Взгляни на дом свой, Ангел

Казалось, напряжение в комнате можно было резать ножом. Гнев, боль и адреналин после сражения всё ещё витали в воздухе. После того как Иисус с силой, заставившей содрогнуться пришедших ангелов, изгнал Метатрона и его свиту, в доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь одним звуком — прерывистым, хриплым дыханием Азирафаэля. Кроули не видел и не слышал ничего вокруг. Он стоял на коленях, прижимая к себе тело ангела, которое сотрясалось в немой судороге. Он чувствовал, как жизнь, та самая теплая, ровная сила, что была его полярной звездой шесть тысяч лет, вытекает сквозь его пальцы, словно песок. — Нет, нет, нет, — его голос был сдавленным шепотом, горячим от ужаса. Он прижимался лбом к виску Азирафаэля, ощущая леденящий холод его кожи. — Не умирай. Держись. Сражайся. Борись, ты слышишь меня? Его слова, отчаянные и бессильные, были молитвой, заклинанием, приказом. — Не умирай... — вырвалось у него, и в этой фразе был весь его страх, вся боль от их прошлых ссор, от вида пылающего книжного. — Пожалуйста, не умирай... не ты. Не сейчас. Нужно только чуть-чуть потерпеть. Вернись ко мне.

***

Сознание исполнилось всепоглощающим белым огнем. Это была не боль, это была агония, распад. Каждая молекула его существа кричала, разрываемая на части. Он был похож на стекло, в которое выстрелили, и оно, не разбиваясь, рассыпалось на миллионы острых, невидимых осколков, каждый из которых резал его изнутри. “Слабость. Грязь. Ты всё испортил!”, — прошипел в его разуме знакомый, ненавистный голос. Перед ним возникла Она — идеальная, с сиреневыми глазами, полными ледяного презрения. – “Ничтожество. Ты только вредишь. Твоё исчезновение освободит их всех”. И он хотел. О, как он хотел перестать чувствовать эту боль, отпустить всё и уплыть в небытие. Это было бы таким облегчением… “...нужно только чуть-чуть потерпеть... Вернись ко мне…” Голос был тихим, едва слышным сквозь рев боли и шепот сиреневого идеала. Но он был таким родным. Хриплым, надтреснутым от сдерживаемых слез, но полным такой силы, такой цепкой, живой надежды, что она пробилась сквозь адскую агонию лучом света. И Азирафаэль, из последних сил, двинулся к этому свету.

***

Мир сейчас ощущался обрывками для Кроули. Рядом появился новый ангел в простых белых одеждах, и демон сразу притянул Азирафаэля ближе к себе, защищая. – Это я позвал его, – Иисус подошел к Кроули и аккуратно положил руку ему на плечо. – Это Рафаил, он лекарь и не с ними. Он поможет. Кроули диким взглядом подозрительно посмотрел на новоявленного ангела, но почувствовав, как Иисус поддерживающе сжимает его плечо, смирился, что выбора особенно нет. Повинуясь жесту Рафаила, он опустил Азирафаэля на пол и позволил под бдительным взглядом провести диагностику. — Оружие нанесло первоначальную рану, — прозвучал голос ангела, ровный и бесстрастный. — Дьявольская магия её залатала, но теперь структура души нестабильна, как треснувшая ваза, склеенная ядом. Никогда такого не видел, и это плохо. Я знаю только один способ, который возможно сможет излечить в таком случает... Превратить само лезвие, что нанесло первый удар, в новую, чистую часть его сущности. Сжечь яд в собственном пламени. Это... будет больно. Как переплавка души. И шансы… шансы не в его пользу. Кроули, взяв Азирафаэля за руку, поднял на него взгляд. В его глазах был не ужас или гнев, а яростное отрицание. Он посмотрел на Иисуса, перевел взгляд на Гавриила, но оба они безмолвно подтвердили, что это действительно так. Кроули сжал зубы и кивнул. Выбора не было. Его никогда не было. Кроули на руках перенес Азирафаэля в спальню. Укладывая его на постель, он наклонился и прошептал ему в ухо, даже не надеясь, что его услышат: — Слышишь? Выбора нет. Поэтому ты будешь бороться. Ты выкарабкаешься. И если... когда ты выкарабкаешься... — голос Кроули сломался, и он выдохнул то, что копилось веками, то, ради чего он мог вынести весь этот ужас, всю эту боль, — ...я тебя прощу. Мы во всем разберемся. Я обещаю. Так что вернись ко мне. Пожалуйста.

***

Перед началом Рафаил мягко, но твердо коснулся шеи Азирафаэля. — Сдерживающая веревка. Ее нужно снять. Ради чего бы вы её не повесили, её нужно снять. – Он пытался себя убить, – сквозь зубы ответил Кроули. – Действительно? – казалось, Рафаил удивился. Он коснулся головы Азирафаэля и замер на мгновение. – Я не вижу в нем больше желания к саморазрушению. Ему больно, он страдает, но такие порывы – последствия раны. Если получится излечить рану, пропадет и это. Но веревка теперь лишь помеха. Ему нужен свободный поток сил. Кроули, сжав зубы, совершил чудо. Веревка исчезла. Гавриил протянул Рафаилу меч Азирафаэля. И началось. Рафаил возложил меч на грудь Азирафаэля и наложил поверх ладони, комната наполнилась ослепительным, режущим глаза светом. Азирафаэль, даже без сознания, издал звук, от которого кровь стыла в жилах, — беззвучный, надрывный крик, который был слышен только душами присутствующих. Меч заполыхал и на мгновение показалось, что сейчас вся комната загорится, но тут он будто провалился внутрь тела ангела. Азирафаэль выгнулся на постели, застыл в немом вопле, а затем обмяк, погрузившись в глубокое, бездонное забытье.

***

Неделя. Семь дней и ночей Кроули не отходил от её постели. Азирафаэль лежала, как спящая, её черты, теперь в женском облике — требующем меньше сил, — были безмятежны. Её аура, сначала слабая и прерывистая, с каждым днем становилась ровнее и сильнее, теплая и живая, как луч надежды. Остальные же заботились о Кроули. Изможденный скорее эмоционально, чем физически, в один из дней он также сменил облик, став как будто ещё мрачнее. Мюриэль подносила чай, который Кроули пила крайне редко. Гавриил и Вельзевул ещё в первый день вкатили в комнату глубокое кресло, где демон иногда спала урывками. Иисус, решивший задержаться с ними, а уже после строить разборки на Небесах иногда сидел с ней в молчаливой поддержке. Но в основном они были вдвоем. И Кроули говорила с ней. Она вспоминала. — Помнишь, в Скуне, когда ты пыталась научить их заваривать чай, а они решили, что это магический ритуал, и чуть не сожгли тебя на костре? А я тогда в образе торговца проходил и «случайно» опрокинул котел с водой на этот костер. Ты потом полвека меня отчитывала за мокрые свитки. — А в Риме, на этих дурацких играх? Ты так переживала за какого-то гладиатора-христианина, а я подкупил организаторов, чтобы его соперник споткнулся о собственную тунику. Ты так и не узнала. Она говорила о мелочах, о смешном, о глупом. И через эти тысячи маленьких историй она наконец поняла, что не видела лес за деревьями. Весь её гнев, вся обида — это была лишь обратная сторона страха. Страха потерять это. Потерять её. Навсегда. Как он почти её потерял. И до сих пор страх потерять её, на время или навсегда был сильнее. Сильнее любой обиды. Сильнее любой боли. Сидя в кресле и держа руку лежащей в беспамятстве Азирафаэль в своей, она смотрела на её лицо и шептала сквозь ком в горле: — Просто... иди, пока можешь идти. Вернись ко мне. Я жду тебя.