Взгляни на дом свой, Ангел

Первый день стал днём Мюриэль. Она сама вызвалась быть первой и принялась за дело с большим энтузиазмом. День начался с того, что Мюриэль, обычно такая скромная, предстала перед Иисусом и всей компанией в совершенно новом свете. На ней были широкие штаны невообразимого оранжевого цвета, массивные ботинки и свитер с рукавами разной длины, на котором была вышита улыбающаяся акула. Волосы она уложила в два небрежных пучка и закуталась в оглушительно розовую шубку с лазурным шарфом поверх – на дворе декабрь, но в Лондоне, куда они отправлялись, погода несомненно мягче, чем в Олесунне. — Это... удобно? — вежливо поинтересовался Иисус. — Это самовыражение! — сияя, ответила Мюриэль. — Сегодня мы идем туда, где его больше всего! Переместившись, они оказались в просторном лофте, который снимали несколько молодых художников. Воздух здесь был густым от запаха краски, скипидара и старого паркета. Из колонок лился оглушительный, грохочущий металл, а в центре помещения, под его агрессивные ритмы, стояла её подруга Лиза и с безмятежным лицом выписывала тонкой кистью идиллический, почти пасторальный пейзаж с озером и лебедями. Иисус замер, ошеломленный контрастом и громкой музыкой. Он видел хаос: разбросанные тюбики, забрызганные краской холсты, яростный спор двух молодых людей о влиянии мусороперерабатывающих заводов на современное искусство. Но в этом хаосе не было разрушения. Это был хаос созидания. Из груды тряпок, пустых банок и громкой музыки рождалось что-то новое, хрупкое и прекрасное. Он бродил по мастерской никем не замеченный в этой суете, продвигаясь от холста к холсту, пока его внимание не привлек один конкретный, стоящий в углу. На нём старый, полуразрушенный индустриальный район был изображен в час заката. Лучи солнца, пробиваясь сквозь разбитые окна заводских цехов, падали на ржавые трубы и треснувший асфальт, превращая упадок в нечто возвышенное и трагически красивое. Иисус долго смотрел на эту игру света и тьмы. Раньше он видел лишь добро и зло, свет и тьму, и они не смешивались, но такое... такое преломление, где свет не уничтожал тьму, а преображал её, он видел впервые. — Эй, — к нему подошла одна из художниц, с синими волосами и живым взглядом. — Ты новенький? Мне нравится, как ты смотришь. Как будто видишь всё впервые. — Она улыбнулась ему, открыто и заинтересованно. — Может, сходим куда-нибудь? На кофе? Покажу тебе ещё всякое интересное. Иисус растерялся. За две тысячи лет к нему обращались с молитвами, просьбами, обвинениями, но так... просто, по-человечески... почти не было. Его щеки слегка покраснели. — Я... я очень польщен, — сказал он искренне. — Но, боюсь, я... не совсем свободен. Спасибо. Девушка пожала плечами, не расстроившись, и ушла, пожелав ему приятного дня. Он остался стоять, тронутый до глубины души этим простым жестом симпатии. Его оценили не как Сына Божьего, а просто как человека, который пришел и чей взгляд ей понравился. Это было что-то новое. Следующей остановкой стала художественная галерея. Здесь Мюриэль обошла классическую и современную живопись и подвела его к фотовыставке. На черно-белых снимках была запечатлена жизнь хосписа. Но вопреки ожиданию, это не было унылым репортажем о смерти. Это была хроника жизни — до последнего вздоха. На одной фотографии двое стариков, держась за руки, смотрели в окно на цветущий сад. На другой — молодая медсестра, смеясь, танцевала вальс с пациентом и тот не мог сдержать улыбки. На третьей — мужчина с исхудавшим лицом в последний раз обнимал свою собаку, принесенную ему тайком, и в его глазах была не боль, а бесконечная благодарность и покой. Иисус смотрел и видел, он чувствовал, как его глаза наполнялись слезами. Он видел конец, но видел и невероятное, побеждающее смерть достоинство, любовь и крошечные, но такие важные радости. Он снова вспомнил о тихой, человеческой стойкости перед лицом неизбежного, которая была хорошо знакома ему когда-то.

***

— А теперь самое важное! — объявила Мюриэль, выводя его на улицу, где уже кружил колючий декабрьский снежок. Она привела его в яркое, шумное кафе и заказала два огромных стакана с розоватым теплым бабл-ти и шариком мятного мороженого с шоколадной крошкой. — Но на улице зима, — снова удивился Иисус. Холод и без того его обезоруживал, а тут ещё и ледяная еда. — А это само воплощение лета! — парировала Мюриэль и сунула ему в руку трубочку. Он сделал глоток. Сладкий, молочный чай, жевательные фруктовые шарики, холодное мороженое... Это было абсолютно иррационально, бессмысленно и восхитительно. Он улыбнулся, а потом рассмеялся — чистым, легким смехом, которого, казалось, было не слышно со времен его детства в Назарете. Вечером они вернулись в Норвегию уставшими, но переполненными впечатлениями. Лицо Иисуса светилось, а в кармане у него лежал крошечный кусочек слюды, блестящий, как радуга, который ему подарила Лиза-художница «для вдохновения». — Ну как? — спросил Гавриил, встречая их в дверях. Иисус покачал головой, словно пытаясь упорядочить хаос чувств и образов. — Я... не знаю, — честно признался он. — Но сегодня я увидел, как свет рождается в самых неожиданных местах. И... мне понравилось. Мюриэль сияла. Её день прошел идеально.