Взгляни на дом свой, Ангел

Хлопнув дверью, Кроули замерла на лестничной клетке. Воздух в квартире казался ей густым от непроговоренных слов и боли, и Кроули нужно было выбраться наружу, подальше, иначе она просто задохнется. Щелчок пальцев — и привычные, слишком уязвимые сейчас линии её тела сменились угловатыми, более резкими мужскими чертами. Хоть какое-то изменение, хоть что-то, что она могла контролировать. Почти как сменить одежду или обрезать волосы. Кроули бродил по улицам без цели, позволяя ногам нести себя куда угодно. Лондонский ветер, холодный и влажный, трепал короткие рыжие волосы, но не мог развеять хаос в голове. Внутри бушевала гражданская война. Одна часть, израненная, озлобленная, кричала о предательстве. Он снова и снова прокручивал тот поцелуй в книжном, как Азирафаэль всё равно ушёл, ничего не поняв, месяцы тоски, леденящий душу ужас в сиреневых глазах и пылающий меч, направленный ему в сердце. Эта часть ненавидела Азирафаэль за всё это. А другая... другая часть смотрела на ту, что осталась в квартире — растерянную, с дырой в памяти, смотрящую на него с безграничным, ничем не омраченным доверием. И эта вторая часть любила. Любила так же сильно и безнадежно, как и шесть тысяч лет до этого. “Проклятые ангелы, — с горькой иронией подумал Кроули. — Всегда доводят до ручки”. Его мысли невольно унеслись в далекий XVIII век, к разговору у Темзы. Святая вода. Он тогда рискнул, сделал шаг, предложил нечто опасное и интимное — попросил о смертельно опасной подстраховки, показал абсолютное доверие. И что же? Пусть тогда они поругались, но Азирафаэль испугался. Не за себя — за него. “Это тебя уничтожит!” — говорил он с ужасом. Уже тогда ангел пытался его защитить, оградить от риска. И в результате сам добыл для Кроули святую воду, только бы не подвергать его опасности. Эта мысль принесла крошечное облегчение. В самой своей сути, даже совершая ошибки, даже в состоянии абсолютного непонимания между ними, Азирафаэль всегда руководствовался желанием уберечь его. Пусть иногда абсолютно идиотским способом. Чувствуя слабый призрак успокоения, он зашел в первую попавшуюся кофейню, пахнущую корицей, ванилью и свежей выпечкой. Запах вызывал тошноту, но он действовал на автомате. “Чай, какой-нибудь успокаивающий, с медом. И коробку макарунов”. Для неё. Потому что она их любила. Себе он взял черный кофе, тройной эспрессо. Не кофе Нины, конечно, но зато привычно и понятно. Возвращение в квартиру чувствовалось возвращением в клетку. Он застыл на пороге комнаты, его взгляд упал на Азирафаэль, сидевшую на краю постели. И сразу же, будто магнитом, взгляд притянулся к её шее, к невидимой для смертных, но очевидной для него веревке. Символу того, что он не может доверять той, кого любит больше всего на свете. Это резало глаза острее любого ангельского клинка. — Я принес чай, — глухо произнес он, ставя бумажный стаканчик на тумбочку рядом с ней. — И... сладости. — О, спасибо, дорогой! — её голос прозвучал светло, и от этой простой благодарности легче не становилось совсем. — Я... я оставила тебе роллов. Я знаю, что ты почти никогда не ешь, но я подумала, вдруг тебе захочется. Он посмотрел на тарелку с аккуратно отложенной половиной ужина. Этот жест заботы, который в любой другой ситуации согрел бы его, сейчас ощущался как пощечина. Перед глазами встала другая картина: он освобождает Азирафаэль от пут и мгновение спустя её рука уже сжимает рукоять кинжала и с силой вонзает его себе в грудь. Отвратительно. — Не хочу, — резко бросил он, отворачиваясь. — Давай к делу. Тебе нужно знать, во что мы тут все влипли. Он уселся на пол напротив постели, приняв максимально отстраненную позу, и начал свой краткий, сухой отчет. Он говорил о «Нулевом цикле», не глядя на неё, выстраивая факты, опуская лично её участие и собственно источник информации. — Небеса, в своем бесконечном милосердии, — его голос был ядовитым, — решили, что человечество — это системная ошибка. Опыт не удался. Они не просто устроят второй Апокалипсис, они планируют полный перезапуск. Стереть все. Весь этот грязный, шумный, прекрасный мир... вместе со всей его историей, всеми победами, всей любовью... превратить в чистый лист. Первородный грех, видишь ли, не простили. Азирафаэль слушала, и её глаза постепенно расширялись от ужаса. — Но... это же чудовищно! — выдохнула она. — Они не могут! – Ты ошибаешься, а… – он запнулся, и продолжил иначе: – Азирафаэль. Они могут, они уже. Ты не помнишь, но предзнаменований было достаточно. Остались ключевые моменты и всё начнется. Уничтожить зло, – Кроули не удержался от горькой усмешки, – всех воскресить, осудить и прости-прощай мир. Было неприятно пообщаться. Азирафаэль недоумевала. Да, она знала, что Небеса суровы, что они склонны начинать войны, но даже при всём ужасе Апокалипсиса, это должен был быть следующий шаг для мира, а не полное уничтожение. – Но неужели нельзя... поговорить с ними? Объяснить? – аккуратно начала Азирафаэль. – Я ведь вернулась туда, меня пригласили, я могу... попытаться донести! Возможно, они не совсем понимают, что творят? Это наверняка просто ужасное недопонимание! Это было слишком. Слово «недопонимание», произнесенное той, кто по приказу Небес пытался уничтожить Кроули, стало спичкой, брошенной в бензобак. Демон вскочил и его лицо исказила гримаса ярости. — НЕДОПОНИМАНИЕ? — крик прозвучал как выстрел. — Ты вообще… Кроули не договорил. Он увидел, как она вздрогнула, отпрянув назад, и немного отвернулась. Азирафаэль больше не смотрела ему в глаза, а ладони крепко сжали собственные колени. Он понял, что если и не напугал ангела, то как минимум заставил сильно напрячься. Это явно было лишнее. Весь его гнев разбился об эту стену неведения. “Она не знает”, – повторял Кроули себе. – “А я пока не готов рассказать. Не сейчас. Азирафаэль вспомнит”. Он замер, сжав кулаки, пытаясь загнать обратно ярость на Небеса, мироздание и в частности на самого ангела, которые рвались наружу. Кроули не мог объяснить. Не мог рассказать, почему любой разговор с Небесами бесполезен. Не мог сказать: “Потому что они уже превратили тебя в орудие убийства, и ты чуть не сделала это”. Вместо этого он сделал шаг назад, и его голос, когда он заговорил снова, был тихим, исполненный просьбой, а не гневом или раздражением. — Просто... поверь мне. Пожалуйста. Поверь, что это невозможно. Поверь, что я не стал бы просто так... отказываться от диалога, если бы был хоть какой-то шанс. Он смотрел на неё, умоляя без слов. Азирафаэль, всё ещё взволнованная, ещё раз сжала руки на коленях и, будто бы что-то решив для себя, расслабленно положила ладони одна на одну. Она видела его боль, его отчаяние и гнев. Ангел медленно кивнула. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я верю тебе.