслабиться лишь на мгновение. Всего на мгновение... Когда Гермиона вышла из ванной, облачённая в мягкую хлопковую пижаму, её волосы были влажными и собраны в небрежный хвост, а кожа пахла чистотой и мылом с ароматом лаванды, она замерла на пороге. Свет в комнате был приглушён, горел лишь камин и одна лампа на её столе. А в кресле, откинув голову на высокую спинку, спал Драко. Его лицо, наконец лишённое привычного напряжения, казалось моложе. Длинные светлые ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, губы были слегка приоткрыты. В свете огня он выглядел беззащитным. Таким она его никогда не видела. Она бесшумно подошла к креслу и опустилась на корточки рядом. Её рука сама потянулась к нему. Она провела кончиками пальцев по его щеке, ощущая под кожей твёрдую линию скулы. Он не шевельнулся, погружённый в глубокий сон. Не раздумывая, наклонившись, она коснулась губами его щеки, оставив там невесомый, почти призрачный поцелуй. — Спи, — прошептала она так тихо, что это было похоже на дуновение. Затем она поднялась, потушила лампу и добралась до своей кровати. Устроившись под одеялом, она повернулась на бок, чтобы видеть его. Пламя в камине уже догорало, но его света было достаточно, чтобы различать расслабленные черты его лица. Она засыпала, глядя на него, и впервые за долгое время в её душе царили не боль и пустота, а тихое, трепетное умиротворение.

***

Сознание вернулось к Драко внезапно, как щелчок. Он не сразу понял, где находится. Не его спальня с высокими арочными окнами и не кожаное кресло в кабинете. Мягкая спинка кресла, в котором он уснул, теплая тяжесть пледа, чужое, но до боли знакомое теперь пространство. Камин догорал, оставляя в комнате лишь багровый отсвет тлеющих углей. Тишина была густой и абсолютной, нарушаемой лишь ровным, спокойным дыханием, доносящимся с кровати. Он медленно повернул голову. Гермиона спала. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стрельчатое окно, серебрил ее волосы, рассыпавшиеся по подушке. Одна рука была подложена под щеку, пальцы другой расслабленно сжимали край одеяла. На ее лице не было ни следа недавних слез или гнева — только глубокая, безмятежная усталость. В этом свете она казалась одновременно хрупкой и невероятно сильной. Что-то в груди у Драко сжалось — острое и болезненное. Это видение, эта картина покоя, была тем, чего он так безнадежно желал и так отчаянно боялся. Он мог остаться. Дождаться утра. Увидеть, как ее глаза откроются, и в них не будет ни упрека, ни отчаяния — только то самое умиротворение, что было сейчас. Но именно эта мысль и заставила его пошевелиться. Страх, старый и верный спутник, поднял голову. Утро принесет с собой реальность. Неловкость, вопросы, необходимость что-то решать. Один неверный взгляд, одно слово — и эта хрупкая гармония рассыплется в прах. Он мог разрушить все одним своим присутствием на рассвете. Он двигался с осторожностью прирученного фестрала, боясь издать малейший звук. Аккуратно сбросил плед, который она, должно быть, накинула на него, пока он спал. Ткань мягко шуршала, и он замер, глядя на нее. Но она лишь глубже повернулась на бок, ничего не слыша. Поднявшись с кресла, он на мгновение застыл у ее кровати, всматриваясь в очертания ее лица в полумраке, стараясь запечатлеть этот миг. Затем, отступив, нашел на полу свои туфли и, не надевая их, в одних носках бесшумно скользнул к двери. Ручка повернулась беззвучно. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель, и так же бесшумно притворил ее за собой. Холодный ночной воздух коридоров Хогвартса обжег легкие. Он прислонился спиной к грубой древесине ее двери, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Не от холода. От сокрушительной тяжести того, что он только что сделал. Он снова бежал. Снова выбирал безопасность одиночества над риском быть счастливым. Оттолкнувшись от двери, он быстрыми, беззвучными шагами направился к своей башне. В его апартаментах царила мертвая, стерильная тишина. Ни потрескивания огня, ни чужого дыхания. Он не стал зажигать свет. Прошел в спальню и упал на кровать, уставившись в темноту потолка. На его щеке, там, где она оставила тот невесомый поцелуй, все еще горел след — невидимый, но ощутимый, как клеймо. Он был свободен. Он был в безопасности. И он никогда еще не чувствовал себя таким опустошенным.