Крылья над Севером

      Утро начиналось с хрустом свежей типографской бумаги и удушливым запахом чернил. Сегодня все киоски, все лавки, даже уличные мальчишки, продающие прессу на перекрёстках, держали один и тот же заголовок: «Советник международных отношений уличён в сговоре и взяточничестве! Строительство железной дороги на Запад приостановлено!» Газеты умели подавать события эффектно. Всего за пару часов новость разлетелась так стремительно, что о ней знал каждый второй.       Дочитав статью, Леви отложил газету на стол и посмотрел на Армина. Тот уставился на дно чашки и не поднимал глаз.       — Это… бред, — наконец выдохнул он. — Я знаю Оскара два года. И никогда бы… никогда не подумал о нём подобного.       — Значит, плохо знал, — резкий и холодный тон обрывает слова Армина.       Слова вырвались автоматически, как отработанная команда. Мысли при этом упрямо шли в другую сторону: в людях Армин ошибался редко. Иногда Леви даже бесило, насколько метко он видел в собеседнике суть. И всё, что он изредка рассказывал о Майере, звучало убедительно. Чёртов образцовый семьянин. К Майеру не липли сплетни — ни мелкие, ни крупные. Он не мелькал у борделей, не был замечен в азартных долгах, не имел любовниц, которые потом требовали бы компенсаций. Держался за жену с устойчивой, спокойной преданностью, без показной сентиментальности. Конечно, это ничего не доказывало. Верность в браке не означает святость в политике. Там святых нет.       Настанет ли день, когда алчная машина выплюнет Арлерта, не способного во время закрывать глаза? В военном ведомстве тоже не обходилось без людских пороков, это Аккерман пронюхал ещё на Парадизе, но не в таком масштабе.       — Он бы так не сделал, — упрямо повторил Армин, тише, будто боялся, что капитан посмеётся над ним.       Майер располагал связями, в этом сомнений не было. Доступ к бюджету, комитеты, договоры, подписи. Возможность запустить руку в казну у него имелась. Но всё, чем он занимался последние годы, лежало на поверхности: транспорт, расширение продовольственных маршрутов, обмен ресурсами между регионами. Работа скучная, грязная, неблагодарная. Кому не захочется выбить себе прибавку? Сложно представить, как на своих вагонах он собирался перегонять краденые деньги из Западного региона, но газетчики справились.       Леви давно доверял чутью Арлерта. Настолько, насколько вообще позволял себе доверять людям. Но идти на поводу у этого чутья он не собирался, как и делать любой другой необдуманный шаг. А шагать в дерьмо, то есть, в политику, он не сильно хотел. Достаточно той грязи, что Арлерт принёс на своих сапогах в его кабинет. Если брать в расчёт затянувшееся дело Фогеля и все проблемы, что из него вытекли, сокрушения Армина были вишенкой на торте в его бесконечном рабочем графике. Он же просто хотел вернуться к обычной работе. Неужели многого просил? Леви сделал глубокий вдох и уткнулся взглядом в распластавшуюся на столе газету.       — Подумай, — наконец, произнёс он, — у него были враги?       — У всех есть враги, капитан, — Армин вскинул на него глаза, удивлённые и растерянные. Что было даже неловко, ведь в помощи Леви никогда не отказывал.       — Я не про бытовых идиотов, — отмахнулся капитан. — Я про тех, кто может натравить журналистов, подложить документы и сделать так, чтобы человек утонул ещё до суда.

──── · ❆ · ────

      В серой комнате не было окон. Только лампы под потолком, светившие так тускло, что казалось, они издеваются над теми, кто вынужден видеть происходящее. Воздух густел аппетитным запахом жареного мяса и лёгким шлейфом меди.       На стуле посередине комнаты сидел человек, вернее, то, что от него осталось: верёвки врезались в руки и ноги до синих следов на коже, голова безвольно свисала вперёд, волосы слиплись от пота и крови. Босые ступни покрывали ещё влажные бугристые ожоги: местами, где не было волдырей, обугленная кожа расступалась и оголяла тонкие кости. Он дышал рывками, сипло, каждая новая порция воздуха приносила ему боль.       Девочка медленно повернула голову назад.       — Покажи, чему тебя научил дядя Гектор, — глаза мужчины сверкали блеклым, холодным светом, и казалось, что они насквозь прожигают детскую фигуру перед ним. Но по-отцовски тёплая улыбка подбадривала, делая происходящее обычным вечером. — Чем дольше ты стоишь, тем дольше он страдает, малышка.       Ногти впились в рукоять, иначе она бы точно выронила лезвие, а этого никак нельзя допустить. Тяжёлый охотничий нож, слишком большой для рук шестилетнего ребёнка, тянул вниз.       Она стояла прямо перед умирающим человеком, глаза её широко раскрылись, оголяя большую часть белка с мелкой сеткой красных сосудов. Воздух выходил из лёгких сиплым звуком. Непонятно, чей именно. Словно это не он, а она была связана.       Что бы на это сказала Мари? Она бы ни за что так не поступила, она бы подбежала и постаралась помочь. Постаралась бы продлить его мучения на этой земле. А после...       Руки мелко тряслись. Глаза застилали слёзы, а ладошки сильно вспотели. Она подняла нож двумя руками и со всей силы вдавила его под рёбра, туда, где должно быть сердце. Так, как показывали уже много раз. Лезвие скользнуло в мокрых руках и вошло примерно на треть. Мужчина выгнулся от боли, завыл и закашлялся кровью. А когда он открыл глаза и, собрав последние силы, поднял голову, лицо взрослого человека сковал дикий ужас.       Что-то подсказывало детской необразованной голове, что он испугался вовсе не ножа, который пытался даровать ему желанную смерть, хоть и вошёл недостаточно резко. Человек с лихорадочной дрожью смотрел на неё. Малышка вскрикнула и отпрянула, пока за спиной раздавался бархатистый смех.       — Нет, Линн. Ты ещё не закончила.       Рука господина Хоффмана взяла её за плечо и развернула обратно, лицом к бледному мужчине. С длинными по плечи чёрными волосами, узким разрезом глаз и ровной кожей, которая сейчас походила на порванное тряпьё. Радужки были тёмно-карие, окружённые кларетным глазным яблоком и сажевыми ресницами.       На дрожащих ногах Линн шагнула к пленнику, ухватилась за рукоять и, всхлипывая, потянула нож на себя. Мужчина завопил так, что крик резанул по детским жилам. Густая кровь хлынула из раны и окрасила мужской торс, заливала пол и окропляла детское платье в мелкий причудливый рисунок. Второй удар оказался сильнее. Он захрипел в последний раз и его голова безжизненно упала на грудь. Карие глаза остались открыты, вперившись в бетонный пол. И стоило малышке чуть наклонить голову и она увидит это удивительное лицо ещё раз. Но новый запах оттолкнул её на шаг. Из истерзанного тела вырвался последний постыдный признак конца — мокрое, горчичное пятно, расползающееся по штанам и спускающееся на пол, неторопливо подбиралось к ботиночкам.       Просачивающийся сквозь штору свет фонаря подло давил на веки. Сон исчезал постепенно, оставляя после себя остатки до ужаса реалистичного запаха. На часах чуть больше пяти утра. Благо, будильника не придётся дожидаться. Выбираться из таких ночных спектаклей под резкие звуки было верхом самоистязаний. С большим удовольствием она бы не спала вовсе.       Эвелин спустилась с кровати, прислушиваясь к тихому шороху собственного дыхания, медленно и упорно выталкивая пережитое из своей головы. Сколько должно пройти времени, чтобы эта дверь, держащая все кошмары и страхи закрытыми, заварилась намертво? Каждую ночь, ложась в кровать, она упирается об эту резную дверь спиной, не давая ей раскрыться. Но стоит только уснуть и собственный разум начинает подводить. Спина сползает ближе к полу, лопатки всё слабее вдавливают деревянный орнамент, позволяя малейшему сквозняку открывать дверь в преисподнюю.       Глубокий вдох. «Эстерн, Палмер Роуд, одиннадцать». Выдох. «Эстерн, Палмер Роуд, одиннадцать, квартира тридцать восемь».       Она потянулась вверх, сделала несколько вращений плечами, размяла руки, проверила, насколько подвижны связки. Ребро болело, но постепенно этот сопровождающий дыхание дискомфорт исчезал. Как и эффект от него.       Когда тепло свежего кофе, нежного и горячего, наполнило кухню, Эвелин, закрыв глаза, сделала первый глоток. Несколько мгновений она просто наслаждалась ароматом, чувствуя, как бодрость медленно возвращается в тело, а мысли в реальный мир с насущными проблемами. Простыми и решаемыми.       К слову о проблемах. То, что Мариса выдала накануне, совсем на неё не походило. Связала два очевидных факта и представила наихудшую картину. Да, видеть в приёмном отделении Элиота Крода и три свежих отверстия в офицере Брауне было как минимум странно. Чудо, если Мари прямо на месте не ахнула, прикрывая рот рукой. С таким же успехом могла сразу всех познакомить. Эвелин откинулась на спинку кухонного кресла и усмехнулась. Чушь. Неужели Мари в это верит? Выглядит он, как вышибала из публичного дома, но характер сносный. Не та порода людей.       А вот факт того, что марлийскому воину понадобилось поймать три пули, чтобы хоть что-то предпринять, ставил Бауэр в тупик. Не мог же опытный солдат, воевавший с титанами, стоять столбом и зевать, считая до трёх... Что вообще произошло в Гринхолле, а она даже не в курсе? Стоит это спросить у капитана при следующей встрече, но скорее всего, он скажет, что это не её дело и от неё требуется только химия.       Когда стрелка приблизилась к шести, Эвелин закинула через плечо кожаную сумку и вышла из дома, норовясь опередить своего ассистента.       Холодная ткань белого халата привычно легла на плечи. Пауза между текущими проектами была редкостью и обычно по недосмотру мироздания. Все дела доводились до конца, но сейчас... Сейчас на горизонте появился более заманчивый и острый ребус, достойный профессорского внимания. Ректор Вишеп доверял ей полностью, от части потому, что далеко не всё знал. Но седобрового главу научного комитета интересовал результат, с чем у Бауэр проблем не бывало и, конечно, он позволит ей заняться новым проектом на своё усмотрение. В этом вопросе они были сделаны из одного теста.       Первым делом она тихим движением оставила на столе Яна разработанный для госпиталя индикаторный краситель. Теперь для Эвелин он был лишь пережитком её прошлых открытий. Вполне достойный того, чтобы довести научные труды до финала руками младшего коллеги.       Спустившись на первый этаж, Эвелин с удовольствием ощутила пустоту библиотеки. Хорошая рекомендация этой академии как подумала Бауэр, отсутствие пыли на книгах. Она прошлась вдоль рядов книг, скользя пальцами по переплётам. Выбирала нужные тома. С полок спускались книги по анатомии, органической химии, а затем, с тяжёлым выдохом, труды профессора Т. Грэнвилла. Прикасаясь к ним руками, глаза машинально сделали оборот. С собранной охапкой книг она вернулась в своё логово, ощущая, как новые идеи наполняют голову. Стоит постараться, чтобы вновь увидеть смешное, изумлённое лицо Марисы. Работать двадцать четыре часа в сутки можно было хотя бы ради этого. Ну и ради восстановления человечества, разумеется.       Ян вошёл точно по своему расписанию и застал наставницу окружённой бумажными бастионами. Его взгляд сначала остановился на столе, где лежала оставленная для него работа, и он, не тратясь на приветствие, спросил:       — Вы хотите, чтобы я сам продолжил синтез? — он положил свежую газету на стол и взял заметки профессора.       — Ян, это будет оскорблением для всей академии, если ты не справишься, — как обычно даже не подняла головы.       Она сказала это совершенно серьёзно, и именно от такого тона у Фольмера внутри включался двигатель. Сомнения в собственной компетентности унесло ветром, словно она дала ему ментальную пощёчину. Он мгновенно собрался, надел халат, закатал рукава, будто готовился к операции на открытом сердце, и уверенно шагнул к столу. Неторопливый взгляд вдруг зацепился за массивный том у неё под локтем.       — Профессор... — начал он осторожно. — Это что? Книга Грэнвилла?       Такого предательства он не ожидал. Ян не мог вообразить, что должно было произойти в жизни Эвелин, чтобы она так поменялась. Ещё немного и он начнёт волноваться за сохранность своей должности. Но морщинки на носу Эвелин показывали, что перемены не так категоричны.       — Не спрашивай... Хотя, — она вздохнула и схлопнула открытые страницы. — Если знаешь, как предотвратить отторжение организмом синтетической кислоты, кабинет твой. И должность. И, возможно, мои талоны в столовую.       Конечно, он не знал... Как всегда, он отчаянно хотел быть полезным и, к сожалению, понятия не имел, как это сделать. Он аккуратно взял реактивы, проверил оборудование и начал работу. Время шло быстро. Эвелин отвлекалась от исследований лишь для лекций, сразу же возвращаясь к книгам и заметкам. Обедала она так же, как разговаривала, не отнимая взгляда от чужих трудов.       Время в лаборатории тянулось ровно, размеренно, словно ламинарный поток под бдительным взглядом огромных настенных часов. Так прошёл их день, а затем, следующий, и ещё один. Воздух стал заметно холоднее, проникая сквозь деревянные рамы окон. Каждое утро Эвелин начинала с книг и научных статей, погружаясь в детали, которые не отпускали её сознание. Информации сильно не хватало. И чем холоднее становился уличный воздух, тем горячее работали её мысли. Формулы не оставляли в покое. Схемы преследовали. Ошибки раздражали.

──── · ❆ · ────

       Сегодня профессор Бауэр наконец сдалась. Закрыв увесистую энциклопедию, она почувствовала, как по плечам простреливает накопившееся за эти дни напряжение, а между лопатками залёг песок. В голове же творилось нечто совсем несносное, как будто десяток несовместимых формул сцепились в драку, а догматы науки подливали масло в огонь.       Хлопок закрытой книги разнёсся по лаборатории так громко, что Ян вздрогнул и едва не окатил пальцы горячим раствором. Никто здесь не заботился о его бедных нервах.       Единственная мысль, которая сейчас медленно вытягивала у Эвелин душу — постучать в дверь напомаженного старика. К этому самодовольному павлину с идеально уложенной чёлкой и голосом, от которого хотелось вмазать ему чем-нибудь тяжёлым. Стулом, например. Зря Фольмер жалуется на нервы, её крепкую психику тоже не щадили и испытывали на прочность.       Кабинет находился в конце правого крыла. Шаг за шагом, она старалась уводить мысли во что-то отвлечённое, чтобы не передумать и не развернуться. Подойдя, Бауэр пару секунд стояла перед дверью, сжав кулак. Ну что, Эви, глотай гордость, слушай старого козла и делай вид, что он тебя не бесит. Ничего сложного. Она постучала дважды и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.       — Ах, красавица! — голос, полный липкой слащавости, встретил её с первых секунд. Грэнвилл сидел в кресле, опершись на подлокотники. — Какая честь, что вы ко мне пожаловали.       — Сэкономьте любезности, профессор, — холодно бросила Эвелин, закрывая за собой дверь. — Я по делу.       — Ах, — растягивается мурчащий баритон. Он хитро прищурился и пальцем ослабил серый галстук.       Она знала этот взгляд. Каждая женщина его знает. Будь он на двадцать лет моложе, а она в стельку пьяна... Нет. Даже тогда, её бы скорее стошнило, чем она бы раздвинула перед ним ноги, на которые он сейчас так откровенно пялился. Эвелин поспешила пройти к его столу и сесть напротив, чтобы деревянный островок прервал это воображаемое раздевание.       — Я не понимаю, как вы пришли к решению отторжения синтетических материалов.       Грэнвилл откинулся на спинку и постучал пальцем по столу. Поднялся со своего места и подошёл к книжному шкафу, достал оттуда два экземпляра патологии и первый том неорганики. Неожиданный выбор.       — Это будет долгий разговор, моя хорошая, — он вернулся на своё место и подался чуть вперёд. Ну вот, теперь под ударом оказалась рубашка. В чём она должна приходить, чтобы не провоцировать его слюноотделение? В резиновом плаще и противогазе? Противно до невозможности. Хотя, стоит попробовать ради эксперимента.       «Мои глаза выше...» — Эвелин положила на колени блокнот, достала карандаш и приготовилась терпеть.       Разговор длился, без малого, два часа, они спорили о дозировках, механизмах связывания белков и реактивах. Томас несколько раз драматично тыкал пальцем в текст, словно пытался проткнуть собственную статью и выдавить из неё давно умерший авторитет. Эвелин прикидывала в уме, сколько весят лежащие перед ней книги. Всё по-честному. Установить с Грэнвиллом общий язык, как бы отвратительно это ни звучало, было на редкость тяжело. Каждый её вопрос он методично уводил в сторону, как будто спорили не два химика, а два глухих барана на разных холмах.       Нервы были порядком измотаны, а белый халат казался грязным и липким, пусть внешне и не изменился. Когда в очередной раз они зашли в тупик, раздался стук в дверь. Кто бы сейчас ни вошёл, его послал всевышний. Эвелин сразу же обернулась, оставив жаркий спор и короткие заметки на столе. Наверное, Ян беспокоится о её долгом отсутствии. Но это был не он.       На пороге появился божий посланец в виде офицера Кирштейна.       — Добрый день, — взгляд Кирштейна гулял с одного лица на другое. Примерял, насколько сильно он помешал беседе. — Господин Фольмер сказал, что вы здесь, профессор Бауэр.       Эвелин быстро поднялась и с холодной вежливостью бросила:       — Спасибо за уделённое время. Я… зайду в другой день.       Грэнвилл встал с насиженного места и приподнял гладко выбритый подбородок, в глазах плясали огоньки.       — Душенька, — протянул он, почти мурлыча. — Всегда рад! Всегда рад!       «Чтоб ты подавился своими душеньками», — едко пронеслось у неё в голове. Нужно отдохнуть. Срочно. Эвелин понадеялась, что офицер принёс что-то занимательное, что сможет разгрузить голову. Так и было. Жан терпеливо ждал за дверью. Когда она вышла, он выпрямился, но Эвелин сразу заметила, как офицер нервно мял пальцами край перчатки. Лицо у него было усталое, а от его формы исходил крепкий запах дыма.       — Если вы можете, — осторожно начал он, глядя куда-то мимо, — не могли бы вы проехать со мной на место происшествия? Прошение господину Вишепу я уже передал.       Подарок. Настоящий, блестящий, упакованный небесами подарок. Лучше этого Кирштейн сейчас не мог сказать вообще ничего. Забрать её отсюда, вытащить измученную душу подальше от анатомических доказательств старческого возбуждения.       — С большим удовольствием! — она закрыла лицо руками и громко выдохнула. — Дайте мне минутку.       Она поднялась в свой кабинет, быстро отсчитывая знакомые ступени.       — Ян, подмени меня сегодня на лекции, — сказала Эвелин, снимая халат и, бросив его на спинку стула. — Я еду на место происшествия с департаментом. Офицер уже ждёт меня в машине.       Фольмер уставился на неё так, будто она только что объявила о конце света. Какие лекции?! Он здесь вообще-то и сам учится. Профессор прошла к своему столу и принялась рыться в ящике, игнорируя панические нотки в восклицаниях ассистента. Она с грохотом шлёпнула перед ним увесистую папку. Бумаги внутри чуть разъехались, и Ян поспешно поймал их ладонью.       — Вот. На нужной странице есть закладка. Ты всё это знаешь, просто расскажи другим.       — Но… — в голосе ассистента дрогнула паника. Его пальцы судорожно теребили угол папки, как будто он боялся, что та вот-вот взорвётся в руках.       — И если Кидэ с первого ряда начнёт возмущаться, разрешаю дать ему подзатыльник. — Эвелин уже натягивала рукава чёрного пальто.       — Профессор, вы издеваетесь? — Ян моргнул, растерянно глядя то на неё, то на папку.Профессор уже собирала свою сумку, не оборачиваясь на лабораторию.       — Иногда... Но не конкретно сейчас, — она остановилась у выхода и театрально подняла руку с указательным пальцем. — Но если это настолько сложная задача, я могу остаться и прочитать лекции по фармакологии, а ты поедешь с офицером Кирштейном осматривать обгоревшие тела... Запах будет лучше, чем в морге, обещаю. Более пикантный и аппе…       — Нет! — перебил её Ян, вскинув руки, чтобы она прекратила красочное описание. — Лекции это... Я справлюсь.       — Вот и отлично, — кивнула Эвелин, мягко прикрывая за собой дверь.       Кирштейн открыл перед ней дверцу машины, и она устроилась на заднем сиденье, положив сумку рядом. Металл лязгнул, салон окутал спёртый, густой, пропитанный гарью воздух. Пальто придётся стирать. Кирштейн даже не заезжал переодеться, чем выдал всю подноготную своего рабочего дня.       Офицер вёл машину молча, лишь раз он бросил короткий взгляд в зеркало на профессора. В уголках его глаз проступали тонкие морщины после бессонных ночей и дежурств.       — Ночь выдалась тяжёлая? — сухо спросила Эвелин, не отрывая взгляда от окна. Во дворах тянулись бельевые верёвки, ветер гонял клочья бумаги на тротуаре. Город жил обычной жизнью, пока не зная, что в одном из его домов люди превратились в уголь.       — Скажем так, не из лёгких, — ответил он. Голос прозвучал ровно, но пальцы сильнее сжали руль. Сколько бы Жан не повидал смертей, привыкнуть к ним не мог.       — Давайте угадаю, полиция считает, что пожар вызвала утечка газа? — Лениво бросила профессор.       — Как вы узнали? — Жан отвлёкся от дороги, а голос стал бодрее. Эта женщина не переставала его удивлять. — Ещё даже ни одной газеты нет.       — Что ещё они могли предположить? — Информация была такой же естественной, как то, что сейчас три часа дня. Больше допытываться не хотелось, она скоро сама всё увидит.       Какое-то время они ехали в комфортной тишине, пока Эвелин не решила прояснить одну деталь. Не самую важную, но отчего-то её задевшую.       — Если вопрос будет неудобным, я прекращу, — неожиданно выдала Бауэр, глядя на Жана через зеркало. Он коротко кивнул, соглашаясь как минимум выслушать. Она аккуратно подобрала слова: — Не могла не заметить выражение лица вашего напарника в первую нашу встречу. Чем же я успела насолить офицеру... Спрингеру?       — Конни, — представил своего лучшего друга Жан.       — Конни, — повторила негромко Бауэр. — Меня не пугает плохое отношение, но я бы хотела знать причину.       — Не берите на свой счёт, профессор. Просто у него не самые приятные воспоминания, связанные с химией. Лично вас он точно ни в чём не винит, просто... два года назад умерла его мать. Врачи сказали, что это всё из-за осложнений, которые появились после газа, превратившего её в титана. Здоровье старушки сильно подорвало. Вот он и…       — Ясно, — отрезала Эвелин и выдержала небольшую паузу. — Если вашему другу станет легче, человек, сделавший тот газ, давно умер. Как и все остальные учёные Марлии.       Вот об этом дерьме и шла речь. Все научные труды рано или поздно превращаются...       — Вы были знакомы? — прервал чужие размышления Жан.       — Не лично, разумеется. Я тогда была ещё зелёным ассистентом в Хизуру, но газеты доходили и до нас. Конечно, мне было интересно, кто до этого додумался.       Кирштейн таких интересов не разделял. И хорошо, что это услышал он, а не Спрингер. Потому что Конни бы точно взорвался от таких откровений и выплеснул всё, что у него накопилось на Бауэр.       Через двадцать минут они миновали центральную часть города. Каменные здания с резными фасадами уступили место узким улицам, где брусчатка переходила в битую плитку, а газовые фонари горели неравномерно. Эвелин заметила тёмные следы на дороге, колёса пожарных машин оставили чёрные разводы на мостовой. Вдали уже виднелась толпа. Воздух стал тяжелее и суше.       Эвелин первой вышла из машины и очень быстро поняла, что она неверно представила ситуацию. Это был не пожар, а настоящий взрыв. Двухэтажный особняк из светлого камня, окружённый ухоженным садом, теперь стоял с выбитыми окнами и проломленной крышей. Огромный угол здания будто срезало невидимой рукой: кирпичи валялись на земле, рядом искорёженные балки, клочья ткани и обломки мебели. Ветки ближайших деревьев почернели от перекинувшегося на них огня и держали обрывки занавесок, как флаги проигравшей в войне страны.       Она поднималась по лестнице медленно, ступень за ступенью, чувствуя, как каждая доска под ногой с треском вздыхает. Эвелин сделала шаг в просторный зал — когда-то приёмную, судя по остаткам лепнины на потолке и фрагментам изящной мебели у стен. Теперь всё это было превращено в нелепый, уродливый натюрморт: чёрные пятна на стенах, трещины, искорёженный металл и осколки стекла. Место, где ещё вчера, возможно, звучал смех и шелест бумаг, теперь стало пепелищем.       То, что осталось от тех, кто был здесь во время взрыва, было разбросано по помещению. Пять обгоревших до костей тел не в самом приглядном виде, даже для трупов. Запах действительно был характерным, она не соврала Фольмеру. Вот уже и видны первые обугленные ступни. Бауэр задержалась на пару секунд, уставившись на них. Повезло. Умерли мгновенно.       У стены, неподалёку от тел, стояли офицеры: Спрингер, который, как выяснилось, её на дух не переносит, пара рядовых полицейских, очевидно, тех, кого не вырвало от увиденного и капитан. Аккерман стоял спиной к выходу и не сделал ни малейшего движения, когда пол скрипнул под ногами Эвелин. Не очень-то приветливо.       Проходя мимо Леви, профессор Бауэр лишь коротко встретилась с ним взглядом и продолжила осматривать помещение. Четыре взрослых обгоревших тела и один поменьше, по росту, не больше десяти лет. За ней шёл Жан Кирштейн.       — Оскар Майер. Тот, что у стола, — он сделал небольшую паузу, дышать здесь было тяжело, — член Совета международных отношений. По предварительным данным, взрыв прогремел глубокой ночью, соседи заметили вспышку и грохот, побежали за пожарными. Дом вспыхнул почти мгновенно. Выживших нет.       Эвелин медленно обходила помещение. После пожара любой дом превращается в набор едких запахов, смешанных между собой. Вдыхать этот отравляющий купаж не было никакого смысла, если департамент надеялся, что она по запаху всё определит, то тут им придётся её простить. Опытный взгляд скользил по обугленным стенам, по почерневшему полу, по стеклу, сплавившемуся в единую мутную массу. Вонь дыма и жжёной ткани пронзала ноздри, горло саднило, но профессор будто не замечала.       Взгляд Бауэр задержался на теле у выбитого проёма. При таком взрыве, что разрушил половину верхнего угла, должно было быть больше разорванных тел, а этот в относительно собранном состоянии. Странно. Успел пригнуться? Знал? Эвелин присела рядом с трупом, подобрав полы пальто, но интересовало её не тело.       Геометрия.       Бауэр прикинула рост и выпрямилась, переминаясь с ноги на ногу и приседая, беспардонно перешагивала обгоревшие останки. Она искала воображаемую прямую через своё тело и окно, точные размеры которого сейчас было трудно установить. Но вот между ней и зданием на другом конце улицы нарисовалась идеальная линия. Дело за малым — протянуть её дальше.       — Если и было покушение на жизнь Майера, — пробормотал Кирштейн, не отрывая платок от лица, — неужели нужно было убивать всех в доме?       Эвелин развернулась и с интересом рассматривала раскрошившиеся чёрные доски на полу. Да, теперь картинка собиралась. Не полностью, но достаточно, чтобы у Бауэр успел вспыхнуть интерес. Она неуместно улыбнулась, когда взгляд нашёл небольшое отверстие в полу и присела рядом с ним, ковыряя пол указательным пальцем.       Кирштейн шагнул ближе и, глядя на абсурдную улыбку, старался говорить спокойнее:       — Профессор, может, у вас есть мысли? Соображения о причине взрыва?       Она молчала, словно вовсе не слышала, всем своим видом давая понять окружающим, что рассматривать обугленные доски намного интересней. Стоп.       «Где-где тело Майера?» — Эвелин повернула голову в сторону стола и свела брови вместе. Дело становилось интересней с каждой секундой.       — Профессор! — раздражённо сорвалось у Жана. Тогда Эвелин вынырнула из собственных размышлений и подняла на него глаза.       — Вы уже вызвали врача?       — А зачем? От тел почти ничего не осталось. Что врач тут скажет? — хрипло ответил Спрингер.       Наступила тишина. Леви приподнял брови, но не вмешивался, следил, как профессор составляет компанию поджаренному трупу и наслаждается процессом. Занятное зрелище. Она явно уже что-то заметила. И Леви очень надеялся, что то же самое, что и он.       — Капитан, — спокойно сказала Эвелин, не поворачиваясь. — Будьте добры, пошлите за моим однофамильцем.       Леви коротко кивнул вахмистру у входа. Тот понял без слов и вышел. Чистой рукой Эвелин полезла во внутренний карман пальто и выудив оттуда небольшой блокнот, вырвала белую страницу. Листок она свернула несколько раз и протиснула его в щель между досками.       — Так что вы скажете? Это была утечка газа? — не выдержал Конни.       — Баллоны с газом обычно хранят на первом этаже или в подвале, а как мы видели, первый этаж почти цел, — она поднялась и развернулась в сторону лестницы, предлагая окружающим обратить внимание на то, что все увидели, но никто не потрудился запомнить.       Но всё это было не важно. Не были важны ни время, ни причины взрыва, ни сопутствующие жертвы. Важен был только персонаж у окна — факт, выходящий за пределы нарисованной картины.       — Тогда что?       — Винтовка, офицер Спрингер.       Все обернулись на неё почти одновременно, как будто профессор Бауэр только что позволила себе нечто возмутительное, вроде плевка в святую воду.       — Что за бред? — недостаточно тихо проворчал Конни. Загадок ему и на службе хватало. С приездом профессора, он надеялся их число сократить, а не увеличить. — Это было на обугленной доске написано? Нам нужны факты!       «Терпение...» — она обвела всех взглядом и уставилась на Конни.       — Какая разница, почему произошёл взрыв, если единственная настоящая жертва здесь — вот этот, — она указала на тело рядом. — Осмотр врача докажет, что его убил выстрел. Пулю вы найдёте под досками, а может и вообще на первом этаже. Всё остальное — чтобы скрыть цель.       — Кто это? — коротко спросил Леви у дежурного офицера и подошёл ближе.       — Дворецкий, капитан. Опознали как дворецкого.       Эвелин скривила губы и щёлкнула языком. Теперь задачка сложилась. «Очень легко обкрадывать того, кто ворует сам. Газетчики будут в восторге.»       — Запускал руки в дела советника… неудивительно, что так закончил, — прокомментировала она вслух, принимая протянутый платок. Вытерла пальцы от сажи и сунула белоснежный хлопок в карман.       Все уставились в пол, откуда торчала бумажная подсказка. Леви лишь тихо хмыкнул и слегка улыбнулся, именно этого он и ждал, что хоть кто-то сможет прийти к похожим выводам и подтвердить его догадку, пусть и не совсем стандартным способом. Но и этого оказалось более чем достаточно. Подозрения в работе советника были неоднозначными, особенно после того, как Арлерт заверял капитана в честности своего приятеля. А теперь смерть всей семьи и, что странно, персонала — расставила всё на свои места.       Из обгоревшего дома Эвелин вышла первой, за ней шли Жан и Конни.       — Может, это случайность? — выдал Конни, собирая все возможные попытки опровергнуть предположения Бауэр, пока они шли до экипажа. — Вы уверены?       Жан, шедший чуть сбоку, сохранял спокойствие и даже не пытался вставить слово.       Прошло около получаса. Офицеры уже начинали перешёптываться, кидая на выскочку из академии недовольные взгляды, как вдруг по улице со скрипом вывернула машина с гербом полиции. Колёса заскрежетали по асфальту, и все обернулись. Из неё вышла Мариса Бауэр в плаще до колен и холщовой сумкой, отяжелённой инструментами. Она подошла к группе офицеров, стоявших рядом с младшей сестрой.       Эвелин встретила её едва заметным кивком, в который вкладывались и приветствия, и благодарность за то, что приехала, и просьба не тянуть время.       — Осмотри тело у окна.       — Только одно? — сестра оглядела обугленный особняк, в котором ожидала найти куда больше жертв, и едва заметно приподняла брови.       — Остальные не интересны, — сухо добавила Эвелин. Что сразу же вызвало негодование у полицейских: давно ли эта дамочка здесь распоряжается?!       Мариса ничего не ответила. В сопровождении двух офицеров и всё ещё недоумевающего Конни она поднялась по скрипучим остаткам лестницы на второй этаж. Доктор разложила сумку, достала несколько металлических инструментов и стеклянные пробирки. Она работала методично и молча. Пальцы двигались отточенно, словно в учебнике по анатомии. Она не переворачивала останки, не нарушала позы, каждое движение было подчинено главной задаче: сохранить максимум деталей.       Конни стоял рядом бледный, прижимал руки к груди и старался ничего здесь не трогать. Когда она наконец закончила и сложила инструменты обратно в сумку, офицеры облегчённо выдохнули тому, что могут выйти из этого вонючего помещения.       Во дворе всё так же ждала компания. Леви стоял, облокотившись на машину, руки скрестил на груди. Эвелин сидела на переднем сиденье, оставив дверь открытой и спустив ноги на землю, она рассеянно смотрела в сторону. Жан переминался с ноги на ногу напротив.       Мариса подошла ближе:       — Причина смерти — пулевое ранение, в груди есть выходное отверстие. Остальные тела пострадали только от взрыва.       — Вот и славно, — спокойно, будто речь шла о погоде, заметила Эвелин и шлёпнула руками по бёдрам. — Значит, по домам?       Слова прозвучали так буднично, что тишина после них сделалась некомфортной. Только Мариса отреагировала и в её голосе заплясало нескрываемое раздражение:       — И ради этого ты выдернула меня из госпиталя? В жизни не поверю, что ты не сделала бы это заключение сама.       Отвлечь её от подготовки к операции, перенести совещание, прервать всю работу с больными, было гораздо легче, чем опуститься до разговора с полицией... Нельзя было поумерить свой характер и постараться объяснить господам свои заключения... Конечно нет! Мариса прикрыла глаза и размеренно втягивала воздух.       — У тебя доброе лицо, — Эвелин пожала плечом и отвернулась в сторону. — Офицеры тебе верят.       Нет, успокаивать накатывающее недовольство она не планировала. Так же как и идти на вышеперечисленные уступки.       — Перестань считать всех вокруг идиотами, и, возможно, к тебе тоже начнут прислушиваться, — Мариса не открывала глаз, сжала губы в тонкую линию и говорила сквозь зубы. Как эта дурёха иногда выводит её из себя, кто бы знал!       — Ты предлагаешь мне лицемерить, — возразила Эвелин спокойно, без тени эмоций.       — Я предлагаю тебе уважать других, — резко ответила сестра. — Разница тонкая, но, поверь, она есть.       Жан и Конни переглянулись, не веря, что подобный разговор может происходить вслух. Полицейские тоже стояли растерянные: они привыкли к формальностям, к сухим рапортам, но никак не к тому, чтобы их умственные способности обсуждали в открытую. Тем более, женщины в гражданском.       — Да если им сказать, что все умерли от наводнения, они так и подпишут протокол.       — И ты сама этим пользуешься! — ответила Мариса, её голос быстро стал повышаться. — Строишь из себя всезнайку и при этом прекрасно понимаешь: они не могут спорить, потому что по службе вынуждены подчиняться. Но рано или поздно твоя манера обернётся против тебя.       Офицеры, услышав это, переминались с ноги на ногу, словно хотели возразить, но не находили слов, особенно в присутствии капитана Леви, который сам отдал распоряжение привезти академика.       — Ты забываешь, что иногда люди нуждаются в доверии. Без него твои выводы ничего не стоят, — Мариса положила пальцы на переносицу. Голос старшей сестры стал более спокойным и походил на мантру. — Терпение, Эвелин, это необходимая добродетель, — в сотый раз повторила Мари, с сожалением понимая, что её собственное уже никуда не годится.       — Истина существует независимо от того, верят в неё или нет, — парировала Эвелин. — Никому нет дела до доверия. И тем более до добродетели.       Спор становился всё более острым.       — Честно говоря, наблюдать за ними интереснее, чем за самим расследованием, — Жан хмыкнул, ударяя локтем Конни.       Эвелин проигнорировала его реплику, а может и вообще не заметила. Но Мариса как всегда начала сдавать позиции первой.       — Хоть бы при мёртвых постеснялась, вытирать ноги о мораль, — сестра перешла на шёпот и угрожающе указывала на Эви пальцем.       — Думаешь, тому ребёнку, — Эвелин кивнула в сторону дома, — было дело...       — Хватит, — наконец перебранку прервал голос Леви. Он оттолкнулся от машины, распрямился и посмотрел на обеих сестёр так, что обе замолчали. — Садитесь. Я отвезу вас, куда нужно. — Он обернулся на Кирштейна и Спрингера: — Остальные в департамент. Отчёты себя сами не напишут.       Взгляд капитана то и дело скользил по зеркалу заднего вида: да, теперь эти две женщины были гораздо больше похожи на сестёр. Ещё пару дней назад он отрицал эту мысль, но сегодняшняя перебранка и их обиженное молчание вышивали родственные связи прямо из воздуха. Мысли сами собой потянули его к прошлому. Саша и Конни, сколько он себя помнил, сцеплялись из-за всего подряд и их перепалки были постоянным фоном. Кажется, сколько бы ни был уважаем и зрел человек, его отношения с семьёй — это всегда комедийное зрелище.       Машина остановилась у обочины, где до госпиталя было рукой подать. Мариса потянулась к дверце, открыла её, и только после этого повернулась к Леви.       — Спасибо, господин Аккерман, — голос Марисы разрезал тишину неожиданно мягко. Она хотела было добавить что-то ещё, взгляд на секунду скользнул к Эвелин. Но та сидела отрешённо, оперевшись виском на стекло. «Сейчас лучше оставить», — подумала Мариса и, не без глубокого вздоха, вышла из машины.       С минуту никто не говорил. Леви проводил взглядом доктора и изучающе посмотрел на оставшуюся Бауэр. Сидит, как будто его здесь вовсе нет. Постучав пальцами по рулевому колесу, он включил передачу и развернул машину в сторону, противоположную академическому кварталу.