За спиной

Последние лучи угасающего солнца, похожие на растянутые капли ржавого железа, с трудом пробивались сквозь пыльные витражи заброшенного храма. Они освещали не лики святых, а осыпающуюся штукатурку, паутину в углах и толпу замерших в неестественных, подобострастных позах фигур. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом старого камня, влажной земли и чего-то ещё — едкого, сладковатого, похожего на тление ладана, смешанного с человеческим потом. В центре этого полумрака, за грубо сколоченным из старых ящиков алтарём, возвышалась одна личность. Её черты тонули в тенях, и лишь голос, низкий, монотонный, гипнотизирующий, вибрировал в пространстве, ударяясь о стены и возвращаясь эхом, похожим на шепот с самого дна колодца. Это была лекция. Проповедь. Очередной акт тщательной, методичной промывки мозгов, где слова были иглами, а страх — растворителем. Ритмично, почти в такт собственному дыханию, стоящий за алтарём читал молитвы. Слова текли бесконечным потоком, лишая воли, вымывая из умов последние остатки индивидуальности. И затем, на самом пике, когда сознание собравшихся уже повисло на тончайшей нити, голос вознёсся, став пронзительным и металлическим: «…и да благословит вас Великий Спавн!» Это был сигнал. Из темноты вынесли древнее, покрытое плесенью кадило, но вместо дыма из него на головы паствы хлестнула ледяная струя. Вода была не просто холодной. Она была обжигающе-арктической, в ней плавали, позванивая о металл, мелкие осколки льда, колющиеся как стекло. Ритуал очищения. Ритуал покорности. Для давних культистов это было привычным испытанием — они замирали, стиснув зубы, принимая боль как милость. Но Ту Тайм был новичком. Его тело, не обожжённое годами подобных практик, содрогнулось от шока. Ледяной ад обрушился на его шею, затекал за воротник, прожигал кожу до костей. Инстинктивно, спасаясь от пронизывающего холода, он дрогнул, его земной поклон подкосился, и он на мгновение приподнялся на коленях, пытаясь поймать спасительный глоток воздуха. Мгновение оказалось роковым. Из сгустившейся рядом тени резко, со свистом, вылетел грубый башмак и со всей силы врезался ему в живот. «Кто дал тебе право вставать, червь?!» — прошипел голос, низкий и полный чистой, неподдельной ненависти. Воздух вырвался из лёгких Ту Тайма со звуком, похожим на хрип утопленника. Он скрючился, схватившись за живот, мир поплыл перед глазами, окрасившись в багровые пятна. Боль от удара и всепроникающий холод сплелись в единый клубок агонии. «Быстро кланяйся, тварь! А иначе Спавн не благословит! Не примет твою ничтожную душу!» — слова падали на него, как удары плетью. Он пытался заставить свои мышцы работать, вернуться в унизительную позу, что-то вымолвить в своё оправдание — но тело не слушалось, скованное болью и ледяным оцепенением. И тогда последовал новый удар. Жесткое колено врезалось ему в лицо, разбивая губу о зубы, наполняя рот теплым, солоноватым вкусом крови. «Я слышал, ты, святоша, ещё ни одну душу Великому Спавну не принёс, — голос звучал уже прямо у его уха, холодно, отстранённо, будто констатируя факт. — Великий Спавн такого не прощает. Ты будешь наказан. Страшно наказан». Страх перед этой неконкретной, но абсолютной карой оказался сильнее физической боли. Ту Тайм залепетал, захлёбываясь собственной кровью и словами, его голос стал тонким, дрожащим, до жути умоляющим: «Я… Я… Сегодня! Всё будет сегодня! Я клянусь! Клянусь его именем!» Над ним усмехнулись. «Молись, давай, чёртово отродье. Чтобы к утру был результат. Или я все пальцы тебе переломаю и в задницу так отъебу, что ты гнилью срать будешь до самого Судного дня». Испуганный до животного, парализующего ужаса, Ту Тайм тут же рухнул ниц, прижав окровавленное лицо к ледяному каменному полу, и забормотал молитвы, стараясь заглушить ими стук собственного сердца, готового вырваться из груди. *** Часы в городе пробили половину четвертого утра, но этот звук тонул в густой, почти физически осязаемой тишине спального района. Ту Тайм брел по темным улицам, его тело ломило, разбитое лицо пылало, а на губах засохла корка запекшейся крови. Он шёл домой. В то место, где его ждала единственная, кто ждала его всегда. Его ждала мать. Она сидела на кухне за столом, под слабым светом абажура, и тихо плакала. Следы слёз блестели на её щеках. Беспокойство съедало её изнутри: где её мальчик? С ним всё хорошо? Он стал таким странным, замкнутым, чужим… Его глаза пугали её своей пустотой. Скрип входной двери заставил её вздрогнуть. Она сорвалась с места и бросилась в прихожую. Увидев его синяки, кровь, дикий взгляд — она не стала ругать, а просто обняла, прижала его голову к своей груди, начала покрывать его лицо поцелуями, пытаясь стереть с него следы чужого безумия. «Сынок, родной мой, ты где был?! Что с тобой? Опять у этих… у этих своих…» — она запнулась, ища слово, и нашла самое простое, самое обидное, какое только может найти мать, видящая, как секта уводит её ребёнка, — «…тупых Спавнов молился?!» Тишина повисла на секунду. И этого оказалось достаточно. Фраза «тупых Спавнов» прозвучала для него не как досадное слово расстроенной матери, а как страшнейшее кощунство, удар сапогом по животу, плевок в лицо всему, во что он теперь верил. Всё его существо сжалось от праведного гнева. Он резко, с силой, оттолкнул её. «Великий Спавн тебя за это не простит…» — прошипел он себе под нос, и голос его стал низким и чужим. Женщина отшатнулась, испуганная этой внезапной трансформацией. «Сыночек, что ты? Что с тобой? Ты в порядке?» — она пыталась поймать его взгляд, вернуть того мальчика, которого знала. Но её сыночка, её икриночка, уже не слышал. Слова долетали до него как отдаленный шум. В его сознании звучал только один голос: «…ты будешь наказан… результат к утру…». Это был приказ. Проверка на верность. Он толкнул её снова, сильнее. Она не удержалась и упала на пол, смотря на него широко раскрытыми, полными непонимания и ужаса глазами. Он не видел в них материнской любви. Он видел ересь. Неверную. Кощунственницу. Его рука потянулась за кинжалом, который он теперь носил всегда с собой — ритуальным, с рукоятью в виде змеи. В её глазах отразилось движение steel, и в них читался один-единственный, немой вопрос: «Нет, это сон, это не может быть правдой…» Но это была правда. Со всей силы, с криком, в котором смешалась ярость и отчаяние, он вонзил клинок ей в грудь. Она поперхнулась, изо рта хлынула алая струя. Она судорожно ухватилась своими руками за его руку, сжимающую рукоять кинжала, и её взгляд… её взгляд умолял, просил, не верил до самого конца. «Великий Спавн НИКОГДА тебя не простит! — кричал он, вновь и вновь вгоняя лезвие в её тело, с каждым ударом утверждаясь в своей вере, заглушая голос совести. — Ты не имеешь права говорить так о Нём! Гори в аду, сучара! Спавн не простит тебя!» Последний удар. Крик стих. Тело обмякло. В комнате повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым, хриплым дыханием и тихим, монотонным бормотанием: «…да благословит тебя Великий Спавн, да примет он эту жертву, да очистится душа моя…» Он плакал. Он плакал, лёжа на ещё тёплом теле родной матери, и читал молитвы, пытаясь освятить свой страшный поступок, сделать его ритуалом, а не убийством. *** Он не нёс её — он волок её, это тело, этот мешок с костями и плотью, что когда-то был его матерью. Тяжёлый, безжизненный груз оставлял за собой на траве тёмный, влажный след. Он втащил его в глубь чащи, туда, где стволы деревьев сплетались в частокол, а корни, как скрюченные пальцы, цеплялись из-под земли. Место было немым и безглазым, идеальным алтарём для его private богослужения. Земля здесь была мягкой, податливой. Он копал не лопатой — руками. Пальцы разрывали влажный мох, впивались в холодную глину, ломались ногти о камни. Каждый ком земли, отброшенный в сторону, был ещё одним шагом к завершению ритуала. Он рыл яму — не могилу, а жертвенную чашу, утробу земли, готовую принять его дар. Когда углубление стало достаточным, он скатил туда тело, и глухой, мягкий звук падения на дно был единственным надгробным словом. Он засыпал яму с той же методичной, почти механической яростью, с какой копал. Руки, испачканные землёй и кровью, уплотняли грунт, стирая последние следы произошедшего. Сверху он набросал хвороста и прошлогодних листьев — не из жалости, а для конспирации, завершая обряд сокрытия. И тогда силы оставили его. Он рухнул на сырую, пахнущую гнилью и прелыми листьями землю, прямо на место свежего погребения. Спина вжалась в холодный грунт, глаза уставились вверх. Небо было тёмным, бездонным колодцем, из которого сочилась ночная мгла. Ни звёзд, ни луны — лишь сплошная, бархатистая чернота, поглощающая всё, как его совесть. И сквозь эту тьму начинал сеяться мелкий, холодный осенний дождь. Капли падали на его горячее, грязное лицо, смешиваясь со слезами. Он плакал. Тихо, без рыданий. Слёзы текли из его глаз сами по себе, как дождь с неба — неконтролируемо и безмолвно. И в то же время его губы, растянутые в неестественной, судорожной гримасе, дрожали в улыбке. Его разум, расколотый надвое, одновременно регистрировал чудовищность акта: «Ты убил мать. Ты чудовище. Ты проклят». Но тут же, из самых тёмных глубин его существа, поднималась другая, пьянящая мысль, смывающая вину волной perverse гордости: «Но я провёл ритуал. Я совершил это. Я принёс Величайшую Жертву». Эта мысль забавляла его, щекотала изнутри, вызывая приступ странного, лихорадочного восторга. Он был ужасен — и он был велик. Он был палачом — и он был жрецом. Этот восторг требовал выхода, нового, финального акта посвящения. Он начал ползать по земле, обессиленно, как раненый зверь, вороша руками влажную подстилку из листьев и хвои. Его пальцы, онемевшие от холода и напряжения, искали чего-то — острого, твёрдого, способного причинить боль. Наконец, они наткнулись на пустую бутылку из-под дешёвого вина, валявшуюся в кустах. Он с силой ударил ею о камень. Звонкое дребезжание разорвало тишину леса. Среди осколков он выбрал один — самый крупный, с длинным и идеально острым, как бритва, краем. Вернувшись на место, он, не раздумывая, приставил стекло к коже своего плеча. Холод осколка сменился пронзительным, ясным жжением. Он повёл им вниз, медленно, с наслаждением вглядываясь в то, как бледная кожа расступается, обнажая сначала белую, плотную жировую ткань, а затем — алую, влажную глубину мышц. Он резал глубже, снова и снова проводя по краям раны, углубляя её, наслаждаясь щедрым, тёплым потоком крови, который струился по его руке и капал на землю, на могилу. Затем он сбросил с себя промокшие, грязные штаны и трусы. Обнажённый, дрожащий от холода и экстаза, он приложил стекло к внутренней поверхности бедра. Острая боль пронзила его, чистая и ослепительная. И в тот же миг его свободная рука потянулась к члену. Боль и наслаждение слились в единый, неистовый вихрь. Он дрочил, в такт каждому движению вонзая стекло в плоть бёдер, чувствуя, как по ногам разливается жгучее, животворное тепло собственной крови. Каждый новый, более глубокий порез заставлял его биться в немом экстазе. Он нашел край нерва — и зажевал его, стиснув зубы. По его телу прошла судорога, яркая, электрическая волна боли, смешавшейся с наслаждением. Он прогнулся в неестественной арке, его спину выгнуло, и он застыл в немой, блаженной гримасе, кончая. Сперма горячими каплями падала на влажную землю, туда, где внизу, под тонким слоем глины и листьев, лежало тело его матери. Он рухнул на спину, истекая кровью, под ледяным дождём. Кровь капала и стекала по его телу, образуя тёмные, почти чёрные лужицы на земле. Он не чувствовал ни стыда, ни раскаяния, ни грусти. Ничего. Лишь абсолютную, блаженную пустоту, будто из него вынули все внутренности и набили ватой. Его тело, изуродованное и окровавленное, было наполнено лишь одним чувством — всепоглощающим, наркотическим умиротворением. Он был чист. Он был пуст. Он был благословлён. Он был свободен.