Нить удара

Если бы Тэхен, сидящий на почти своей кухне и слизывающий вместо соли текилы и дыма сигарет ошметки собственного сердца, знал, чем обернется предложение Юнги познакомиться с его тонсэном, он бы еще тогда придумал, как красиво отказаться.  Честно признался бы, что его тонсэн —набор молод, умен и горяч — создан, чтобы нежно мучить Тэхена недосягаемостью и бешеной харизмой. А его, Ким Тэхена, мучить разрешено только судьбе. Она на него вето наложила, когда он первый глоток кислорода собственными путями ощутил. Ну, он сто процентов придумал бы, как другу, в лице Юнги, отказать. У него фантазия отбитых, а слог отточен страстью к трудам великих литературных стилистов. Одним словом, Тэхен навертел бы приключения и сюжеты, потому что научен, обучен и чхать хотел на тех, кто вранье считает жалкой попыткой обежать проблемы.  В конце концов, Тэхен — набор молод, гениален и красив — создан, чтобы непонятно как, переламываясь, справляться с глупыми играми судьбы. Хотя сам он считает, не видя ни единого достоинства, что его набор односоставный и гордо именуется «катастрофа».  — Мой литературный сомелье сегодня в творческом упадке?  Стоить упомянуть, что тонсэн Юнги до боли в глазах наглый, самоуверенный, страстный любитель тонких манипуляций, иммунитет к которым Тэхен так и не выработал.  — В экзистенциальном кризисе. Тэхен уже одной ногой и сонными глазами посапывает в подушку, тем не менее, это он на почти своей кухне наблюдает, как студенты умеючи гасят алкоголем все раны гнусных пуль сессионных недель — обезбола круче не придумаешь. Хотя лживые присказки он оставит более благодарным слушателям нежели самому себе, находиться на этой кухне — сплошное удовольствие.  — Ого, даже так. Он пахнет нет ни мускусом, но табаком Гаванны. И женскими духами, Мой идол роковой.  Кажется, Тэхен снова напутал по пьяне чувств строки, Бодлер там измучился в своем гробу мертвецки.  Тэхен тоже измучился, но потому что он — живой.  — Тебя Кафка одолел?  — Камю. Тонсэн Юнги — любитель женских духов, которые оседают в легких, как дыхание небес. Иначе не объяснить, почему его аромат так нежен и сладок, и так невозможно идеально вопреки подчеркивает его мужественность. Можно было бы сказать, что он пахнет любовными победами заплутавших в его руках дам. А раз разрешено, значит, скажем, тонсэн Юнги пахнет любовными победами. Только его пристрастия к женским духам это не умаляет ни на грамм.  — Раз настроение: жизнь полна абсурда, может, хочешь выпить?  Тонсэн Юнги начитан. Тэхен так безнадежно этим впечатлен в точности, как и книгами на его полках. И ни черта этот парень в белой майке, подернутой голубой зипкой и с сексуальным кольцом в губе, не понимает. Тэхен очень и очень хочет выпить, но пока желание жить перевешивает; незначительно, но существенно. Как только так сразу запой из этих талантливых татуированных рук. Они-то свое дело знают, ловко подхватывают с барной полки, которую творец лично заполнял, нужной выдержки алкоголь, выталкивают без труда лед из формы, набрасывая по граненым стаканам.  — Выпить не откажусь, — вопреки произносит Тэхен, смакуя чужое удивление из-под бровей, прежде чем закончить мысль, — что-нибудь без градусов.  Градус на кухне и так повышен из-за сладости незнакомых женских духов, витого серебра на сильной шее и покурившего перед приходом на балконе парня.  — Коктейль послаще? — упомянутая бровь вопросительно изгибается, парень без спешки приступает к нарезке фруктов для будущего гурманского шедевра. — Сироп: вишня или клубника?  — Сиропа с ядом нет? — интересуется вполне серьезно Тэхен, уложив голову на столешницу и следя за четкими движениями ножа в руках его сегодняшнего бармена. Он бы тоже как этот спелый апельсин принял смерть от этого то ли порока, то ли награды. Без сопротивления. Но кажется, Тэхен приговорен лишь к каторжным работам, которые убьют его позднее мучительно любовно. Он прикрывает глаза, намеренно скрывая от глаз ингредиенты — такие сюрпризы ложатся на душу, как ноты на мелодию.  — Закончился, — шутит парень, — хен мне остатки в чай вчера долил. На выбор вишня или клубника. — Выбери ты, — у Тэхена беда по этой части. Он выбрал однажды и душит себя запахом женских духов.  Тот молча приступает колдовать на мраморной столешнице.  — Чонгук, блять, ты там скуриться решил? — потеряшку ищут на балконе, но голос пробился даже в опорный пункт Тэхена.  Они всегда за ним приходят, потому что тонсэн Юнги душа компании, отсутствие которой грозит ушедшим настроем вечеринки и тусклым светом ламп гостиной почти Тэхеновой квартиры.  Парень, которого потеряла добрая половина их сегодняшних гостей, не дергается на зов Югема и раньше времени себя обнаружить не дает, продолжая прихорашивать напиток.  За Тэхеном всегда приходит только Юнги, потому что Ким — душа, заблудшая и далекая от компаний людей, умеющих хорошо кутить.  — Чем ты тут занимаешься? — ворчливо тянет переступивший порог Югем. — Ясно. Ты тупой, раз не понял еще, что Тэхен-хен тебе не по зубам.  Тэхен весело, не скрывая, усмехается под лукавую улыбку Чона. Не по зубам — да, на зубок.  — Он на твои ебучие чары не ведется, — Югем, Югем, кто ж знал, кто ж знал. Друг Чонгука закидывает отрезанную дольку зеленого яблока в рот, не считывая угрозы в виде ножа в руках личного эксклюзивного Диониса Тэхена. — Идем, хён, с нами, — Югем классный, хороший друг и вежливый парень. Вполне и симпатичный. Зовет Тэхена за компанию, иначе и не может. — Тут с Чонгуком со скуки умрешь.  — Оо, всегда знала, что главные тусовки проходят на кухне, — воскликнула проникнувшая вслед за Югемом Мирэ. Она прекрасна. Тэхен думает, встреть он ее раньше, чем тонсэна Юнги, может его идея фикс имела бы черное каре до плеч, изящную спортивную фигуру танцовщицы, идеальное чувство юмора и вагон обаяния.  Но даже если дать волю сослагательному наклонению, Тэхену снова не светило бы.  Потому что замирает Мирэ только рядом с тонсэном Юнги. И он одобряет.  Чонгук — отличная причина для замирания сердца. Но у Тэхена оно больно.  Бесповоротно и навсегда.  Романтики здесь нет, оно больно, увы, не вами, а собой. Госпожа Судьба взяла в руки нить его пульса, наложила арест. Сказка про замерзшее сердце тоже подойдет. Тэхен в литературном словоблудие разрешает себе всё. — Пробуй, — Чонгук протягивает высокий стакан с темно-бордовой жидкостью. Тэхен и на яд согласен был из этих рук, а тут даже сладкое обещали — противиться не будет.  На языке за тонкой нитью горечи тянется сладость вишни и отливает еще капельками граната, что придает напитку вязкости, сухости после глотка. Тэхен смакует, пока Чон расставляет остальные стаканы, забитые алкоголем и льдом, на поднос. Поухаживать за гостями его долг.  — Вкусно, — коротко резюмирует Тэхен, а потом облизывает губы, привычно разбирает по составу, словно раскладывает эти жалкие женские парфюмерные подборки в магазинах в поисках того, чем пользуется Чонгук, который сейчас жадно ждет вердикта, — нить спелого граната — сухость, почти вязкость после глотка, на нить нанизана ягода; нет, ягоды, их несколько, — Тэхен пьет еще, раскатывая вкус на языке, — перезрелая, сильно сладкая, немножко на грани — «цвета луны и вянущей малины»… — Вторая? — с алкогольным блеском в глазах допытывает Чонгук.   — Ежевика, — быстро и четко, — сладкая свежесть, даже легкая, будто «нежнее нежного лицо твое, белее белого рука». Кислинка, тесно переплетается с ягодами, это как добровольно преклонить колени, хотя «не каждому дано яблоком падать к чужим ногам». Чай, — Чонгук восхищенно улыбается, — листовой, крепкий, черный, — перечисляет Тэхен, — подступившая ночь «и медленный грозит закат, Уж легкий пурпур их окрасил. Я приближенью ночи рад: Я в ней себя обезопасил».  — Сироп?  — Без него обошлись, — схитрить у Чонгука не получилось, — ни яда, ни сиропа, только вишневый сок. — Тэхен смотрит в глубину сверкающих глаз живого искусителя, не удерживаясь, заканчивает Бодлером: — «Где горестных моих желаний караваны к колодцам глаз твоих идут на водопой». — Это..звучит…звучит так соблазнительно, — неожиданно признается удивленно Югем, слушавший все, кажется, затаив дыхание. Он тяжело сглатывает, скидывая наваждение качком головы. — Дай попробовать, — тянет беззастенчиво Мирэ, не привыкшая отказывать пожару желания, перетаскивая стакан поближе к своим накрашенным красной помадой губам. — Жесть прикольно. Я тоже такое хочу. — Ха, хоти. Этот двинутый гурман никому, кроме Тэхена, свои зелья не варит.  Опасные вещи говорит Югем, так тонсэн Юнги заберется под грудину слишком глубоко, а Чонгуку там места нет, потому что такую тяжесть чахлая грудная мышца Тэхена не вывезет.  — Никто, кроме Тэхена, их так литературно не раскладывает, — объясняет Чонгук свою позицию. В отличие от Тэхена, Чонгук знает о своем наборе — молод, горяч и умен — и четко пользуется им, как покерными картами, подбирая масть к масти. Любитель тонкой манипуляции тоже умеет хорошо раскладывать, только не литературно, а жарко и глубоко, проминая постель. Тэхен видел со стороны однажды, но тоже оценил по-своему. Так оценил, что вот уже на глубине отчаяния.  — Последнее звучало очень изящно, кто это? Не узнал, — признается Чонгук.  — Бодлер, — Тэхен пожимает плечами, сонно промаргиваясь.  — Ты этим девчонок кадришь, что на тебя весь поток слюни пускает? —хмыкает Югем.  — Так уж и весь, — Тэхен о своем наборе не слыхивал, поэтому упрямо закатывает глаза.  — Мирэ, скажи ему.  — Да, все он и без вас знает, — смеется звонко Мирэ, выпивая половину напитка и с неохотой возвращая оставшееся владельцу.  Дверь без звонка открывается, Тэхен слышит четкий поворот ключа. Значит, Юнги все же пришел. Пришел не один, привел подруг красивых, одна прямо как с обложки журнала — высокая брюнетка в кожаной юбке и топе на черных лямках, и накинутой белой шубке. Тэхен знает, чьим вкусам она полностью соответствует.  Поэтому этот кто-то спихивает поднос на Югема, повелевая нести его в гостиную, и идет покорять новую вершину, которая скрасит его ночь.  — Он неисправим, — хмыкнул друг, поглядывая на скуксившуюся Мирэ.  Да, тонсэн Юнги страшный в своем разврате бабник, дамский угодник — виновен.  — Вот ведь, шмара крашеная. Чего её Юнги притащил сюда? — она стреляет в соперницу злым и обиженным взглядом. Влюбленная не замечает, как ранит других. — Тэхен, запрети таскать в свою квартиру грязь. — Она — почти, не моя, — качает головой Тэхен, напоминая, что еще не выкупил квартиру полностью, — Фарита — классная, — хороша, потому что всех заставила побегать за собой. И даже Чону не далась ни в первый раз, ни во второй. — Уместнее будет назвать грязью Чона; ты это знаешь.  Тэхен беспощаден со своим сердцем и позволяет себе сказать подобное, в конце концов он тоже слово на «влю» отлично понимает. Мирэ обиженно дует губы. — Все равно заставлю его одуматься. Пойду спасать из-под чар.  — Чонгука? — хмыкает Югем, вместе со всеми наблюдающий как галантно Чон принимает курточки и шубки своих гостей, чтобы развесить их в шкафу.  — Нет, Фариту вашу, — фыркает Мирэ и, натянуто улыбаясь, идет в коридор, за ней спешит Югем, потому что путь в гостиную лежит через него. Из толпы знакомых ускользает Юнги – единственный, всегда к нему. Его длинные, приглаженные назад волосы, слегка пушатся, потому что он пришел в своей шапке-бини. От него пахнет только мятой и никакими сигаретами, потому что Юнги пытается завязать. Сколько Тэхен его знает столько и пытается.  — Хорошо себя чувствуешь? — тихо интересуется Юнги, доставая с полки коньяк. Ему квартира принадлежит ровно настолько, насколько Тэхену, то есть уловимое «почти» его. Потому что Тэхен знает Юнги сначала, у них один путь. Не переплетенный, а единый. Его шрам на глазу — ярмо, о котором Тэхен не имеет права забывать. Он себя без друга не смыслит в мире совсем. В конце концов Юнги — единственный, кто знает, что сердце Тэхена хрупче, чем у других.  Если бы Юнги еще знал, что Тэхен слизывает ошметки сердца, потому что его тонсэн как недосягаемая мечта для друга, он бы избавился от него как от надоедливой мошки на моменте, где смышленый Гук молил взять его в ученики. Опять же нить удара сердца Тэхена может истончиться в любой момент, а Юнги всегда был набором — умный, сильный, заботливый, бережливый, добрый, милосердный стражник. Самый лучший для Тэхена.  Юнги сам думал про себя, что в его наборе только «упертый», а потом со скрипом добавлял «мечтатель».  — Да. Я рад, что ты все же пришел.  — Вечеринка его идея? — Юнги делает глоток обжигающий горло, даже имени не произнося.  — Нет, — это правда, — я предложил.  — Мгм, — хмурится Юнги. — Зачем? Он не знает об огне сердца Тэхена, но догадывается.  — Хотел отвлечься. Зимняя сессия меня утомила. — Получилось? — Юнги идею оценивает, как «паршивая», потому что Тэхен вот здесь, а вся вечеринка, гремящая музыкой, — там, за стенкой.  — Я просто уже и от вечеринки утомился, — искусно уворачивается от придирок, помешивая остаток коктейля в стакане. Юнги он такую сладость предлагать не будет, иначе его вывернет.  — А хочешь чего?  Здоровое сердце, которое смогли бы полюбить.  — Спать.  — Мне их разогнать? — Юнги предлагает всерьез. Ему взашей их всех выгнать расплюнуть. Он терять социальные связи не боится.  — Под предлогом? — Тэхен интересуется гипотетически. Любопытно, как бы друг оправдал такое гостеприимство.  — Хозяин квартиры хочет поспать — чем не предлог? — Юнги смеется.  — Она — почти, не моя, — хмурится Тэхен, делает глоток своей амортенции.  — Тебе плохо не станет?  Тэхен усмехается, а Юнги-то точно не магл.  Хуже, чем есть — никогда.  — Он без алкоголя.  — Я про недосып.  — Сейчас уйду уже. Посижу немного с тобой; просто проследи, чтобы хату не снесли.  — Мгм.  — Красоток где подцепил? — не удержал.  — Фариту Чонгук пригласил, — вот как, — вторая следом увязалась, и попросил подкинуть их сюда.  Тэхену хочется ляпнуть Юнги, что его тонсэн — шайтан, джин и черт в одном флаконе из-под женских духов. Но не ляпает, только спрашивает, как работа продвигается и ставит чайник. Выпить ромашкового чая перед сном не будет лишним, он сегодня достаточно намучил себя образом единым и прекрасным.  Юнги выглядит очень взросло и ведет себя также, хотя старше всего на четыре года. Тэхену позволено лишь равняться на друга, но на одну ступень они никогда не встанут. Юнги бьет исключительно татуировки в своем маленьком местечке. Сам, все сам. Тэхен им гордится страшно, что даже сердце бьется чаще.  Перед уходом в свою спальню, Тэхен окидывает ясным взором карих, прикидывая масштабы ущерба, почти свою гостиную: кто на светлом ковре, кто на диване тусуется, кто на балконе кальян разводит (хоть бы ковер углями не подожгли, умоляет Тэхен). Он почти всех знает, хотя пара новых лиц перед ним мелькнула.  Кто-то знакомый в ванной разводит Фариту, ласковой рукой приподнимая кожаную юбку, а кто-то он — Тэхен, который видит это через щелку открытой двери. Её даже упрекнуть сложно. Она держала оборону дольше любой другой, дольше самого Тэхена, что безнадежно поплыл в первый же день знакомства. Жалко девчонку, хотя вдруг на ней Чонгук одумается? Все будут за него рады. А Тэхен?  А Тэхен такой никому не нужен. Даже себе.