Контракт

В зале повисла тишина, густая и зыбкая, как предрассветный туман. Приговор уже прозвучал, но разум отказывался его принимать. Все слышали слова, но ни чувства, ни эмоции ещё не успели откликнуться. Взгляды присутствующих обратились к Дожу — может быть, он сейчас рассмеётся и объявит, что это была неудачная шутка? Слишком абсурдно было происходящее. Человек под Империусом… Разве можно карать жертву за чужие грехи? Закон не терпит таких подмен. Каждый в этом зале знал, как проголосовал, и теперь в душах закралось смятение: Веритасерум, этот бесстрастный свидетель, должен был развеять любые сомнения в невиновности. А потом, словно по принципу испорченного телефона, по рядам Визенгамота пополз шёпот. Пятьдесят человек, как по команде, склонили головы, закивали, обменялись быстрыми фразами и устремили взгляды в другой конец зала — туда, где сидели лорд Слизерин, лорд Лестрейндж и наследник Билл Уизли. Корвус оцепенел. Если бы дело не касалось его крови и плоти, он, возможно, распознал бы этот манёвр. Но сейчас, когда на кону стояла жизнь сына, разум затуманила тревога. Ведь если Родольфус не выйдет на свободу, Рабастан последует за ним. Ещё минуту назад ему казалось, что всё идёт как надо… Неужели они что-то поняли? Неужели их план раскрыт? Лорд Слизерин выслушал обращённые к нему слова с непроницаемым лицом. Он ждал чего-то подобного. Сам Дамблдор, пусть и надёжно запертый в Азкабане, всё ещё пытался тянуть свои щупальца из-за решётки. Эти жалкие потуги можно было пресечь на корню, но куда интереснее было использовать их, чтобы привлечь на свою сторону таких людей, как Огден. — Весьма… — протянул Фадж. Как министр магии, он не имел права голоса ни при вынесении приговора, ни при определении срока, но сейчас его слово значило многое. — Мы оспариваем результаты, — раздался вкрадчивый, но твёрдый голос лорда Слизерина. — Мы требуем пересчёта голосов под моим надзором, под надзором мадам Боунс и самого министра Фаджа. — Вы смеете намекать, что я способен преступить свою клятву? — вскипел Дож, его глаза гневно сощурились. — Ни в коей мере, — холодно парировал Слизерин. Корнелиус обвёл взглядом членов Визенгамота. Один за другим они высказывались в поддержку лорда Слизерина. Они требовали пересчёта. Они хотели видеть своими глазами. Корвусу вдруг захотелось провалиться в сон, в спасительное забытье. Слишком много всего обрушилось на него: интриги, ложь, манипуляции, от которых обычно он получал извращённое удовольствие, сейчас, став слишком личными, душили его. Весь минувший год он жил радостным предвкушением скорого освобождения сыновей. А теперь он чувствовал лишь невыносимую, гнетущую усталость. Но больше всего его ранило другое: равнодушие сына. У него защипало в глазах, когда Родольфус признался, что они давно перестали надеяться на свободу. Неужели они и правда так думают до сих пор? — Что происходит? Почему пересчёт? — заторопился министр, склонившись к лорду Слизерину, который, казалось, стал негласным лидером этой группы. — Вы же все слышали голосование! — Лорд Дож настоял на устаревшей процедуре, — промурлыкал Слизерин, впиваясь взглядом в старого волшебника, словно тот был любопытным экземпляром, который вот-вот рассыплется у него в руках. Его лицо на миг исказилось хищной гримасой, но тут же вновь стало бесстрастным. — Нам всем известно о его дружбе с Дамблдором. Я полагаю… мы все полагаем, что он пытался ввести нас в заблуждение, грубо поправ при этом закон. — Измена, — выдохнул Корвус, и его губы растянулись в подобии улыбки, за которой едва угадывался оскал хищника, готового вцепиться в глотку старому глупцу. Холодная ярость, наконец, пришла на смену отчаянию, и это было облегчением. После всего пережитого так сладко было направить гнев на того, кто стал причиной его мучений. — Это серьёзное обвинение, — побледнев, предупредил Фадж. Ему самому до смерти хотелось домой, зарыться лицом в подушку и сделать вид, что этого кошмарного дня не было. Но он должен был держать лицо хотя бы до вечера. Может быть, улизнуть на ланч? Измена — да, это отличный повод, чтобы уйти на ланч. Ведь если обнаружится подлог, это и будет самым настоящим предательством интересов организации, которую он поклялся защищать. — Странно, его разоблачили, а ему хоть бы что, — прошептала одна из дам. — Может, мы ошибаемся? — Всё это слишком гладко, — с напускной тревогой в голосе ответил лорд Слизерин. — Огдена отозвали, Дож с Дигглом тут как тут, на виду… Нет, это немыслимо, чтобы они напали на жену лорда Огдена… конечно, нет… — Он эффектно замолчал, давая слушателям самим додумать мысль. Как легко управлять этим стадом, даже если они называют себя слизеринцами. Игра была настолько примитивной, что, не будь она столь забавной, он бы давно потерял к ней интерес. — Измена и нападение? Разумеется, нет. — Аврор Праудфут! — рявкнул Фадж, и тот мгновенно оказался рядом. — Министр? — Никто не покинет зал суда, пока дело не будет закрыто. Это ясно? — Так точно, сэр. — Аврор даже не поднял палочку. — Лорд Дож, прошу вас оставаться на месте. Присядьте. — Так, так, так, — пробормотал Фадж, направляясь в соседнюю комнату. — Ведите, — отрезала Амелия Боунс, стуча каблуками так, словно дробила камни. У неё были свои счёты к одному целителю, который посмел утверждать, что леди Беллатриса Лестрейндж достаточно здорова для дачи показаний. Если этот шарлатан не предоставит внятных объяснений, она вышвырнет его с работы собственноручно. Репутация и так сегодня пострадала изрядно. В соседней комнате всё было проделано по старинке. Пергамент с результатами опустили в серебряную чашу — древний ритуал, призванный гарантировать тайну голосования. От него отказались именно потому, что слишком легко стало им манипулировать. Корнелиус Фадж, давно позабывший о таких тонкостях, с замиранием сердца взял чашу. Один взгляд на содержимое — и он судорожно втянул воздух. — Ну что, начнём? — спросил он у мадам Боунс и лорда Слизерина, с трудом скрывая волнение. — Давайте, — кивнула Амелия, мечтая лишь о том, чтобы присесть и дать отдых натёртым ногам. Но об отдыхе пришлось забыть, как только они начали доставать из чаши бумажные свитки. Один за другим, все до единого, они гласили: «Невиновен». Корвус, сидящий рядом с лордом Слизерином, наблюдал за происходящим. Он умел читать вверх ногами и видел каждое слово. Если бы не вытянувшиеся лица министра и мадам Боунс, можно было бы усомниться в реальности. Их губы сжимались всё плотнее, пока в стопке не набралось ни одного «Виновен». — Зачем ему это? — прошептала Амелия, вцепившись руками в стол, чтобы устоять на ногах. — Какой в этом смысл? — Спросите у него сами, — ледяным тоном отозвался Корвус, давая понять, что участь предателя предрешена. — Трое — «виновен», сорок семь — «невиновен», — объявила мадам Боунс. — Я не понимаю, как он мог надеяться, что это сойдёт ему с рук, — прорычал лорд Белл, расхаживая по комнате, словно разъярённый бык. — Мы все это обсуждали! Мы считали их невиновными! Эта… эта выходка была обречена с самого начала… или он думал, мы станем молчать? — Думаю, именно на это он и рассчитывал, — негромко заметил Билл. — Это в духе Альбуса Дамблдора. Том взглянул на старшего Уизли с новым интересом. Честный, умный, проницательный — да, в этом юноше явно было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Мысли его, естественно, обратились к Дамблдору. Но делиться догадками он не спешил: чем меньше скажешь лишнего, тем больше тебе доверяют. — Почему вы так думаете? — с задумчивым видом спросил лорд Слизерин, словно собирая разрозненные кусочки мозаики. — Он был вашим директором, но у студентов редко бывает возможность узнать человека по-настоящему. — Слухи, — покачал головой Билл, и его карие глаза блеснули. — Слухи, которые я слышал годами от друзей. О том, как он стал Главным чародеем Визенгамота. Поговаривали, что голосование было анонимным. — Его назначили по результатам анонимного голосования? — уточнил лорд Слизерин, обводя взглядом присутствующих. — Да, — раздался нестройный хор голосов. Члены Визенгамота лишь пожимали плечами — для них это было делом привычным. — Впрочем, голоса тогда значили не много, — вмешался лорд Малфой, и его серые глаза метнули молнии. — Когда Дамблдор стал магическим опекуном наследника Поттера, он получил контроль над его местами и, несмотря ни на что, занял пост Главного чародея. — Истинно так, — кивнул лорд Слизерин. Поистине удивительно: из всех Уизли именно этот оказался способным на самостоятельное суждение. Если так пойдёт и дальше, Дамблдор рискует стать самым ненавидимым волшебником после Грин-де-Вальда. А возможно, уже и стал. — Итак, решение принято, — кашлянув, подвёл черту министр. — Догадки подождут, люди — нет. Мы и так опаздываем на ланч. Прошу вас, лорды и леди. Он вернул бумаги в чашу, наложил заклинание и водрузил её в центр стола, после чего все вновь направились в зал суда. Репортёры навострили перья. Они ждали сенсации, но то, что произошло дальше, превзошло все ожидания. Смерть леди Беллатрисы, обвинительный приговор и вот теперь это… Они подались вперёд, когда министр Фадж вышел на середину. — Аврор Праудфут, арестуйте лорда Дожа по обвинению в измене и подрыве судебной системы, — твёрдо произнёс Корнелиус, с отвращением глядя на старого мага. — Аврор Франц, арестуйте лорда Диггла по тем же обвинениям. Лорд Слизерин с трудом сдержал ликование. Он бы и сам не написал лучшего сценария. Ещё один из верных псов Дамблдора пал жертвой собственной глупости. Старик даже не понимал, что люди вокруг — не он. Дож и Диггл не обладали его харизмой, не внушали того слепого доверия. А Дамблдор, запертый в Азкабане, лишь отчаянно дёргал ниточки, ускоряя крах своих же приспешников. Том был доволен. — Что случилось? В чём их обвиняют? — загалдели репортёры, обступив министра. — Вы знаете, что я не имею права комментировать незакрытое дело, — отрезал Корнелиус, сверля их взглядом. Затем он повернулся к подсудимому: — Наследник Родольфус Лестрейндж, вы признаны невиновным. Министерство магии приносит вам извинения за испытания, выпавшие на вашу долю по вине решений Бартемиуса Крауча-старшего. Вы свободны. Корвус фыркнул про себя: попытка министра переложить всю вину на покойного Крауча была верхом наивности. Он ожидал большей изощрённости даже от своих одиннадцатилетних внуков. Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное было сделано. Не теряя ни секунды, Корвус шагнул к сыну и крепко обнял его, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой комок. — Едем домой, — только и смог вымолвить он. Родольфус обмяк в его объятиях, словно силы разом покинули его. Он покачнулся, но устоял на ногах. Целители предупреждали: организму потребуется время, чтобы прийти в себя после долгих лет заточения. Двенадцать лет. Двенадцать лет ада позади. Он возвращался домой. Родольфус не замечал ни вспышек камер, ни жадных взглядов репортёров. Те, впрочем, не решались подойти ближе, памятуя о том, с кем имеют дело. Они снимали «трогательное воссоединение» на почтительном расстоянии, не рискуя испытывать судьбу.