За спиной

И вот он пришёл, новый день. Не просто очередной виток бесконечной карусели будней, а нечто иное, дышащее свежестью и обещанием. Это утро было лишено уже приевшегося, въевшегося в подкорку, как навязчивая мелодия, сухого и бездушного щелчка камеры. Тишина. Не пугающая, не гнетущая, а благословенная, бархатная тишина, в которой только собственное, ровное дыхание и за окном щебет пробуждающихся птиц. Не было этого всевидящего ока, этого немого упрёка из темноты. Исчезновение было ощутимым, почти физическим — словно с плеч сняли тяжеленный плащ, сотканный из чужих ожиданий и собственного страха. Воздух в спальне казался чище, свет раннего солнца, пробивавшийся сквозь жалюзи, — мягче и добрее. Эллиот лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к непривычной гармонии мира. Как будто началась новая жизнь. А может, это и правда было её начало? Та самая, о которой он порой позволял себе мечтать в редкие минуты усталого забытья, когда работа была закончена, а до дома идти не хотелось. Та жизнь, где можно дышать полной грудью, не оглядываясь на каждый шорох, где будущее не представляется мрачным туннелем, а распахивается бескрайним полем, залитым светом. Это чувство — хрупкое, трепетное, как первый весенний подснежник, — нужно было отметить. Закрепить. Ощутить его вкус на языке и запомнить навсегда. И день, как по волшебству, подхватил это настроение. Обычный рабочий день в пиццерии, с его привычной суетой, запахом теста и расплавленного сыра, звонком телефона и смехом редких посетителей. Но сегодня всё это было окрашено в иные тона. Каждое движение — замес теста, нарезка ингредиентов, отправка пиццы в печь — было осмысленным и плавным. Чувство чистоты, будто его изнутри вымыли до блеска, выскребли каждую трещинку души. Свободы — той, что даётся не пространством, а состоянием ума. И облегчения — глубокого, всепоглощающего, смывающего с сердца многолетние наслоения тревоги и напряжения. Никаких незваных гостей. Ни намёка на жутковатое присутствие, на цифры, что преследовали его неделями. Ни одного звонка с молчанием в трубку, ни одной тени, мелькнувшей за окном. Тишина с утра перетекла в тихий, солнечный день, а затем — в спокойные, бархатные сумерки. «Может, всё правда станет лучше? — эта мысль, сначала робкая, как первый луч солнца, к вечеру окрепла и зазвучала в его сердце уверенным, ликующим аккордом. — Может, кошмар закончился?» И вот, вечер. Последняя пицца отправлена к заказчику, печь потушена, столики вымыты до блеска. Эллиот повернул ключ в замке пиццерии, слыша мелодичный щелчок, который поставил точку не только в рабочем дне, но и, как ему казалось, в целой эпохе его жизни. Тихое эхо шагов отдавалось в пустом зале, и это эхо было ему по душе. Он достал телефон, палец привычным движением нашел нужный контакт. В трубке послышались гудки. — Эй, Шанси, — голос Эллиота звучал непривычно светло, почти по-молодёжному. — У меня тут день хороший выдался. Событие радостное произошло, премию выдали. Не против выпить вместе? Отметить, так сказать. Голос друга в ответ был таким же бодрым, согласным. Всё складывалось идеально. --- И вот, уже ночь. Они сидели где-то в неприметном баре, где свет приглушён, а музыка не мешает разговору. Стол между ними был заставлен бутылками, стекло которых отсвечивало мягким золотом под абажуром. Воздух был густым, пропитанным ароматом виски, табачного дыма и простой, мужской camaraderie. Они болтали о том о сём — о работе, о жизни, о глупостях, которые творили в юности. Алкоголь развязал языки, согрел кровь, размыл острые углы действительности. И вот, по пьяни, язык Эллиота, освобождённый от цепей здравомыслия, повернулся не в ту сторону. В паузе между анекдотом и воспоминанием он вдруг обмолвился о сталкере. Не прямо, не открыто, а так, сквозь зубы, с намёком на ту абсурдную паранойю, что так долго его терзала. Казиношник от этого заявления заржал в голос. Громко, искренне, до слёз. — Что?! Тебя?! Сталкерить?! — он чуть не поперхнулся своим виски, отчего смех стал ещё более надрывным. — Ну придумал!! Кому ты нахрен нужен?! Кто, интересно, будет тратить своё время, чтобы следить за простым пиццерийщиком? Уж не мафия ли местная за твоими секретными рецептами охотится? Смех Шанси был таким заразительным и таким логичным, что Эллиот и сам невольно ухмыльнулся. Конечно. Это же абсурд. Полнейший бред. Ему стало даже стыдно за свою глупость, за эти недели страха. Он отмахнулся, как от назойливой мухи, и поднял бокал за то, чтобы все глупости остались в прошлом. Ещё пара часов пролетела незаметно в облаке алкогольного угара и приятной бессмыслицы. Примерно в 3:30 — в тот самый час, когда в параллельной, тёмной реальности Ту Тайм совершал своё первое жертвоприношение, принося в дар своим богам что-то (или кого-то) незначительное и пугающее, — Эллиот брел домой. Он был пьян в хлам, ноги заплетались, а голова гудела приятной тяжестью. Но на душе было светло и просторно. Он шёл по спящим улицам, глядя на фонари, рисующие на асфальте длинные, расплывчатые тени, и чувствовал себя хозяином своей жизни. Звёзды над головой казались ему фейерверком в честь его освобождения. Жизнь, казалось, наконец-то наладилась. Выпрямилась, как выпрямился он сам, вдыхая прохладный ночной воздух. Но, не тут-то было. Слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком идеально, чтобы не оказаться затишьем перед бурей, зловещим спокойствием в центре урагана. Он не услышал бесшумных шагов позади. Не уловил движение в кромешной тьме подъезда. Первым и последним ощущением стал резкий, химический запах, ворвавшийся в ноздри, и грубая ткань, с силой прижатая к его рту и носу. Мир, только что такой ясный и дружелюбный, взорвался паникой, короткой, отчаянной борьбой, а затем — погрузился в бездну небытия. --- Сознание возвращалось медленно, нехотя, сквозь плотную вату химического сна. Первым пришло обоняние — тяжёлый, спёртый воздух, пахнущий пылью, затхлостью, немытым телом и чем-то кислым, словно прокисшая еда. Потом — осязание. Жёсткая поверхность под спиной. Холод. И режущая, огненная боль в животе, тупая и навязчивая, будто раскалённая спица. Эллиот застонал и попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Он заставил веки разлепиться, и мир предстал перед ним в мрачном, сюрреалистичном виде. Он лежал на голом матрасе, в какой-то незнакомой квартире. Комната была похожа на последствие урагана. Повсюду были раскиданы вещи — одежда, книги, непонятные безделушки. По полу валялись бытовые отходы, обёртки, окурки. Простыни и пододеяльник, в которые он был кое-как завёрнут, отдавали затхлым потом и казались липкими на ощупь. Обои когда-то были красивыми — нежно-голубые, с изящными розовыми цветочками. Но теперь они были ободраны, испачканы непонятными пятнами, местами покрыты странными, нацарапанными углём символами. Мягко говоря — срач. Храм запустения и безумия. Боль в животе вспыхнула с новой силой. Эллиот с трудом повернул голову и глянул вниз. Он был голым. Его руки и ноги были стянуты верёвками. И склонившаяся над его торсом худая, почти андрогинная фигура принадлежала Ту Тайму. Тонкие, длинные и кривые, как корни старого дерева, пальцы культиста умело и почти нежно держали небольшой, заточенный до блеска кинжал. Лезвие медленно, с хирургической точностью, скользило по коже его живота, вырезая сложное, витиеватое изображение. Сквозь пелену боли и ужаса Эллиот с отвращением узнал очертания Спавна. Что, чёрт возьми, происходит?! Хотел возмутиться он, закричать, изрыгнуть поток брани и угроз, но понял, что рот плотно заклеен широким скотчем. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный, яростный стон. Он влип. Снова. Глубже, чем когда-либо. Ничего не наладилось. Этот прекрасный, светлый день был лишь утишьем перед бурей. Небольшой передышкой, которую ему милостиво предоставили, чтобы последующее падение оказалось болезненнее и осознаннее. Когда культист закончил своё дело, он отложил окровавленный кинжал в сторону и склонился над своей работой. Его дыхание было горячим и частым. Длинные, костлявые пальцы с неожиданной нежностью провели по окровавленной коже вокруг свежей татуировки, погладили талию Эллиота. Движение было одновременно властным и полным какого-то извращённого обожания. Затем Ту Тайм склонился ниже и губами, сухими и шершавыми, прикоснулся к его груди, оставив поцелуй прямо над сердцем. Это был жуткий, кощунственный жест, от которого кровь стыла в жилах. Он лёг рядом, прижавшись своим худым телом к Эллиоту, и обнял его. Его взгляд, который Эллиот помнил полным безумия и одержимости, сейчас был странным — в нём читалось какое-то тепло, какая-то глубокая, искренняя, но оттого не менее чудовищная любовь. Тайм разглядывал его, словно редкую драгоценность, найденную на помойке. — Какой же ты красивый... — прошептал он с неподдельным восторгом, и его голос прозвучал мелодично, почти певуче. Он чмокнул Эллиота в щёку, как это делает влюблённый подросток. — Как же я хочу тебя... Фраза повисла в спёртом воздухе, многозначная и пугающая. Эллиот замер, не понимая, чего ждать. Но Ту Тайм не стал медлить. Он начал спускаться губами к его шее, целуя её нежно, почти робко. Но эти ласки быстро сменились чем-то иным. Его зубы, острые и неровные, начали впиваться в кожу, оставляя глубокие, багровые метки. Это не было укусом вампира, это было помечением территории, заявлением прав собственности, смесью боли и унижения. Затем, с внезапной решимостью, Ту Тайм сбросил с себя свои грязные штаны и отшвырнул их в сторону стола, заваленного хламом. Движения его были лишены стыда, полны странной, извращённой грации. Он снова оказался рядом, его глаза блестели в полумраке. И затем он сел на Эллиота. В сухую, без смазки, причиняя боль, которую тут же заглушало волна шока и непостижимого, запретного удовольствия. Тихий, сдавленный стон вырвался из груди культиста, когда он почувствовал тепло и плотность тела пиццерийщика внутри себя. Он делает это с ним. Это то, о чём он так долго мечтал в своих тёмных, извращённых фантазиях. Эллиот удивлённо, почти отрешённо смотрел на него. После тех слов: «как же я хочу тебя...», он подсознательно ожидал насилия, боли, подчинения. Но не этого. Не того, что этот жалкий, тщедушный маньяк предпочтёт быть снизу, отдавая, в каком-то извращённом смысле, контроль. Честно признаться, само физическое ощущение было... приятным. Тело, преданное алкоголем и шоком, откликалось на стимул. Но этот культист... Он был таким отталкивающим. Таким чуждым. Руки Эллиота, связанные за спиной, так и чесались снова врезать ему, оттолкнуть, унизить. Или же... Или же начать доминировать. Перевернуть этот жалкий спектакль и взять своё. Ту Тайм, не замедляясь, начал двигать бёдрами, ускоряя темп. Его стоны, сначала тихие и сдавленные, теперь становились громче, мелодичнее. Они были похожи на странную, дисгармоничную музыку, которая заполняла комнату, hypnotizing и отвращая одновременно. Эллиот попытался собрать мысли в кучу, найти выход, план, но весь этот процесс, смесь боли, насилия и неожиданного наслаждения, отвлекал, затуманивал сознание. Он расслабился, позволив телу реагировать, в то время как разум отстранился и наблюдал словно со стороны. И в этом отстранённом наблюдении он вдруг уловил в Ту Тайме что-то... особенное. Что-то, что делало его не просто монстром. В его самоотдаче, в его безумном, но искреннем обожании, в этой смеси жестокости и детской восторженности было нечто, что заставляло сердце сжиматься не только от страха. «Милый? — с отвращением подумал Эллиот. — Нет, чёрт возьми, он не милый! Он идиот, псих, отброс!» Он не мог, просто не мог испытывать к нему ничего, кроме ненависти и брезгливости. Но это не отменяло того факта, что в этом больном на голову садисте, мазохисте и развратнике была какая-то искра, какая-то извращённая чистота намерения, которая сбивала с толку. Ту Тайм лишь ускорял темп, его движения становились всё более резкими, всё более отчаянными. Его стоны сливались в единую, захлёбывающуюся мелодию страсти и одержимости. Но Эллиоту этого пассивного участия уже не хватало. Первобытный инстинкт, жажда власти, желание не просто принимать, а брать — переполняли его. Он не хотел просто лежать. Ему хотелось доминировать. Подчинить этого безумца себе, заставить его стоны звучать по-другому — не от восторга раба, а от власти хозяина. Но рот был заклеен, руки и ноги связаны. Он был пленником не только в этой комнате, но и в роли, которую для него выбрали. Что он мог сделать? В том-то и дело, что ничего. Осталось лишь смотреть, как его тело и разум предают его. Продолжался этот странный, болезненный танец долго, казалось, целую вечность. Ту Тайм, словно одержимый служитель какого-то извращённого культа, использовал всё своё тело, чтобы удовлетворить своего «кумира», доведя его, в конце концов, до бурного, мучительного и стыдного оргазма. И себя в том числе. Его собственное измождённое тело содрогнулось в финальных конвульсиях, и он рухнул на окровавленные простыни, тяжело дыша. И вот, уже утомившийся, покрытый потом и кровью, Ту Тайм лежал рядом с Эллиотом, уставший, но, чёрт возьми, довольный. На его лице застыла блаженная, детская улыбка. Он прижался к его плечу, его пальцы снова легли на свежую рану на животе, но теперь уже как бы утешая её. — Ты такой восхитительный... — прошептал он, и в его голосе не было ни капли безумия, только обожание. — Я тебя обожаю. Не хочу, чтобы ты уходил. Ты только мой. М-да... Помимо всего прочего, ещё и собственник. Что с него, впрочем, взять. Его мир был чёрно-белым: он и его объект поклонения. — Останешься у меня? — вдруг попросил он, поднимаясь на локоть и заглядывая в глаза Эллиоту с мольбой щенка. — На сутки, хотя бы... Я сделаю всё — всё что угодно! Пожалуйста, останься! Он вёл себя как избалованный, капризный ребёнок, который боится потерять свою новую игрушку. И в целом, подумал Эллиот сквозь пелену усталости и отвращения, это может быть даже выгодно. Его накормят, напоят, дадут прийти в себя. Да и... что-то в этой ситуации, в этой смеси ужаса и странной интимности, зацепило его. Любопытство? Жажда понять эту тёмную душу? Или просто усталость бороться? Эллиот недолго думая кивнул. А затем плечом указал на скотч на рту и дёрнул головой, давая понять, что хочет, чтобы его освободили. Тайм вздрогнул, словно его ударили током. — Прости-прости! — залепетал он, его пальцы засуетились, с трудом отклеивая полосу. — Так лучше? — Да... — голос Эллиота прозвучал хрипло, его горло было сухим и разодранным. — Так лучше. — он помолчал, собираясь с мыслями. — Не соизволишь ли ты мне... рану, если это так можно назвать, обработать наконец-таки? — фраза вышла грубоватой, но в ней уже не было прежней ярости, лишь усталое требование. Ту Тайм вздогнул, словно получив приказ от божества. — Прости! — выдохнул он и подорвался с кровати, убегая в соседнюю комнату. Через мгновение он вернулся, неся в руках потрёпанную аптечку. Его движения стали осторожными, почтительными. Он склонился над животом Эллиота, и начал обрабатывать раны с такой концентрацией и нежностью, словно совершал священный ритуал. Каждое движение сопровождалось шёпотом: «Тебе не больно?» или «Сейчас, я всё аккуратно». А он, чёрт возьми, заботлив. В своём, извращённом понимании. Но это не отменяло того факта, что именно он его похитил, изрезал и изнасиловал. Ну, ладно. Что сделано, то сделано. Эти сутки он проведёт здесь. Надеется, что хорошо. Мысль о том, что он уже начал жалеть о своём согласии, тут же подкралась к нему. Пусть ничего страшнее уже случиться не может, ну а вдруг? Чёрт его знает, что творится в голове у этого культиста. Но жизнь, в конце концов, одна. И она уже преподнесла ему столько сюрпризов, что один день в аду безумия казался просто ещё одной странной главой. Он уже мысленно одобрил эту идею. Пути назад, как он понял, глядя в сияющие, полные обожания глаза Ту Тайма, для него уже не было.