Страсти по шоколаду

Ураган этот был необычный. Ветер, который звал их с Анук в дорогу, даже подул в сторонку от Ланскне, чтобы с ним не встречаться. Он был из тех, что срывают с земли канзасские домики, носят крылатых змеев, белыми конями скачут в упряжке Снежной королевы. Нездешний ураган. А по радио прикидывался обыкновенным циклоном. Если бы Вианн раскусила его раньше, если бы принюхалась и учуяла потустороннее дуновение, она бы изменила своим привычкам и побегала за одним упрямым взрослым. Укрылся он где-нибудь или бьется как масло в маслобойке оставалось только гадать. Что она и сделает. Но сперва приставит к Анук надежную стражу. Она взяла дубинку, забытую Рейно, взяла в лавке мармеладные зубы и поднялась к дочке. Анук задремала под «Горбуна из Нотр-Дама» на видеокассете. Там Фролло как раз пел про костер. Так себе колыбельная. Вианн выключила. – Пантуфль! – шепотом подозвала. Тот прискакал бесшумно как облачко. – Ну-ка, милый, открывай роток. Она вставила поверх его молочных зубов мармеладные. Тотчас во рту у Пантуфля выросла хищная пасть. Дубинка пошла к нему в лапы. Сверкнули когти в сереньком пушку. – Стереги хорошенько! Пантуфль отдал честь и встал у изголовья кроватки сущим разбойником. Вианн поцеловала дочку в теплый пахнущий солью лоб, прошептала в розовое ушко: – В Святом Иерониме не все дома. Пойду, поищу нашего кюре. Скоро вернусь. Потом она заперлась в кухне, разулась, распустила волосы. В медном сотейнике завела шоколад, закрутила водоворот и сварила в нем что-то вроде обгорелого куска цветной бумаги. Может, карту. Взяла голой ладонью раскаленную ручку, выпила горючее питье. Забила в донышко и заплясала, запрыгала. Бум! Бум! Хлещут по воздуху черные волосы. Бум! Бум! Босые пятки шлепают по плитке. Бум! Бум! Испарина блестит на коже, запотели окна. И сделалась она легкой как пары шоколада, и оседлала сотейник, что обернулся медным конем, и испарилась в вентиляцию. Если бы месье кюре был дома, он мог бы заглянуть в щель между ставен и увидеть, как из «Небесного миндаля» выскочила искра, разогналась кругом по площади Святого Иеронима и взмыла в черное небо. Но он был не дома.