Крылья над Севером

      Ян Фольмер приходил в академию каждый день чуть раньше остальных. В этом был его собственный ритуал, обет, данный самому себе. В двадцать девять он числился младшим научным сотрудником. Для него самого это звучало как «далеко ещё до профессора». Ян отлично понимал, сколько работы ему предстоит. Шесть лет? Десять? В случае Бауэр да, ей удалось раньше, но она была исключением, воплощённой аномалией и ходячим скандалом. Его карьера представлялась иначе: без сенсаций и громких открытий. И именно поэтому он приходил раньше: чтобы хоть как-то сократить расстояние между собой и той высотой, где уже стояли профессора медицинской академии.       Несколько месяцев под руководством профессора Бауэр стоили ему больше, чем все пять лет лекций. Она заставила его увидеть химию иначе: не формулы, стоящие в сухих строчках, а живое, сложное, капризное вещество, которое иногда дышит, иногда злится и почти никогда не прощает ошибок. И Ян жадно учился, осторожно цепляясь за каждый шанс доказать, что он способен на большее.       Он вставил ключ в замок и замер: скважина сопротивлялась. Ян толкнул дверь, шагнул внутрь и в тот же миг стремительно приближающаяся посудина заставила его рефлекторно пригнуться. Стеклянная колба разлеталась мелкими осколками над его головой, и с глухим звоном они осыпались на пол.       — Что за… — выдохнул он, выпрямляясь и смахивая стеклянную пыль с плеча.       В лаборатории стояла лёгкая на помине Бауэр. Напряжённая фигура с сутулыми плечами и растрёпанными пучком волос на макушке, под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали, но в глазах горел такой яростный огонь, что Ян невольно замер. Он никогда не видел её злой.       — Профессор? — осторожно произнёс он.       Эвелин даже бровью не повела. Она металась между рабочим столом и стеллажами, открывала ящики, поднимала на свет пробирки, перетряхивала реактивы, разбирая их с такой скоростью, будто кто-то отсчитывал секунды её жизни.       — Вы… вы что, всю ночь были здесь? — неуверенно спросил Ян, очень поздно осознав, что вопрос был риторическим.       — Очень тонкое наблюдение, — её голос был хриплым от усталости.       Ян замолчал. После их последней встречи, когда в лабораторию приходил Аккерман и разговор закончился очередным скандалом, он ожидал чего угодно, только не того, что профессор загонит себя в бессонницу, близкую к нервному срыву.       — Что происходит? — он беззвучно и медленно начал подходить ближе, голос держал мягким, чтобы не попасть под горячую руку.       — Образец, — Эвелин резко обернулась к нему. — Его передали профессору Штольцу на экспертизу.       — Профессор Штольц… хороший химик. Всё сделает как по учебнику, — Ян перешагнул через измельчённую колбу, выуживая из сумки небольшой блокнот: «Кажется, это была конусная… на двести пятьдесят».       Да, скорее всего, профессор ожидала, что офицер Аккерман передумает, и вернётся. Но ведь это неплохо! Меньше работы от департамента, которая на её карьеру всё равно никак не повлияет. Этот факультатив только отвлекает её от исследований! Да и офицер не показался Фольмеру дружелюбным человеком, вдобавок к тому, какими загробными эпитетами его окрестили некоторые газеты. Так зачем себя так изводить? Ради чего?       Эвелин рассмеялась, коротко и зло:       — Штольц — идиот. Он и вправду сделал всё по учебнику. Мир не состоит из учебников, Ян. Мир состоит из грязи, вариативности и людей, которые ни в одну книгу не влезают. Всё, что он написал в своём отчёте — убогая беспросветность.       Она тяжело опустилась на стул, сложила руки на столе и зарылась лбом в рукава. Ассистент не первый раз заставал её измотанной, многие реакции требовали круглосуточного присутствия на рабочем месте, но сейчас в лаборатории её удерживало только упрямство, источник которого он нигде не мог найти.       — Бред полнейший… — пробормотала она. — На кой чёрт тупому департаменту его формулы? Тем более неправильные...       — Почему вы думаете, что они неверные? — Ян осторожно поднял со стола листок с записями Штольца. Аккуратный почерк. Формулы. Таблица. Всё чисто. И всё, по мнению Бауэр, ересь.       Эвелин откинулась назад, потянулась к столу ассистента и взяла чашку с образцом, который он отсыпал вчера. Поставила её рядом с двумя собственными контрольными образцами. Во всех трёх порошок был очень похож, но определённо не одинаков. Кристаллы, которые синтезировала Эвелин, были белыми, как раскрошившийся мел. Образец от господина Аккермана, те крохи, что он успел отделить, были прозрачными, как молотый лёд. Её выводы были очевидны и неоспоримы. То, что Штольц не сделал такой же синтез для проверки подлинности, не было грубой ошибкой и, пожалуй, не было ошибкой вовсе, но именно такая педантичность делала Эвелин профессором. А Ян многое вкладывал в это слово.       — Могу помочь, — тихо сказал он. Эвелин подняла взгляд. Глаза были усталыми и слегка покрасневшими.       — У тебя занятия, — отрезала она. — Я не стану тебя задерживать.       — Как вы правильно заметили, учебники никуда не денутся, — он демонстративно снял куртку и накинул на плечи лабораторный халат. — Я остаюсь.       Эвелин подняла растрёпанную голову и уставилась на своего ассистента. В её взгляде даже мелькнула искра уважения, которое она проявляла редко и только когда считала нужным. Молча она разложила перед ним схемы реакций, исписанные плотными формулами, стрелками и промежуточными соединениями. С самого начала было известно: в порошке присутствует алюминий. Даже Штольц это подтвердил. Но только зачем?       — Вот реакция, где алюминий действительно нужен, — она ткнула пальцем в заключение Штольца. — Он катализирует переходное соединение. Я проверила её ночью. И вот результат, — она подвинула стеклянную чашку ближе.       — Совсем другое вещество… — подметил Фольмер. Факт того, что профессор Бауэр всю ночь напролёт синтезировала наркотики в стенах почтенной академии, он любезно пропустит и не станет оскорблять её своими предостережениями.       Химики работали до полудня, не отвлекаясь ни на минуту. Ян бегал на склад за новыми реактивами, которые полагалось держать отдельно, проводил измерительные испытания, предлагал свои идеи. Эвелин отсеивала их одну за другой, иногда объясняя, но чаще просто отмахиваясь. Он не обижался. Он завороженно смотрел на её работу: не лекции, а настоящий поиск, отчаянный и страстный.       К обеду Ян почувствовал, как урчит в животе. Если профессор и могла работать на чистом энтузиазме и ненависти к департаменту, как он себе эту картину нарисовал, то самому требовалось что-то более вещественное. Собственной неприязнью к отдельным ведомствам Фольмер ещё не обзавёлся. Он поднялся из-за рабочего стола и, размяв порядком затёкшую спину, надел на халат куртку.       — Я схожу за выпечкой. Вам тоже возьму, — предупредил ассистент. Эвелин лишь кивнула, не отрываясь от микроскопа. Как при таком режиме эта женщина ещё не превратилась в обтянутый кожей скелет, оставалось загадкой номер один.       Толпа студентов в коридоре неохотно расступалась и пропускала Яна на улицу. Проветрить голову сейчас было просто необходимо: с таким напором у него легко начнётся мигрень. В булочной лавке стояла небольшая очередь, любезно позволяя учёной голове не отвлекаться от лабораторных мыслей и прокручивать в памяти результаты спектра. Так он точно скоро свихнётся. Было бы неплохо купить ещё кофе, Бауэр готовит его намного лучше, но сейчас и такой сойдёт.       Через двадцать минут Фольмер вернулся в корпус, с особой осторожностью лавируя в толпе, и толкнул дверь кабинета плечом. Из тканевой сумки расходилось тепло свежей выпечки, а в руках были две жестяные кружки с горячим напитком.       — Простите, профессор, — сказал он, ставя кружку на металлический стол у входа, — по дороге в кофе попало немного пыльцы, сейчас по всему городу полынь летает. — Открыв сумку, он выпустил наружу соблазнительный аромат, перекрывший запахи растворителей.       Бауэр только удовлетворительно хмыкнула, не отвлекаясь от окуляров микроскопа. На секунду её глаза остекленели, а затем вспыхнули. Эвелин отшатнулась от стола и резко выдохнула:       — Ян! Ты гений! — Она схватила клочок бумаги и принялась судорожно писать. — Какая же я… слепая!       Забирая у него булку, она сунула ему в руку длинную, испещрённую формулами записку. Ян пробежался взглядом по строчкам: список реактивов для совершенно другого синтеза.       — Для чего вам… — он пытался прожевать то, что успел укусить. — Но… этот синтез не подходит. Здесь не используют металлические катализаторы.       Эвелин взяла одну из кружек и уже шла обратно к своему столу, доедая выпечку. Наконец, всё сошлось! Даже не проводя эксперимент, Бауэр могла чётко и уверенно сказать, что решила эту задачку, но повторять ошибки своего коллеги она не собиралась. Лучше уж потратить ещё пару часов, но быть абсолютно уверенным в своих выводах. Усталость уступала накатившему энтузиазму, а аппетит подгонял руки завершить работу поскорее.       — Пыльца, Ян! Пыльца! — говорила она, размахивая разменянным пирогом.       Он постоял с полминуты, пока мысль не прорезала мозг, как электрический разряд: алюминий — не катализатор, а загрязнение! Он швырнул сумку прямо на пол и практически слетел с лестницы на склад. Через несколько минут вернулся уже с нужным набором реагентов, не задавая больше никаких вопросов.       Дальнейшие пять часов они работали бок о бок. Атмосфера в лаборатории менялась: от напряжённого молчания к азарту. Ян фиксировал результаты, готовил растворы, Эвелин проводила ключевые этапы. Суть процесса была проста на бумаге, но коварна на деле. Сначала экстракция из органического сырья, затем, сложное окисление, фильтрация. Далее медленная перекристаллизация в контролируемых условиях. Руки Эвелин, ещё недавно дрожащие от усталости, двигались с точностью до каждого миллиметра. Не ясно, что послужило открывшемуся второму дыханию: то ли осенившая её идея, то ли кофе с городской пылью и порция ароматных углеводов. Но работали химики с ювелирной точностью и слаженностью.       На последнем этапе, когда на дне колбы начали собираться прозрачные игольчатые кристаллы, Эвелин медленно вытянула шею и впервые за эти сутки позволила себе улыбнуться.       — Вот они, — сказала она тихо.       Ян смотрел, затаив дыхание. Кристаллы были идентичны образцу, который он видел раньше. Искрящийся, хрупкий снег. На секунду профессор задержала взгляд, и внутри нехотя шевельнулась маленькая мысль: «Прямо как дома.»       — Получилось, — прошептал ассистент.       Эвелин лишь кивнула, тяжело опускаясь за стол. Следующие минуты, а потом и целый час она писала своё заключение. Почерк профессора был не идеальным, ради бюрократии она не собиралась концентрировать остатки своих сил, но в каждой строке чувствовалась энергия. Ян наблюдал, как она выводит формулы, делая пометки на полях, который для химика были бы вовсе не важны, но для следственного дела бесценны. Вот в чём и состояла разница двух отчётов.       Много воображения не требовалось, чтобы представить, как сделать наркотики вне лаборатории. Эти фантазии бродили по пытливому уму без должного присмотра, на автомате. И единственное, что сейчас занимало профессора: надежда, что благодарности будет больше чем вопросов.       Для получения наркотика необходимы: перегонная установка, миксер для суспензий, вакуумная сушилка, криостат для медленной перекристаллизации. Первые три можно купить и заказать в Эстерне, последний можно заменить обычным холодильником, если немного изменить. Большая площадь здания почти обязательна: реакция выделяет пары растворителей, требуются вытяжки, свободная поверхность для охлаждения и минимум две изолированные зоны. Степень чистоты вещества указывает на большой опыт химика. В образце остались микроследы бората, характерные для дешёвого лабораторного стекла, снятого с производства около семи лет назад.       Перейдя к химии, она начала выписывать реактивы: редкие органические экстракты, растворители вроде диметилформамида, и два специфических реагента, которые продавались только в двух местах. Ян, стоя за её спиной, хмыкнул, эти две позиции уже сужали круг подозреваемых в разы.       Следы алюминия, — продолжила она, — не относятся к составу вещества. Это примесь, попавшая в наркотик в первом случае: из старого здания или завода, где работали с этим металлом. И во втором: при производстве неподалёку взрывчатых веществ. Но это, к сожалению, не сужает область поиска.       Эта мысль, казалось, немного её успокоила. Она откинулась на спинку стула, проводя пальцем по нижней губе, будто взвешивая перед последней фразой всё, что она узнала за эти сутки. Человек синтезировавший этот наркотик, до безумия чистый и правильный, был просто гением. Хотела бы она познакомиться с ним. Эвелин наклонилась и медленно, но твёрдо дописала карандашом: При задержании, не исключаю применение преступником химических реактивов.       Ян сидел напротив, не решаясь нарушить тишину. В лаборатории стоял прочный запах недавно использованных реактивов и едва оставшийся шлейф выпечки и кофе. Заядлым химикам такая смесь уже давно казалась нормальной, по крайней мере тем, кто не отлучался от работы. Эвелин отложила карандаш и прикрыла глаза, часы на стене показывали половину восьмого. Полиция и военные не работали круглосуточно, но дежурные всегда были на месте, и она точно знала: этот отчёт им нужен как можно скорее.       Она поднялась, чувствуя, как неприятно тянет левое ребро. Организм напоминал, что он всё-таки биологический объект, а не машина непрерывного синтеза.       — Завтра можешь прийти попозже, — обратилась она к Фольмеру. — Выспись за сегодняшний вечер.       Конечно Ян придёт как обычно. Даже сомнений никаких нет, этот глупый трудоголизм у них на уровне профессиональной инфекции. Но предложить это за его сегодняшнюю помощь было меньшим, что он заслужил. Если бы не утренние лекции, она бы и сама подумала прийти после обеда.

──── · ❆ · ────

      Когда Леви выехал из Гринхолла и в очередной раз передал пост Жану, в небе уже стояло полуденное солнце. Время, проведённое на карауле, прошло удивительно тихо, но тело всё равно отзывалось усталостью, особенно проклятая нога. Капитана бы не осудили, если бы он руководил операцией из своего кабинета, но хоть кто-то поверит в такое? Слово на букву «П» при нём лучше было бы вовсе не произносить. Слово обозначающее, что его можно списать за ненадобностью и что он уже отжил своё, накрывало глаза красной пеленой.       Он направился в департамент, дом даже не рассматривался как вариант. Перспектива остаться с головой, которая выдаёт ему кошмары пострашнее любых преступников не радовала. Проклинать себя самого он может и без такой помощи. Слишком легко было вернуться туда, где валялись оторванные конечности и искорёженные тела его друзей. Он видел это не раз. За всю войну его голова накопила столько вариантов смерти близких, что теперь могла выдавать их по бесконечному адскому кругу. Лучше загрузить себя работой, бумагами, чем угодно. Чем он успешно и занимался все эти четыре с половиной года.       В коридорах штаба стояла послеобеденная суета: стрекотала печатная машинка, хлопали двери, мимо проходили дежурные с кипами бумаг. Леви привычно отсеивал шум, не пытаясь разбирать звуки. У собственного кабинета он едва заметно замедлил шаг и коротко поприветствовал временную замену Элиаса, молодую девушку из архива. Гретель аккуратно поднялась, чуть придвинула ему свежую корреспонденцию и кивнула в сторону кабинета.       — Отчёт из медицинской академии у вас на столе, капитан, — спокойно сообщила она. В голосе, в отличие от первых недель Элиаса на этой должности, не было ни капли страха. Должно быть, в архиве и в бухгалтерии департамента закалка будет не хуже чем в разведке, как ещё объяснить, что девчонка умудрилась где-то нарыть ключи от его кабинета.       Леви на ходу взял небольшую стопку бумаг и без остановки прошёл в кабинет. Посмотрим, что она здесь наворотила… Он огляделся: ничего… Всё было на своих местах и даже небрежно брошенные бумаги из военного подразделения Брауна, лежали под тем же самым углом и не сдвинулись с места. Единственное, что изменилось в его отсутствие — петли двери перестали молить о пощаде и выполняли свою функцию исключительно молча, так же как и временный секретарь. Потрясающе! Нет, Элиас ему был конечно по душе и всем устраивал, но кажется, Гретель лучше знала как расположить к себе капитана.       На столе, как и было обещано, лежал отчёт от профессора Штольца, доставленный сегодняшним утром. Леви раскрыл папку и принялся листать, задерживая взгляд на каждой формуле ровно настолько, чтобы понять: без переводчика эту хрень не разобрать. Строки, диаграммы, аккуратные схемы будто складывались в учёный монолог, пригодный для лекций, но абсолютно бессмысленный в рамках расследования. Он задержал взгляд на особенно витиеватой строке химического названия и внутренне скривился: «Да блядь…»       Ну как же могла не радовать мысль, нести эту папку Занозе со второго этажа и просить объяснить написанное? Этот Герхард, очевидно, совсем не пытался облегчить департаменту расследование. Практической пользы от его отчета было ровно ноль, а то и меньше, учитывая затраченное время.       После короткого стука в кабинет вошли Пик и Конни. Они продолжали спорить о том, как у Элиаса идут дела под прикрытием: Конни уверял, что он держится спокойнее большинства опытных агентов, Пик сомневалась, но всё же признавала, что парень справляется. Леви слушал только отдельные слова. Осознавал, что сведения важные, но голова будто соскальзывала с темы, мысли упрямо возвращались к отчёту профессора Штольца.       — О! — Пик резко сменила траекторию разговора. Её взгляд упал прямо на папку с печатью академии. — Как оперативно!       Сказано было так уверенно, что капитан не успел ни кивнуть, ни возразить. Она протянула руку и без спроса взяла отчёт. Леви не обязан был перед ней оправдываться, но всё равно ощущал, будто его застали за чем-то плохим. Спрингер подошёл ближе, и они вдвоём начали листать страницы.       — Эти… — он ткнул пальцем в строку формул. — Вечно что-то мудрёное напишут. Людям потом всю жизнь расхлёбывать.       — А что-то кроме формул есть? — пробормотала Пик, — Дегидро… Дигидрогала… четыре метилэфир… Что мы должны с этим делать? — она открыла самый первый лист с подписью. — Профессор Герхард Штольц…— Фингер удивлённо подняла брови.       Леви бросил короткий взгляд, чтобы она мгновенно поняла: продолжать не стоит. Пожалуйста… Пик тем временем шлёпнула макулатуру обратно на стол, где взяла:       — В общем, ничего полезного.       Словно это не было очевидно и без её комментария.       Ребята ушли почти сразу, оставив на столе след из разложенных документов и отчётов. Штаб медленно переходил в вечерний режим. Сначала стихли разговоры в соседних кабинетах, потом прекратился стук машинок, после чего где-то вдали хлопнула последняя за день дверь. К девяти часам этаж почти опустел и только Гретель несколько раз заходила в кабинет со свежей чашкой чая.       Леви закрыл последний документ, выровнял стопку бумаги и медленно поднялся. Он потянулся к выключателю, собираясь наконец уйти, но остановился, уловив голоса по ту сторону двери.       — Подождите, я его позову…       — Не нужно. Просто передайте этому засранцу, — второй голос перебил секретаршу сразу. Даже через массивное дерево было понятно, кто именно стоит в коридоре.       Леви набрал в грудь воздуха и толкнул дверь. В коридоре перед столом секретаря стояла Эвелин. Выглядела так, будто по дороге сюда в канаву упала: волосы небрежно собраны наверх, несколько прядей выбились и падали на лицо, круги под глазами, а белая рубашка кое как торчала из брюк.       Секретарь держала тонкую чёрную папку, очевидно, только что полученную от визитёра. Гретель попыталась что-то объяснить Леви, но Эвелин не дала ей ни малейшей возможности, сухо попрощалась с девушкой и развернулась. Леви не двинулся сразу. Секунда понадобилась только на то, чтобы осмыслить происходящее: Эвелин пришла лично, в поздний час, явно после долгой и тяжёлой работы. Значит, что-то нашла. И разумеется, снова выставила его идиотом. Ну и пусть! Если в этой папке есть хоть что-то, что поможет нейтрализовать крики Фогеля, оно того стоило.       Он взял папку из рук Гретель, лёгкую до нелепости. Два листа вместо привычной кипы бюрократической шелухи, без печатей, без аккуратных диаграмм. Слава Богу. Леви коротко кивнул и, щёлкнув замком с внутренней стороны двери, опёрся на неё спиной. Он пробежал глазами первые две строки. Производство наркотика ведётся рядом с линией по работе с алюминиевым порошком... производство взрывчатки... Это значит, ниточка над которой сейчас работает Элиас приведёт их куда нужно.       Довольно старая химическая посуда? Человек с образованием и вероятно, с бывшим доступом к лабораториям. Стоит проверить архивы всех химиков Эстерна за последние семь лет. С этим Леви даже повезло, один архивариус сейчас находится прямо перед его кабинетом.       — Чёрт, — тихо выдохнул он.       Он аккуратно сложил отчёт и несколько секунд просто держал его в руках, приводя мысли в порядок. Картина теперь собиралась без пробелов: расследование упиралось не в нехватку людей, а в отсутствие специалиста, который способен увидеть связи там, где остальные видят набор формул. И думать о Штольце в этой роли не имело никакого смысла. Леви оттолкнулся от двери и направился в коридор, прихватывая трость уже на ходу. Гретель подняла голову, уловив его движение, и, вероятно, собиралась задать вопрос, но он, не сбавляя шага, лишь коротко бросил ей через плечо, что она может быть свободна. Он миновал поворот, распахнул тяжёлую дверь, ведущую к выходу, и оказался на улице. Он успел сориентироваться почти моментально: в свете фонарей отчётливо виднелся силуэт Эвелин, переходящий через дорогу и направляющийся к переулку.       — Бауэр! — позвал он достаточно громко. Эвелин продолжала идти ещё пару шагов, и Леви ускорился настолько, насколько позволяла нога. Трость чётко стучала по асфальту, удерживая равновесие и бранную лексику, он сокращал дистанцию.       — Эвелин, чтоб тебя, стой!       Она остановилась, негромко цокнула и соизволила обернуться. Леви сжал пальцы на трости, выбирая слова и понял, что не знает, с чего начать. Сухое «спасибо»? Отлично звучит! Извиняться он так и не надумал. Леви почти горлом чувствовал, как тяжело даются следующие слова:       — Ты сделала… — он замялся: непривычно подбирать добрые мысли для этого человека, — чертовски важную работу. Мы могли бы ещё долго топтаться на месте. — Он помолчал, ожидая от Бауэр хоть какой-то реакции, но не было ровно ничего. — Я отнёс образцы Штольцу, ты... вы могли вообще не браться за это дело.       Эвелин лишь пожала плечом и отвела взгляд. Герхард здесь был ни при чём, она не пыталась его унизить. Её не интересовало, какое впечатление она производит на департамент и уж тем более, что о ней думают в полиции. Эти, неторопливые умом люди в форме, совершают промахи ежедневно, даже не замечая, как их ошибки ломают чужие жизни. А одно правило Эвелин Бауэр усвоила накрепко: за ошибки всегда нужно платить.       — Вы были бы ценным членом команды в нашем подразделении. Если у вас есть желание…       — Нет, — слишком резко ответила она, но быстро смягчила тон: — Извините. Я не стану принимать сейчас какие-либо решения. — В её взгляде так и сквозила усталость. Она пристальней посмотрела на капитана, у которого имелся такой же недосып, как и у неё самой. — А судя по вашему уставшему виду, вы тоже не слишком тщательно обдумали своё предложение.       Мари не раз подкидывала ей идею пойти работать в полицию. Шутила ли она или всерьёз вздыхала — Эвелин так и не разобралась, да и не пыталась. С любой стороны эта мысль выглядела одинаково бедственно. А жизненного опыта было достаточно, чтобы сложить мнение о правоохранительной структуре раз и навсегда: умные люди там не задерживаются.       — Поехали, я отвезу, — коротко предложил он. Солидарностью к трудящимся капитан не был обделён, а этот вопрос они могут обсудить и позже.       — Я дойду сама.       — Ты едва на ногах стоишь, — Леви чуть подался ближе и развернулся в сторону департамента, где был припаркован служебный автомобиль. — Садись в машину, мать твою. — «Неужели чтобы сделать доброе дело, я должен угрожать?»       Она хотела возразить, но сейчас он был прав. Двое суток без сна давали о себе знать: есть очень большой шанс, что она соблазнится ближайшей лавочкой и уснет прямо на улице, хоть сидя, хоть лёжа. Только по этой и ни по какой иной причине, она кивнула и пошла за ним.       Леви тоже держался так, будто не делал ровным счётом ничего необычного, открыл перед ней дверцу переднего пассажирского, старательно не делая из этого жеста услугу. Просто не хотел, чтобы эта сонная муха придавила себя железной дверью и никак иначе. Автомобиль то новенький. Он терпеливо дождался пока она, придерживая бок, сядет на место и захлопнул дверь.       Устроившись за рулём, Леви привычным жестом потянулся к рычагу под рулём и не глядя ни на скромную приборную панель ни на дорогу, повернулся к профессору:       — Вы назвали меня засранцем? — спросил он буднично, пока машина плавно выкатывалась на дорогу, ухватив колёсами плотное дорожное полотно. Он точно это слышал! Ну и что она соврёт, чтобы выкрутиться?       Эвелин спокойно встретила его взгляд и без лишних стеснений ответила:       — Да, — уголки губ легонько потянулись вверх. Леви ненадолго поджал губы и только тогда вернул внимание к дороге, выравнивая машину и перехватывая руль обеими руками.       Краем глаза Леви заметил, как скучающий взгляд упёрся на его правую руку. Совсем без стыда. Но уж лучше так, чем с гримасой жалости и мнимой любезности, которыми он готов зад подтереть.       Назвав нужный адрес, причин для разговоров у них больше не было. Эвелин собиралась было подсказывать повороты, если потребуется, но быстро поняла, что это лишнее: Аккерман ориентировался в городе не хуже неё. Под равномерное покачивание и ровный гул двигателя она повернула голову набок, упёршись плечом в жёсткую кожаную обивку, и устроилась поудобнее. Только на половине пути Леви заметил, что она не открывает глаза на неровностях, а голова чуть съехала вниз: вырубилась окончательно.       Минут через двадцать машина уже выезжала на Палмер Роуд и, плавно вывернув руль, Леви остановил автомобиль посередине двора. Эвелин, судя по всему, видела уже десятый сон, раз за всю дорогу даже не пошевелилась. Несколько секунд он колебался, потом протянул руку к её плечу. И в самом деле, не оставлять же её ночевать в машине, пусть перспектива её отмороженной задницы была не такой уж и плохой.       — Бауэр, — сказал он почти шёпотом, чтобы не напугать. Будить гражданских так же как сослуживцев плохой тон, как ему однажды разъяснил Фалько и даже целую лекцию устроил о возможном инфаркте в свои скромные шестнадцать лет. Леви невольно усмехнулся, мысль сжать резиновую грушу манила как красная кнопка, на которую запретили нажимать.       Но едва он успел дотронуться до шерстяного рукава пальто, как Эвелин распахнула глаза, будто не спала вовсе, и дёрнулась в сторону. Мгновение она смотрела на него, пытаясь понять на кой чёрт он руки тянет, но сонное марево постепенно её отпускало и лицо быстро вернулось к обычному нейтральному виду.       «Нервная дамочка…» — подумал Леви, убирая руку. — «Клаксон бы её, наверное, до усрачки напугал…»       — Приехали, — коротко объяснил он. Эвелин медленно огляделась, ещё возвращаясь в реальность. Узнала двор, тёмные фасады, пару горящих окон и кивнула.       — Спасибо, — сказала она тихо, без излишеств, и выбралась из машины. Встала прямо, разминая шею рукой и повернулась к капитану.       Леви сидел удобно откинувшись на сиденье, но с каждой секундой, что они смотрели друг на друга через лобовое стекло, неловкость и непонимание росли в геометрической прогрессии. Он коротко раскрыл на руле руки в вопросительном жесте. Бауэр сунула ладони в карманы пальто и показательно вскинула подбородок, возвращая ему его же вопрос.       — Жду, пока вы зайдёте в дом, — пояснил он погромче, чтобы она услышала.       — Жду, пока вы уедете, — Бауэр пожала плечом, явно не собираясь уступать в этой зрительной дуэли. И если нужно, она здесь долго простоит, но сообщать департаменту, где находится её квартира не станет.       Он демонстративно потянулся к рычагу передачи. Машина плавно покатила назад, не спуская с профессора фар, пока не развернулась и не оставила её в тени многоквартирного дома. После этого вечера Леви Аккерман сделал один вывод касательно Эвелин Бауэр: она достаточно сносный человек, пока находится в бессознательном состоянии.