Контракт

— Я искренне надеюсь, что он не отделается легким испугом и не выйдет на свободу, — твердо заявил Корвус, занимая свое место в зале суда. Сегодня слушалось дело Альбуса Дамблдора, который в последнее время стал частым гостем Визенгамота. Закон, предложенный Гарри, еще не вступил в силу — в него вносились поправки и дополнения, велись жаркие споры, но, учитывая обычный накал страстей при обсуждении... все проходило на удивление мирно по сравнению с принятием или отклонением других законов. — Полностью с вами согласен, — тихо отозвался Антонио. Он терпеть не мог расцветку мантий членов Визенгамота. К счастью, носить их приходилось только во время заседаний. На правом нагрудном кармане красовался его собственный герб, на левом — знак Поттеров с короной сверху, обозначавший его статус регента. Герб появился в тот момент, когда Антонио подписал согласие стать регентом рода Поттеров. — Его прошлые заслуги и былая популярность его не спасут, — заверил Волдеморт, мысленно отметив, что неплохо бы обновить и цвет, и фасон мантий. Они были до неприличия старомодны и превращали весь Визенгамот в сборище клоунов. — Думаю, ты прав, — согласился лорд Шеклболт. — Надеюсь, мы сумеем искоренить эту гниль до того, как мой сын закончит обучение на аврора. Гниль была одним из проявлений коррупции, которую Гарри, похоже, вознамерился выжечь дотла. — Будут ли сегодня обсуждаться какие-либо вопросы, касающиеся наследника Поттера? — осведомилась вдовствующая леди Лонгботтом. Обычно она даже думать не желала о том, чтобы заговорить с кем-то, кто хотя бы случайно общался с лордом Лестрейнджем — злоба и горечь брали верх. Однако к Шеклболту и лорду Слизерину она относилась благосклонно: оба были весьма любезны и отличались усердием в работе. — На этот вопрос могут ответить только министр и мадам Боунс, — тихо произнес лорд Слизерин. — Но я очень на это надеюсь. То, что сделали с юным наследником, — это... дьявольщина. Он должен был находиться в безопасности в Хогвартсе... Это ужасно. Рад, что я не учился в этой школе. Знаю, прислушиваться к слухам ниже нашего достоинства, но в них всегда есть доля правды. — Полностью с вами согласна, — тут же кивнула вдовствующая графиня. — Мой Невилл тоже рассказал мне кое-что тревожное. Думаю, мне стоит поговорить с Амелией. Прошу меня извинить. С этими словами она поднялась с места и направилась к женщине, беседовавшей с клерком, в руках у которого была стопка папок. — Ваш сын сменит вас в Визенгамоте, лорд Шеклболт? — поинтересовался Волдеморт. Все больше молодых магов предпочитали сперва построить карьеру, а уже потом браться за управление семейным поместьем. Чистая модернизация: вместо того чтобы в семнадцать лет взвалить на плечи бремя управления родом, они сперва пробовали свои силы в ином. Большинство семей, к слову, такой подход активно поощряли. Лорд Шеклболт усмехнулся. — По меньшей мере еще лет десять не сменит, — произнес он с нескрываемым удовольствием. — Мой сын с юных лет мечтал стать аврором. Я смирился, но поставил условие: он будет сопровождать меня на заседания и учиться. Что до управления поместьем... последние несколько месяцев, к сожалению, я был не в состоянии им заниматься. Завершение обучения на аврора — штука изматывающая, но, надеюсь, когда все закончится, мы вернемся к нормальной жизни. Им нужно было освоить управление поместьем, чтобы в случае необходимости сын знал, как со всем справиться. Род Шеклболтов был многочисленным, и в случае чего всегда находились родственники, готовые приглядеть за поместьем. — Да, задача не из легких, — согласился лорд Слизерин. — Устаревшая система, но зачем менять то, что и так работает? — Если не считать того, что у многих волшебников и ведьм не хватает смелости пройти полный курс? — иронично заметил Корвус. — С каждым годом все меньше авроров сдают экзамен или даже поступают на обучение. Насколько я помню, в прошлом году экзамен сдала только Нимфадора Тонкс. Полагаю, в этом году на курс поступило всего пятеро, трое уже отсеялись, еще один на грани. Крайне тревожная тенденция — в Академию авроров поступало все меньше и меньше желающих. — Так мало? — встревожился лорд Шеклболт. Как он мог этого не знать? Это определенно стоило вынести на обсуждение Визенгамота. Нужно что-то менять, подумал он, наслаждаясь тем фактом, что его сын блестяще справлялся с курсом... делал то, что другим оказалось не под силу. Что его сыну хватало выдержки. — Именно, — многозначительно кивнул лорд Слизерин. Теперь ему не нужно было поднимать эту тему самому — лорд Шеклболт сделает это за него. Он был слишком молод, чтобы ему полностью доверяли, и если бы он поднял слишком много вопросов слишком рано, против любого его предложения восстали бы. — Нужно разобраться, — пробормотал Шеклболт, явно встревоженный. Едва заметная самодовольная усмешка скользнула по губам Волдеморта, когда он повернулся к залу, который постепенно заполнялся народом. Не только журналисты, но и те, кто жаждал увидеть исход процесса над Дамблдором — или поддержать его. Заметно отсутствовала... Минерва МакГонагалл. Он вообще ее не видел. Возможно, все еще восстанавливалась после Азкабана, хотя это вряд ли. — Веритасерум одобрили, не так ли? — вновь заговорила вдовствующая Лонгботтом, когда Боунс заняла свое место, а Дамблдора вывели из камеры для подсудимых — и, что примечательно, просто вывели, без цепей и без опускающейся клетки. Его не считали «буйным», поэтому меры предосторожности не применялись. — Насколько мне известно, да, было предложение использовать его на каждом заседании, — сказал лорд Шеклболт. — И должен признать, мне эта идея по душе, но только при условии, что задающие вопросы умеют задавать правильные вопросы. — Как и мне, — решительно заявила вдовствующая Лонгботтом. — Я хочу, чтобы этот закон приняли. Чтобы Лестрейнджей не выпустили после суда. Барти Крауч-младший, разумеется, не попадет под его действие — он уже отбыл несколько лет срока. — Думаю, большинство из нас того же мнения, особенно в свете нового закона, который вот-вот примут, — лорд Шеклболт бросил на Корвуса извиняющийся взгляд. Никого не удивило, что Корвус одним из первых поддержал закон, предложенный наследником Поттером. Даже несмотря на то, что к братьям Лестрейндж это не имело никакого отношения — закон был направлен на то, чтобы никто больше не пострадал от судебной ошибки, как Сириус Блэк. — Безусловно, — признала вдовствующая леди, словно ей под нос сунули нечто омерзительное. Она определенно не желала, чтобы Лестрейнджи вышли из Азкабана по формальным причинам. Корвус хранил молчание. Если бы он точно не знал, что задумали Гарри и Том... он бы воспротивился самым решительным образом. Однако его посвятили во все подробности за ужином с Томом на следующий вечер после того, как закон был предложен. Том даже проводил эксперименты, чтобы проверить, сработает ли это. Использовал магглорожденного, которого никто не хватится. Корвус предпочел бы, чтобы Том использовал Амбридж — эта женщина была настоящей угрозой. Результатов эксперимента он еще не видел, но, учитывая, что над ним трудились два блестящих ума, сомневаться в успехе не приходилось. Как только приготовления завершились, все как один выпрямились, обратив взоры на министра магии Корнелиуса Фаджа. Лорд Слизерин лично ненавидел этого бесхребетного человека и обдумывал миллион способов его убить, но решил подождать до перевыборов. Убийство министра привлекло бы слишком много внимания, а что такое еще один год? Хотя иметь под контролем кого-то вроде Фаджа было удобно, Люциус неплохо справлялся с этой задачей, особенно в свете ареста Дамблдора. Но все же Волдеморт предпочел бы, чтобы кто-то из его приближенных баллотировался на пост министра магии и действительно занял его. — Альбус Дамблдор, вы обвиняетесь в трехстах эпизодах создания угрозы для жизни детей, вмешательстве в работу защитных механизмов Хогвартса, незаконном использовании заклинания Забвения для сокрытия халатности, воровстве, растрате и сопротивлении при аресте. Ваше слово? — произнес министр магии, бесстрастно глядя на Дамблдора. На его лице не было ни гнева, ни отвращения, ни чувства предательства. Он безупречно выполнял свою работу. — Невиновен, — ответил Альбус. Голос его звучал хрипло, но в целом разборчиво — дементоры находились в Азкабане всего несколько часов в день. Он знал, что этим он обязан Гарри Поттеру: мальчик начал свою политическую карьеру, и Альбус был в ярости. Мальчик не должен был знать о его поместье, не говоря уже о политических амбициях… после всего, что он для мальчика сделал… и вот как он ему отплатил? Никто из его людей не сумел подобраться к Поттеру достаточно близко, чтобы выяснить хоть что-то еще. — Альбус Дамблдор, мы считаем необходимым предупредить вас, что будет применен Веритасерум. Это ваш окончательный ответ? Если бы он признал вину, срок могли бы сократить, но поскольку он настаивал на своей невиновности... наказание будет по всей строгости закона. Впрочем, его ответ никого не удивил — он твердил то же самое на всех допросах, что предшествовали отправке в Азкабан в ожидании суда. — Я не даю согласия на использование Веритасерума, — твердо заявил Альбус. — Это противозаконно, — предупредил он, и в его голосе впервые проскользнули панические нотки. — Тяжесть обвинений делает это законным, — возразила Боунс. Все, что было связано с Забвением, считалось чудовищным преступлением, и они настаивали на применении Веритасерума. Им нужно было докопаться до сути и выяснить, как часто он использовал это заклинание. Оно было разрешено только для определенного отдела и лишь в случаях крайней необходимости. Он мог разрушить их разум, отправить в Святого Мунго в полном безумии, с очищенным или искалеченным сознанием. Только за эти заклинания ему грозило долгое заключение в Азкабане, не говоря уже обо всех остальных преступлениях. Альбус посмотрел на своего адвоката. Тот мрачно кивнул: это правда, предъявленные обвинения позволяли использовать Веритасерум. Впрочем, это уже не имело значения — согласно недавно предложенному Визенгамоту закону, использование Веритасерума в суде становилось обязательным. Примут его или нет, оставалось только гадать. Визенгамот внимательно наблюдал за Дамблдором, ожидая, не пересмотрит ли он решение. Это было бы разумно, а Дамблдор был умным волшебником. К несчастью, Дамблдор был еще и отчаявшимся человеком, и ошибочное мнение, будто окклюменция способна защитить от зелья... было совершенно неверным и распространялось намеренно, чтобы сбить с толку любого потенциального преступника, который думал, что сможет обойти закон. — Невиновен, — упрямо повторил Дамблдор, благодаря судьбу за то, что присутствие дементоров не разрушило его ментальные щиты окончательно. В Азкабане он медитировал каждый день, укрепляя щиты и не позволяя дементорам высасывать эмоции. Но это не спасало от воспоминаний, которые ему приходилось терпеть. Арианна была единственной, о ком он сожалел за всю свою долгую жизнь, и это чувство не отпускало его все то время, что дементоры были рядом. — Хорошо, начнем, — объявил министр. — Слушается дело Министерства магии против Альбуса Дамблдора. Приготовьте Веритасерум. Он кивнул главному зельевару, обычно работавшему с Невыразимцами, но сегодня присутствовавшему здесь. — Он слишком расслаблен. У него что-то припасено в рукаве, — пробормотал Корвус так тихо, что услышал только Том. Он наблюдал за Дамблдором орлиным взором. Он едва слушал, как министр перечислял всех важных свидетелей. Едва сдерживался, чтобы не закатить глаза, когда Корнелиус важно откашлялся, называя свое имя для протокола. — Вы — Альбус Дамблдор? — Да. — Проживаете в Школе чародейства и волшебства Хогвартс, Хогсмид, дом один? Так звучал адрес школы, который Дамблдор указывал во всех документах как место постоянного проживания, что, между прочим, было запрещено. Это была школа, а не частная резиденция. — Да. — Вы взламывали защитные чары Хогвартса? Чары, установленные с самого основания школы! За все годы к ним лишь добавлялись новые, но он сделал то, на что не осмеливался ни один директор… опасность, которой он подверг учеников, до сих пор не дает нам покоя. Дамблдор начал сопротивляться, пытаясь заставить себя не отвечать «да». Ему отчаянно хотелось сохранить репутацию и избежать многолетнего заключения. Хотя условия в тюрьме изменились к лучшему, и он был благодарен за эти перемены, оставаться там он не желал. Ему еще нужно было работать. А в Азкабане это крайне сложно. — Он пытается сопротивляться зелью, — подал голос лорд Слизерин, подавшись вперед и поджав губы в притворном возмущении и гневе. Впрочем, притворяться особенно не приходилось: мысль о том, что Дамблдору удается противостоять зелью, приводила его в бешенство. — Молчать! — рявкнул Корнелиус Фадж, бросив на лорда Слизерина устрашающий взгляд. Он и не подозревал, перед кем командует... иначе уже свернулся бы в клубок, хныча и дрожа от страха. Глаза Корвуса расширились, и он с трудом подавил рвотный позыв, вызванный выходкой этого ничтожного волшебника. Мерлин ему в помощь, потому что никто другой не поможет. Честно говоря, Корвус ничуть не удивился бы, окажись министр в такой переделке, из которой не выберутся живым. Волдеморт коротко кивнул в знак извинения, и на его лице появилась очаровательная маска смущения — он представил, как волшебник корчится под его палочкой, извергающей Круциатус. Это успокоило бушующее в нем пламя, и он решил, что прикончит мерзавца, возомнившего себя Мерлином, чуть позже. — Вы вмешивались в работу защитных чар Хогвартса? — повторил Фадж, чеканя каждое слово, с ужасом наблюдая, как Дамблдор покрывается испариной, словно прилагая титанические усилия. — Да, — наконец не выдержал Дамблдор, открывая миру правду. Никто не ахнул от шока, ужаса или отвращения — все уже знали о виновности Дамблдора. Если бы он был невиновен, то связался бы с Министерством, как только понял, что с защитными чарами что-то не так. Проблемы обнаружились только при внезапной проверке… а если бы не она… даже думать страшно. Учитывая его силу… он наверняка знал, что происходит. — Вы осознавали, какой опасности подвергаете детей, вверенных вашей опеке? — спросил министр, и в его позе и взгляде читался гнев. Страшно представить, что могло бы случиться, если бы Штраус не обнаружил эти проблемы. Целое поколение мертвых детей… или, что еще хуже, сквибов — и все потому, что родители отправили их в Хогвартс получать образование. — Да. Как ему удалось произнести это с таким видом, будто он потерпел поражение, никто не понял — из-за зелья голос звучал монотонно. Может быть, дело было в том, как он приподнял плечи, или в отсутствии искорок в глазах, которыми славился Дамблдор? А может, им просто показалось. — Вы применяли Забвение к тем, кто приходил с внезапной проверкой школы? — спросил Фадж. — Да. — Чтобы мы ничего не заподозрили? — настаивал Фадж. — Да. — Значит, вы намеренно скрывали свои действия? — уточнил Фадж, закрепляя умысел для отягчения обвинения. — Да. — Вы присваивали средства из фондов, принадлежащих школе? — Да. — Вы обворовывали Гарри Поттера, будучи его магическим опекуном? — Да. — Вы подвергали опасности Гарри Поттера? — Да. — Протестую! Он здесь не по обвинениям, касающимся Гарри Поттера! — воскликнул адвокат, протестуя против такого направления допроса. — Визенгамот не примет во внимание два последних ответа, — отмахнулся Фадж, словно это не имело значения, но ущерб уже был нанесен. — Почему вы подвергали опасности учеников Хогвартса? Что могло быть настолько важным, чтобы пойти на такое? — не выдержала Боунс. — Силенцио! — воскликнул адвокат, прерывая ответ Дамблдора и бросая на Боунс яростный взгляд. — Это запрещено. Это действительно было запрещено: они могли задавать вопросы, предполагающие ответ «да» или «нет», но не могли требовать объяснений мотивов преступления. Без Веритасерума — возможно, но не с таким зельем. Боунс даже не потрудилась извиниться. — Визенгамот удаляется для вынесения вердикта, — объявил министр, кивнув Главному колдуну Огдену. Не обращая внимания на напряженный взгляд адвоката Дамблдора и несколько странное поведение Боунс... впрочем, у нее осталась только племянница, так что он не мог сказать, что сильно удивлен ее повышенной вовлеченностью. --- — Кому-нибудь еще это кажется особенно скучным? — было первое, что прозвучало, когда пятьдесят членов Визенгамота заняли свои места. — Быстро, да, но скучным — нет. То, что он сделал, не измеряется продолжительностью разбирательства, — торжественно произнес лорд Слизерин, бросив взгляд на лорда Бэгмана. — Опасность, которой подверглись дети… такое невозможно описать словами. — Полностью согласен, — невозмутимо отозвался Люциус. — Любой, у кого есть ребенок в Хогвартсе… не просто ребенок, а наследник… скажет то же самое. — Известно ли, сколько было похищено из школьных хранилищ? — спросила леди Эбботт, нахмурив брови. Все смотрели на Люциуса — ведь именно он раскрыл это преступление. — Он делал это систематически, прикрываясь различными фондами: спонсорскими, благотворительными, фондами помощи тем, кто мог оплатить обучение, но не мог позволить себе купить книги, мантии и тому подобное. Он требовал деньги на несуществующих учителей и несуществующие классы — в частности, на призрачного Биннса. Чтобы отделить зерна от плевел, потребуется много времени. Я изучил события последних трех десятилетий — это началось, когда он был заместителем директора… и до сих пор нахожу все новые подробности. Если прямо… он накопил по меньшей мере шестьсот тысяч галеонов, и это только на данный момент. Думаю, на самом деле сумма как минимум вдвое больше, — объяснил Люциус, ничуть не удивившись их ужасу. Честно говоря, он и сам отреагировал примерно так же: это равнялось трем миллионам фунтов. — Если бы у нас были его финансовые документы, это бы очень помогло, — добавил Люциус с легким раздражением. К сожалению, Гринготтс, даже в случае тюремного заключения, не выдавал и не выдаст финансовых данных. В любой другой ситуации он был бы рад, что Гринготтс и Министерство никак не связаны. Министерство не станет настаивать, чтобы не провоцировать новую войну с гоблинами. — Жаль, — согласилась вдовствующая герцогиня. — Но даже в этом случае было бы сложно определить, что подлинное, а что украдено. А что насчет поместья Поттеров? — она посмотрела на лорда Эбботта. — Не смотрите на меня. Я распоряжаюсь титулом согласно указаниям Наследника Поттера, но об остальном его имуществе мне ничего не известно. Антонину не хотелось, чтобы они думали, будто он всеведущ. К тому же ему надоела их нечестная тактика, попытки выудить из него ответы. Даже если бы он знал, то не стал бы раскрывать конфиденциальную информацию. — Несправедливо, что от нас ждут идеального приговора, когда мы не знаем всех фактов. — Было бы ужасно, если бы он легко отделался. — Это его первое преступление, он все равно не получит большой срок. — Триста обвинений в создании угрозы для детей, — тут же напомнили ему. — И все же это его первое преступление. — Мы не должны упоминать кражу у Поттера или причинение ему вреда. Нам сказали не принимать это во внимание, и мы не примем. — Но это же неправильно! — Да ладно вам! Что Дамблдор мог получить от своих действий? — Возможно, он исправил бы это до того, как ситуация достигла критической точки. — Она уже достигла критической точки! — ДОВОЛЬНО! — выкрикнул Главный колдун, трижды громко хлопнув в ладоши. — Сейчас не время для споров. Давайте спокойно и рационально обсудим приговор. Начнем с неосторожного создания угрозы для трехсот учеников. Для того он здесь и был — чтобы держать всех в узде. — Мы не можем вынести приговор, который позволил бы Дамблдору когда-либо снова оказаться на свободе, — спокойно заметил лорд Слизерин. — Все известные мне случаи причинения вреда детям касались учителей и карались минимум тремя годами тюрьмы… если умножить на триста… получается пожизненное. — Но мы же не станем так делать? Ведь никто из детей не пострадал. — Даже если мы дадим по году за каждого ученика... если наказание соответствует преступлению, он не проживет в Азкабане триста лет, — заметил Корвус. — Он подверг опасности каждого ученика Хогвартса, наших наследников! Мы не можем просто похлопать его по рукам! — Недостаточно просто запретить ему приближаться к детям! — Он должен заплатить! — Доказательства неопровержимы! Он сделал это намеренно, он должен заплатить! — Он виновен, это не обсуждается. Я предлагаю приговорить его к тремстам годам заключения за все содеянное. Вы совершенно правы — он больше никогда не выйдет за пределы тюрьмы, — заявил Антонин Эбботт. — Триста лет — довольно мягкий приговор, учитывая все предъявленные обвинения. — Самое меньшее, что мы можем ему дать — по шесть месяцев за каждого ученика, — согласился Главный колдун, кивая. Он был хорошо знаком с законом, несмотря на все изменения. — Я полагаю, опасность, которой он их подверг, заслуживает года за каждого. Кто за такой срок? Поднимите руки. Обычно на этом этапе они все еще спорили о виновности или невиновности. Возможно, применение Веритасерума ускорило процесс. Руки взметнулись вверх мгновенно — все пятьдесят из пятидесяти. — Есть ли смысл добавлять что-то еще к уже предъявленным обвинениям? — иронично осведомился Корвус, скрывая самодовольное удовлетворение. — Есть те, на кого наложили Забвение, и мы не знаем, сколько раз он его применял за эти годы. Самое меньшее — пять лет, поскольку постоянного вреда им не причинили. Мы знаем, что на тех двоих, что проводили проверки последние несколько лет, наложили Забвение как минимум четырежды. У Святого Мунго есть доказательства. Это легко сказать, но ущерб наносился систематически на протяжении многих лет, а не только в прошлом году… — Лорд Штраус, как вы думаете, как долго он обманывал школьных инспекторов? Штраус поморщился от такого обращения. Он предпочитал, чтобы его называли аврором Штраусом — это имя он по крайней мере заслужил. — Одному из древнейших защитных чар, которые были изменены, почти пятьдесят лет. — Он не смог получить точных данных — все было перемешано, изменения не позволяли установить точную дату. — Сразу после того, как он стал директором? — Лорд Шеклболт поморщился. — Мы все учились в этой школе. Чарам могло отказать в любой момент. Это могло коснуться и нас. — А растрата? — подал голос Главный колдун. — Учитывая сумму — пятнадцать лет и крупный штраф… но я очень сомневаюсь, что мы когда-нибудь увидим эти деньги. — Его имущество можно продать, все, что принадлежало Дамблдору, — заметил лорд Слизерин. — Возможно, мы не вернем всю сумму, но каждая мелочь поможет пополнить казну, которую он так нагло обокрал. В Хогвартсе есть семь коробок с личными вещами Дамблдора, которые еще предстоит забрать. — Все согласны? — Главный колдун обвел взглядом комнату, где лежали нераскрытые папки с собранными доказательствами. Пятьдесят из пятидесяти согласились со всеми обвинениями. — Тогда давайте вернемся и вынесем вердикт, — объявил Главный колдун Огден. — Прошу меня извинить. С этими словами он первым вышел из комнаты, намереваясь найти Корнелиуса Фаджа и сообщить ему о принятом решении. Члены Визенгамота переглянулись. В комнате воцарилась тяжелая тишина. Несмотря на то, что дело рассмотрели быстро, оно оказалось одним из самых сложных за последнее десятилетие. Как только Корвус встал, все начали подниматься с мест и направились к двери. Выйдя, они заняли свои места в зале, который естественным образом опустел в ожидании их возвращения. Двустворчатые двери были распахнуты настежь. Первыми вернулись Боунс, Фадж, аврор и Дамблдор. Дамблдор, на которого больше не действовал Веритасерум, уже не выглядел таким уверенным, как раньше. Если уж на то пошло, он выглядел бледным и больным. Остальные начали прибывать, когда Главный колдун Огден занял свое место. Все были тверды и решительны и не сомневались в своем выборе. Наблюдатели подалась вперед, словно от этого приговор могли вынести быстрее. Казалось, Дамблдора никто не поддерживал — даже Минерва МакГонагалл отсутствовала. — Визенгамот вынес вердикт? — спросила Боунс. — Да, — объявил Огден. — Мы признаем Альбуса Дамблдора… виновным. С галереи донеслись одобрительные возгласы и улюлюканье. — ТИШИНА! — прогремел Корнелиус Фадж, обводя всех суровым взглядом. Если не считать нескольких недовольных выкриков, все замолкли. Они ждали приговора — ради этого они сюда и пришли. — Каков приговор? — спросил министр. Он и сам не знал — Визенгамот работал не так, как маггловские суды. — Триста сорок пять лет тюремного заключения без права на досрочное освобождение, — огласил Огден. Сдавленный звук вырвался из горла Дамблдора. Рот его раскрылся в беззвучном крике ужаса. Глаза вылезли из орбит, сердце бешено колотилось. Он безмолвно мотал головой, открывая и закрывая рот, не в силах вымолвить ни слова. Не мог поверить, что это происходит, что приговор так суров. Он отказывался возвращаться в эту... в эту тюрьму. Собравшись с мыслями, он выдавил всего одно слово. Только. Одно. Слово. — ФОУКС!