Крылья над Севером

      Хрустящий лесной настил поднимал над ботинками чёрные частицы листвы. Как только шаги отдалялись, они медленно и церемонно опускались обратно. Обугленные беспокровные стволы тянулись толстыми столбами вверх. Лес гигантских деревьев медленно остывал после отступившего огня, выдыхая холодный тяжёлый воздух. Озноб пробирался снизу, сквозь подошвы, поднимался по ногам, цеплялся за колени и позвоночник, расходился мелкой россыпью гусиной кожи по рукам.       За неплотной кромкой мёртвого леса разлеглась зеленеющая поляна, которую вот-вот должен застелить рассветный час. Трава, лежащая ровной, расправленной простынёй, сменила неровные остывшие угли под ногами, приветливо принимая своего гостя. Здесь можно отдохнуть. Пожалуй, на этой мягкой поляне можно даже умереть, если бы у человека была возможность выбирать. Морозный воздух пожога тянулся позади и шёл след в след за ним.       Рассвет подбирался медленно и осторожно, отгоняя с луговой кровати туманный настил. Яркий, слепящий свет, пробивающийся сквозь лобовое стекло, выжигал последние иллюзии отдыха. Леви сощурился, машинально потянулся прикрыть лицо правой рукой, но свет быстро нашёл лазейку. В салоне автомобиля, несмотря на тщательную уборку, оставался едва заметный шлейф горелого дерева, который Леви принёс на себе из дома Оскара Майера, а на стёклах причудливым узором разошёлся за ночь замёрзший конденсат.       Наручные часы показывали семь утра. В теле все суставы скрипели от того, что ночь он провёл в сидячей позе, мышцы спины затекли, шея ныла. Прекрасный выбор спального места перед важной вылазкой, что тут сказать. Будь ему семнадцать, а не тридцать семь, тело бы ещё простило такие выходки, но сейчас это была убийственная ошибка.       Он выбрался из автомобиля, сжимая озябшие пальцы и медленно разгоняя в них кровь. Благо, нога после укола ощущалась вполне сносно. Схвати его очередной приступ острой боли во время работы — и от Спрингера будет не отделаться. Очень быстро информация перейдёт в уши Брауна, а от него... Леви посмотрел на два соседних окна и невольно поёжился. Поднялся на один лестничный пролёт и захлопнул за собой дверь с расходящимся дрожанием бетонного полотна, чем разбудил Грайса, спящего через стену.       Он скинул форменный пиджак на спинку стула и, не задерживаясь, прошёл в ванную. Холодная вода резко ударила в грудь, скатилась по торсу и ногам, пробираясь под кожу острым покалыванием. Через пару минут тело отозвалось знакомым ощущением собранности, будто его встряхнули и снова поставили на место в строю. Долго задерживаться он себе не позволил. Выключив кран, Леви взял полотенце и растирал кожу до красных следов, выгоняя остатки холода и неподвижности, после чего, прихрамывая, выбрался из под душа.       У зеркала он задержался. Провёл ладонью по стеклу, стирая влагу, и на мгновение застыл, глядя на отражение. Правый глаз давно утратил живость, а шрам, пересекающий лицо и уходящий через губы к подбородку, делал выражение жёстким, если не сказать пугающим. Взгляд скользнул ниже, к руке, сжатой на краю умывальника: там, где когда-то были пальцы, остались обожжённые обрубки. Ниже — торс, испещрённый сетью белёсых рубцов, расползшихся по коже, как старая паутина.       — Хоть сейчас под венец… — буркнул он отражению.       Никогда не было привычки придавать этому значение. Тело не предназначалось для того, чтобы нравиться, и не требовало примирения. Оно либо справлялось со своей задачей, либо нет. Пока оно держалось, двигалось и подчинялось — большего от него не требовалось. А заставить его работать Леви умел.       Он вышел из ванной, тяжело опираясь на трость, и направился в спальню. До операции оставалось меньше часа, и на возню с коляской времени не было. Если бы только вчера он не наслушался жизнеутверждающих историй и не уснул в машине... Мысли липли, цеплялись, мешали собраться. Выдернуть бы их из головы, как сорняк, так ведь они опять прорастут.       Оделся по-простому: чёрная рубашка и простая куртка без знаков отличия, прячущая под своими полами оружие куда лучше приталенной формы. На завтрак время ещё оставалось. На скорую руку был собран бутерброд и также быстро съеден. Без изысков, зато питательно. А вот с чаем Леви торопиться не стал. Достал заветную банку с ромашкой, аккуратно насыпал, дал настояться как следует. Сегодня этот, успокаивающий его нервы, напиток был просто необходим.       Дорога к дому профессора Бауэр не заняла много времени, жили они не так далеко, и город в ранний субботний час был спокоен. Никто не мельтешил перед капотом, не требовалось никого объезжать и пропускать. Все жители наслаждались затянувшимся сном выходного дня.       Когда Леви свернул на нужную улицу и притормозил у знакомого дома, спокойствие сменилось лёгким, почти досадливым тупиком: он не имел ни малейшего понятия, какая из квартир принадлежит Бауэр. Все окна выглядели одинаково безразлично. Леви заглушил мотор и остался сидеть во дворе, откинувшись в кресле так, будто ему совершенно некуда спешить, и никаких дел здесь нет. Пару минут. Не больше. На крайний случай, подаст сигнал и вместе с академиком разбудит добрую половину дома. Мысль его не смущала. Нужно было сказать ей, чтобы сама пришла к департаменту, и проблем бы не было. Зачем он пообещал забрать её?       Благо, ждать долго не пришлось, дверь скрипнула, и Эвелин вышла на улицу, когда стрелка часов показала ровно восемь. Вместо привычного чёрного пальто — кожаная куртка, похожая больше на мужскую, тёмные брюки с ремнём, заправленные в высокие ботинки, и белая рубашка. На грани допустимого для промозглого утра. Волосы собраны в низкий хвост, на плече кожаная сумка, которая всегда была при ней. Если с Марисой вопросов о её содержимом бы не возникло, то что с собой таскает профессор оставалось на волю фантазии.       Она могла бы кивнуть. Или бросить короткое «утро». Но Эвелин просто подошла к машине, открыла дверь и села на переднее пассажирское, будто всё это было оговорено заранее. Ну и прекрасно, у капитана тоже нет желания тратиться на болтовню по утрам, особенно дерьмовым. Мотор зашевелил поршни и дал машине задний ход. Леви бросил на профессора короткий взгляд: похоже, бессонница была не только его привилегией.       Когда показался первый корпус департамента, и автомобиль притормозил на перекрёстке, задние двери распахнулись почти одновременно. В салон с грохотом и холодным воздухом ввалились Жан и Конни. Сняв с плеч военные винтовки и небольшие сумки, предположительно с оружием и патронами, они разместились на широком сиденье.       — Соберитесь, — бросил Леви, не отрывая взгляда от дороги.       — Всегда собраны, капитан, — ухмыльнулся Жан, но моментально сбавил тон, поймав отражение Аккермана в зеркале. Прикусить бы себе язык, пока капитан его не отрезал.       Дальше ехали почти молча: колёса глотали километры, пока салон впитывал напряжение, разбавленное негромкими разговорами с заднего сиденья. За очередную бытовую ерунду их обоих стоило бы выгрузить и отправить пешком. Леви даже знал человека, который может составить им компанию. Ха! Профессор была бы идеальным наказанием для ребят. Трепала бы нервы и доводила рослых здоровых мужиков до слёз. Довольно странно, что сейчас она решила играть в молчанку, но если будет продолжать в таком духе, то день пройдёт весьма неплохо. Неужели его просьба так хорошо сработала? С неожиданной подачи памяти он машинально повернулся вправо, но встретил лишь затылок.        Путь продолжал тянуться и вилять из стороны в сторону. Водитель пару раз недовольно цокнул языком, когда колёса попадали в очередную выбоину и отдавались резким ударом в ноги. Приличное состояние дорог перестало баловать их уже через полчаса, терпимое — через час. Город медленно расползался на заброшенные промзоны, отделённые от жилой части небольшой лесополосой. Эвелин всю дорогу сидела, повернувшись к окну. Позволяла себе время от времени зевнуть, прикрываясь тыльной стороной руки, и поглядывала на водителя через тусклое отражение в стекле.       До первой точки добрались без малого за два часа, как и было запланировано. Машина остановилась, двери открылись и внутрь сразу же вошёл запах мокрой земли и зелени, тёплый, живой, такой знакомый, что каждый узнал его без слов. После дыма, камня и гари города он был кощунственно приятным. Спрингер и Кирштейн вышли первыми и без слов разошлись в разные стороны, поправив ремни со служебным оружием. План перемещений был тщательно спланирован. Леви задержался на секунду, оценивая местность из открытой двери: складов здесь было десятки, разной степени запущенности. К одному из них как раз направилась Эвелин.       — Бауэр, останетесь со мной, — остановил Леви бодро зашагавшую от машины женщину. — Вы гражданское лицо, и я за вас отвечаю. Объедем район по внешнему кругу и осмотримся.       «Ну конечно! Мы же не хотим, чтобы работа шла быстрее!» — мысленно ответила Бауэр. И какой тогда от неё толк, если она будет сидеть в машине? Если они хотели, чтобы она была на подхвате и в случае чего оказала помощь, то им нужно было выбрать другую Бауэр. Вслух она, конечно, свои тирады не сказала, хотя очень хотелось. Конни и Жан уже растворились между зданиями, и спорить стало попросту бессмысленно. Она молча села в машину, захлопнула дверь и вернулась к захватывающему созерцанию местности. Аккерман не баловал её другими комментариями, он вообще был удивительно талантлив в игнорировании чужого недовольства.       Минуты тянулись. Леви вёл автомобиль, слегка откинувшись, а Эвелин, повернувшись к окну, наблюдала, как ветер таскает по улицам редкий мусор и пыль. Весело, ничего не скажешь. Как же она не догадалась взять с собой хотя бы маленькую книжонку. Память начала перебирать содержимое сумки, в надежде хоть на какое-то развлечение, и наткнулась на инородную деталь. Рука нырнула внутрь, нащупывая знакомый мягкий край. От белого хлопка теперь пахло розовым мылом, но другой возможности выбелиться у него не было, да оно вроде и неплохо. Не станет же капитан к этому цепляться… Эвелин, не поворачивая головы, протянула тонкую ткань в сторону водителя.       Леви бросил короткий взгляд и прикинул, что его вещи кочуют по карманам Бауэр чаще, чем по его собственным. Есть ли хоть малейший смысл его забирать? Если это ограничит их взаимодействие, то лучше не стоит.       — Оставьте, — сказал он сухо. — Как я понял, у вас никогда не бывает при себе платка.       Купит себе новый. Ничего страшного.       — Почему вы не вернулись на Парадиз? — неожиданно выдала Бауэр после недолгой паузы. Капитан едва заметно повернул голову, смиряя её строгим взглядом. — Домой, — добавила ненужное пояснение.              Редкий талант у этой особы наступать туда, где болит. Как кошка, которая чувствует повышение температуры и ложится на воспалённое место. Исключительно чтобы погреть свои кости.       — Не сказать, что нас там ждут, — ответил после короткой паузы.       Было бы довольно честно рассказать чуть больше, учитывая то, что он теперь прознал о ней. Можно было бы сказать, что для своего народа они предатели, убийцы героя и враги их мирной жизни. Что пришлось забирать людей, вырывать семьи с корнем, перевозить их через море, пообещав безопасность, в которую сами до конца не верили. Но он не стал. Пусть за ним останется это маленькое преимущество. Да и какой смысл превращать дорогу в исповедь?       — Если вы беспокоитесь, что меня тяготит отсутствие беседы, то не стоит, — его реплика поставила жирную точку в разговоре. Теперь оба сосредоточенно наслаждались, как неровная дорога отзывается в позвоночниках.       В молчании они объехали район. Машина ползла между низкими складскими корпусами и полуразрушенными ангарами, вздрагивая на кочках и упрямо ныряя в старые колеи. Местами попадались следы недавнего присутствия: потухший костёр, смятая жестяная банка, сорванный замок, но ничего, что тянуло бы на подпольную лабораторию или склад, достойный внимания. Эвелин сперва честно пыталась искать закономерности: аккуратный подъезд, подозрительно целые крыши, странные вентиляционные выходы. Но довольно быстро всё это начало сливаться в монотонный серый шум.       Вернувшись в исходную точку, они забрали Жана и Конни там же, где высадили. Оба стояли у обочины, лениво подпирая облупленную стену разрушенного дома. По их лицам было ясно всё без слов. Никаких находок. Никаких следов.        Машина прибавила ходу, направляясь через редкий молодой бор в следующий сектор. Леви вёл уверенно, без пауз и сверок. Этот маршрут давно отпечатался у него под коркой. Жан всё же от желания проверить маршрут вытащил схему района, но, поймав короткий взгляд капитана, тут же убрал её обратно.       Здания вокруг становились ниже и шире. Ангары, складские коробки, полуразобранные заводские корпуса. Окна выбитые или небрежно заколоченные, крыши местами проваленные. Место выглядело слишком пустым и слишком открытым, чтобы здесь кто-то стал налаживать производство. Ни укрытий, ни жилых кварталов поблизости. Неудобно. Нелогично. Именно на это Аккерман и сделал ставку.       Машина остановилась. Кирштейн потянулся к дверце, уже собираясь выйти и пройтись пешком, но Эвелин резко выпрямилась на сиденье, будто что-то кольнуло её нерв.       — Здесь, — сказала она коротко, не поднимаясь, и повернулась к Аккерману. Природе неизвестно каким чудом, но если их обсуждения касались важного дела — он не спорил и не ставил её выводы под сомнение, а она не пыталась чиркать спичкой у фитиля его терпения. Главное — не отходить от рабочего разговора, иначе всё встанет на круги своя, и они вцепятся в глотки.       Капитан лишь коротко кивнул и жестом велел Жану и Конни остаться в машине.       — Вы это по вони поняли? — удивился Конни, будучи и сам весьма чувствительным к запахам, но не способным установить их происхождение. — Душок как из нашей казармы в сто четвёртом.       — Это сера, — спокойно объяснила Эвелин, — и… — она втянула воздух сильнее, пытаясь разобрать его на составные части, — что-то ещё… Пока не могу разобрать. Слабо доходит.       — Попробуем подъехать ближе, чтобы зря не бегать, — заключил Леви и направил машину дальше.       Чуть погодя они действовали по прежней схеме: Кирштейн и Спрингер накладывали петли внутри района, Аккерман и Бауэр — круги снаружи. Жан с Конни двигались быстро и почти бесшумно. Отточенная годами слаженная работа давала свои плоды. Они смотрели на мелочи, на которые обычный человек не глядит, пока они не начинают пахнуть бедой: свежие следы на рыхлой земле у задних входов, примятые сорняки у заборов.       Старый ангар стоял чуть в стороне, невысокий, с полукруглой крышей, потемневшей от времени и копоти. В стенах — вентиляционные винты, как слепые глаза, и это само по себе было плохим знаком. Конни задержался у угла, прижимаясь к холодному металлу, когда в одном из окон на секунду дрогнула темнота. Силуэт промелькнул и исчез, будто его и не было. Можно было бы списать всё на простое «показалось», но Жан и Конни не были из тех, кто кормит себя такими удобными объяснениями.       — Я подожду здесь, — сказал Спрингер тихо, не оборачиваясь. — Перехвати капитана.       По прошествии получаса с того момента, как они разошлись на поиски, Жан бежал навстречу автомобилю.       — Капитан! Есть один! Нужно проверить… — он с трудом приводил дыхание в норму, быстро запрыгнул в машину и указывал путь к ангару.       Они сбросили скорость у ряда приземистых зданий и притормозили у нужной точки. У ангара уже ждал Спрингер. Он стоял у стены, сливаясь с ней, словно был частью этого места, и только короткий кивок выдал его присутствие. Эвелин скользнула по нему взглядом и машинально отметила про себя: «Неплохо работают». Их слаженности, действительно, можно было только позавидовать.       Все вышли из машины и уставились на старое здание с ржавой железной крышей. В стенах было множество вентиляционных отверстий: вытяжка для химии — первая необходимость. Глядишь, нашли, что нужно… Мужчины без слов направились вперёд. Эвелин последовала за ними, когда капитан вдруг резко развернулся, услышав за своей спиной тихие шаги.       — Нет. Ждёте здесь, — отрезал он. Слова ударили неожиданно резко. — Вы…       — Гражданское лицо, — перебила его Эвелин, закатив глаза. — На кой чёрт вы меня взяли? Чтобы я ваш транспорт караулила? — Она демонстративно закинула сумку обратно в салон и облокотилась о дверцу, выпрямив ноги и скрестив руки на груди.       — Мы только проверим территорию на безопасность, — примирительно вмешался Жан. — Потом вы зайдёте.       Эвелин махнула рукой, даже не взглянув на него, говоря ленивым жестом «идите уже». Леви коротко кивнул офицерам, и группа двинулась к ангару, оставив профессора у машины — недовольную и уверенную, что терпение у неё кончится быстрее, чем их проверка.       С тех пор как мужчины скрылись за воротами, прошло не больше пяти минут. По всем меркам — ерунда. Но Эвелин ощущала его иначе: время здесь расползалось, тянулось пресным тестом. Секунда распухала до минуты, минута до чего-то неопределённого и тяжёлого. Машина стояла в полутени, металл кузова быстро остывал, а ветер бесцеремонно хозяйничал вокруг: трепал перекошенные листы железа, заставлял ворота скрипеть и срывал с крыш ослабшие клёпки.       Она закрыла глаза всего на миг и глубоко вдохнула. Воздух принёс тяжёлую смесь: серу, пыль, старое железо и что-то ещё. Органическое. Она нахмурилась. Это не было резким запахом, наоборот, едва уловимая деталь, скользнувшая по обонянию приятным, ласковым касанием. Эвелин открыла глаза и медленно выпрямилась, отходя от машины на шаг, уже зная, что назад в состояние равнодушного ожидания она не вернётся.       По коже на затылке прошла холодная волна. Волоски встали дыбом. Мозг наконец выудил из закромов памяти нужную формулу. Бауэр бросила быстрый взгляд на ворота, туда, где исчезли фигуры офицеров. Вес тела сам собой сместился на носки, а мышцы ног постепенно напрягались, превращаясь в натянутые тросы. В голове стремительно складывалось одно-единственное действие: убегать.

──── · ❆ · ────

      Остатки станков на первом этаже стояли, как надгробия давно умершей эпохи. Тяжёлые корпуса, обугленные по кромкам, покрытые плотным слоем серой пыли. Из потолка тянулись ржавые трубы, кое-где надломленные; с них лениво капала вода, оставляя на полу тёмные влажные пятна, похожие на следы разложения. Воздух был холодным, стоячим, с металлическим привкусом, и каждый шаг отдавался гулким эхом, с потрохами выдавая чужое присутствие.       Леви двигался первым, медленно, выверяя каждый метр. Он слышал Конни за спиной. Тот шёл с винтовкой наготове, почти на цыпочках, но всё равно скрип подошв по усыпанной мусором плитке резал слух. Где-то позади, замыкая строй, держался Жан, методично проверяя углы, тёмные проёмы и окна.       Лестница на второй этаж была узкой и неровной, будто её собирали наспех. Металл ступеней тихо поскрипывал, прогибаясь под каждым шагом. Перила покрывал толстый слой пыли и грязи, и Леви инстинктивно убрал руку, решив не доверять этой конструкции. Именно там Конни первым уловил запах. Он сбился с шага и негромко выдохнул, словно сам не до конца верил своим ощущениям.       — Здесь… пахнет чем-то… сладким?       Слишком странным был этот запах для заброшенного ангара. Леви задержал дыхание. Он тоже чувствовал его, но смутно и слабо. Сначала списал на старые трубы, на остатки химикатов, на мусор, который годами пропитывал стены. В таких местах пахнет чем угодно, но чаще всего неприятным. Этот запах был другим. Не гнилым. Не кислым. Он лип к нёбу, тянулся за вдохом, цеплялся за горло. Чем дальше они продвигались по коридору второго этажа, тем плотнее становился воздух. Сладость перестала быть фоном и начала навязываться, словно кто-то медленно увеличивал концентрацию, выкручивая вентиль подачи. Она щекотала слизистую, вызывала сухой кашель и заставляла прикрывать рот рукавом.       Впереди показалась приоткрытая дверь. Леви замедлился, поднял руку, подавая знак остановиться, и осторожно толкнул дверь плечом, стараясь заглянуть внутрь, не подставляясь целиком. В этот момент запах ударил по-настоящему — вкус сорвался в приторно-едкий, жгучий клубок, обжигающий нос и горло.       — Назад! — выкрикнул он резко, уже разворачиваясь, но конец слова утонул в оглушающем хлопке.       Безогненный взрыв прошёлся по второму этажу глухой, плотной волной. Стены дрогнули, потолок немного осел, и мир на мгновение потерял форму. Леви отбросило в сторону, ударив о что-то твёрдое. Боль прошила плечо и затылок, но это было вторично. Лёгкие. Вот где вспыхнул ад. Они горели, царапались изнутри, судорожно требовали воздуха, но каждый вдох приносил новую порцию яда. Белая пыль взметнулась в воздух, мгновенно застилая глаза, слипаясь на ресницах, коже, одежде. Кровь стучала в висках так громко, что заглушала собственные мысли. Тело казалось налитым свинцом: каждая попытка пошевелиться отзывалась резкой, колющей атакой.       Звуки слились в единый хаотичный гул: треск, скрежет, падение металла, глухие удары по полу. Где-то рядом что-то тяжёлое рухнуло, заставив пол вздрогнуть. Сквозь мутную пелену Леви на секунду различил движение: незнакомая мужская фигура выскочила из окна наружу, исчезая в дневном свете. Картинка происходящего лопнула, как лопается перегоревшая лампочка, погружая всю комнату в кромешную тьму. Пол ушёл из-под тела, звуки расползлись, потеряв форму и последнее, что пробилось сквозь гул в голове, было имя.

──── · ❆ · ────

      Сначала донёсся резкий и короткий крик Аккермана.       Тело моментально включилось: она рванула к зданию, не успев ни испугаться, ни усомниться, когда внутри что-то негромко взорвалось. Запах удушающий, знакомый, сладко-железный. Она споткнулась на входе, резко остановилась и коротко выругалась про себя. Параксион. Белый дым вываливался из распахнутых ворот, не поднимаясь вверх, а стелясь по земле, цепляясь за бетон, ржавые металлические конструкции и ноги Эвелин. Пальцы схватили край рубашки и рывком сорвали приличный кусок ткани, на ходу повязывая его на лицо, закрывая нос и рот — жалкая пародия на спасение, но хоть что-то. Эвелин влетела внутрь, прижимая повязку ладонью, судорожно огляделась, выхватывая взглядом пространство. Пусто.       Она резко повернула голову, осматривая уже обкумаренным взглядом лестницу, с которой спускались самые густые клубы тумана. Первую ступень она перепрыгнула, третью тоже. На пятой нога скользнула, Бауэр ухватилась за перила и тут же отдёрнула руку — грязные, мерзкие. Думать некогда. Уложив руки на ступени, она поднималась почти ползком. Если эти болваны не выйдут на свежий воздух за пару минут, все трое здесь и останутся, а может, и четверо. Отдать свою жизнь, как что-то второстепенное, чем можно легко расплатиться и никого в итоге не спасти. Было бы забавно...       На втором этаже офицеры поднимались с пола тяжело и неловко, как поломанные куклы. Конни оказался чуть поодаль, у стены. Он согнулся лёжа на полу, кашель рвал грудь сухими, болезненными толчками. Он жадно раскрывал рот, втягивая то, что здесь уже нельзя было назвать воздухом, и каждый такой вдох только усугублял пытку. Лицо стремительно теряло цвет, уходя в грязно-серый оттенок, глаза слезились, не фокусируясь ни на чём конкретном. Пальцы судорожно впивались в собственное горло, царапали кожу.       У лестницы Жан уже сорвался с места.       — Капитан!       Эвелин догнала его прежде, чем тот успел сделать ещё шаг и угробить себя окончательно. Находясь на лестнице, на уровне его коленей, схватила Кирштейна за ногу и, резко потянув назад, опрокинула его на пол. Уж неизвестно, разбил ли офицер себе лицо от такого неожиданного рывка или нет, да и неважно это было сейчас.       — Отставить! — её голос буквально рычал. — Бери Спрингера и выметайтесь нахрен!       Жан замер, вылупившись на человека, которого он сейчас в упор не узнавал, то ли от шока, то ли от уже расходившегося по крови токсина. Но слова были точно у капитана и Кирштейн на инстинктах ринулся к Спрингеру, который не мог подняться самостоятельно.       Не без боли задержав дыхание, Бауэр забежала в эпицентр. Там, в полуметре от порога, лежал Аккерман. Тело было неловко завалено на бок, одна нога подогнута, трость валялась в стороне, из головы расходилась кровь. Без сознания. Она нырнула в дым, считая про себя секунды.       Раз — рывок и тупое, распирающее давление под левым ребром. Два — хват за плечо. Три — попытка взвалить на спину. Она стиснула зубы, заставляя тело работать дальше. Тяжёлый. Воздуха от таких нагрузок не хватало сильнее, чем под водой. Она сделала вдох. Голова начала плыть. Эвелин перехватила тело капитана поудобнее, ломаясь под весом, и зашагала назад, сантиметр за сантиметром, принимая тяжесть как должное.       На улице Конни уже сползал по крылу машины на землю, кашляя и оставляя на кузове грязный след от своего плеча. Перед глазами расползался и двоился треклятый ангар. Каждый вдох резал тело, словно внутри вместо лёгких была наждачная бумага. Два Кирштейна синхронно подошли ближе и склонились к нему, что-то говорили, но речь состояла из приглушенных невнятных звуков, сливающихся с добротным звоном в ушах. Все ощущения кроме порезов, распространяющихся от груди до кончиков пальцев, притупляли действительность. Он встряхнул головой, но сделал только хуже: горизонт свернулся в спираль, а его друзья отдалялись в закрученный центр.       Жан, получивший меньше всего повреждений, сделал несколько спасительных глотков кислорода. Упёрся ладонями в колени и заставил себя втягивать уличный воздух. Раз. Два. Три. Не тратя больше ни секунды на раздумья, развернулся обратно к двери. Если сейчас не вернётся — может быть поздно. Один глубокий вдох, задержка, и он снова нырнул в полутемноту, наполненную белым дымом. На первом этаже видимость была ужасная, на лестнице — почти нулевая. Глаза резало, горло сводило спазмом, кожу начинало саднить. Жан прикрыл лицо рукавом и метнулся по лестнице вверх, туда, откуда совсем недавно доносился голос Леви. Один лестничный пролёт превратился в настоящую прогулку по канату, где не видно ни земли, ни страховки.       Эвелин появилась из дымной завесы неожиданно, как будто вынырнула из засады. Фигура, которую он привык видеть аккуратной и уверенной, сейчас двигалась тяжело и косо. Тело капитана было прижато к её спине, его руки безвольно свисали, голова моталась у неё за плечом. Бауэр вцепилась в его плечи так, будто держала не человека, а груз, который нельзя уронить ни при каких обстоятельствах. Лицо было закрыто обрывком ткани, которого не доставало на оголённом животе. Жаль, что он сам до такого не додумался.       Кирштейн выпустил небольшой запас воздуха, выгоняя из носа белые струйки, и рванул к ним. Он подхватил капитана с другой стороны, подсунул плечо под его руку, перетягивая на себя половину его веса. Лестница казалась настоящей пыткой, готовой свернуть проходящим по ней шеи при любом удобном случае, а возможность упасть у них предоставлялась на каждой ступени.       Когда свежий воздух ударил в лицо, Эвелин пошатнулась. Жан удержал капитана, позволив ей отступить и перевести дыхание, вернее, наконец его заполучить. Паника окружала их со всех сторон. Плотная, липкая, как дым, из которого они только что вырвались.       Не самым аккуратным способом, но зато весьма оперативно, капитана уложили на заднее сиденье. Время для осторожности кончилось, сейчас им нужно было убираться отсюда как можно быстрее. Жан уже садился за руль, пока Конни кое-как завалился на пассажирское, спасибо, что сам. Эвелин, с трудом удерживая равновесие, распласталась на полу рядом с Леви.       Машина сорвалась с места так, будто её пнули. Колёса завизжали по бетонной крошке, подняв мелкий щебень, и Жан, не сбрасывая скорости, вырулил на жалкое подобие дороги. Он гнал машину на пределе её и своих собственных возможностей: насколько позволял затуманенный разум и замедленная реакция.       Колени больно ударились о металл, ладони скользнули по грязному коврику, но Эвелин даже не обратила внимания. Стянула импровизированную маску вниз и приподнялась. Потянулась к сумке, нашаривая небольшую фляжку воды, среди склянок с ненужными сейчас химикатами. Не могла она предугадать, что будет в этом ангаре. Говоря про опасного химика, Эвелин ожидала, что тот может использовать едкие или взрывчатые реактивы, открыть огонь из автоматов. Но точно не применить химическое оружие, к которому она, как последняя идиотка, никак не подготовилась! Профессор приподняла голову капитана, стараясь не трясти слишком сильно, полила лицо и шею водой, убирая белый налёт, осевший второй кожей. Под пальцами ощущалась липкая горячая кровь. Но сильной раны они не находили, должно быть, просто ударился при падении. Впрочем, возможная травма головы сейчас была не самым опасным ранением.       Леви кашлял глухо и рвано, не приходя в сознание, и каждый спазм отзывался в её руках тяжёлым, бесконтрольным толчком. Вода стекала по лицу и шее, смешиваясь с кровью. Эвелин и сама заходилась тяжёлым раздирающим кашлем, окрашивая белую рубашку, вернее, её обрывки в грязно-красный. Она прижала фляжку к своим губам и прополоскала рот, выплёвывая отраву прямо на днище казённого автомобиля. Глотать нельзя. Ни в коем случае.       Она рывком потянула Леви за плечо, нащупывая застёжку куртки. Пальцы плохо слушались, скользили по ткани, но в итоге она всё-таки стащила с него верхнюю одежду и отбросила её в сторону.       — Конни, снимай куртку, — коротко бросила она вперёд, краем глаза оценив цвет его одежды.       Конни отреагировал не сразу, выхватывая слова с сильной задержкой. Потом дёрнул ворот, неловко вывернул руку и стянул куртку, едва не свалившись с сиденья. Эвелин протянула ему фляжку, стуча холодным металлом по мужскому плечу.       — Умойся! — фразу перебивал сухой, раздирающий кашель.       Эвелин снова склонилась к Леви. Проверила зрачки, надавила на грудь, прислушиваясь к дыханию, которое было уже опасно слабым. И времени у них было катастрофически мало.       — Здесь направо! — выплюнула очередную порцию крови, когда машина въехала в город. До окраин Эстерна они долетели меньше чем за сорок минут. По пути они спровоцировали пару аварий, на которые никто из присутствующих даже не обратил должного внимания. Спрингер мало-мальски разлеплял глаза, держался за сиденье и полку перед собой, пока его друг, по всем внешним признакам, стремился разбить машину капитана.       — Госпиталь прямо! — рявкнул Жан чуть отводя голову в сторону.       — До госпиталя тридцать минут, — отрезала Эвелин. Голос был сиплым, сорванным, но твёрдым. — У твоего капитана столько времени нет!       Машина юзом рванула вправо на ближайшем повороте, откидывая пассажиров в противоположную часть салона.       — Налево! — закричала Эвелин, и её слова утонули в рёве двигателя. Они въезжали в университетский квартал. Узкие улицы, знакомые фасады, тёмные окна. Здесь всё было слишком спокойным, слишком обычным для того ада, который они тащили с собой. — Здесь! Поднимайте его на третий этаж! — крикнула она, на бегу. Машина встала криво, почти поперёк двора. Двери распахнулись одновременно.       Поднимаясь по лестнице с максимально возможной сейчас скоростью, позорно медленной, Эвелин оставляла за собой следы крови и белой пыли на каждом этаже лестничной клетки. Пальцы, державшие ключ, ходили ходуном и мысль вышибить эту проклятую дверь с ноги билась в голове всё настойчивее и, видимо, дверной замок от таких мысленных угроз поддался быстрее. Эвелин толкнула дверь плечом и ворвалась внутрь.       Процесс отравления уже бушевал во всем теле, дрожь поднималась от пальцев до запястий. Оставив дверь нараспашку, Эвелин вбежала в спальню. Куртка полетела куда-то в сторону: на пол, на стул, на чёрт знает что. Она даже не посмотрела, куда приземлилась эта отрава. Ящики, полки, сумки. Всё перетряхивалось без намёка на аккуратное обращение, окуная комнату в звон склянок и грохот ящиков. Через минуту она уже вышла из спальни с охапкой всего необходимого, готовая действовать.       Жан, с трудом удерживая капитана на спине, вошёл в квартиру. Он перехватывал его под мышками, сбивался с шага, но всё же дотащил до комнаты. За его спиной волочился Конни Спрингер, поддерживая по пути каждую стену, что ему была доступна.       — Кладите на диван, — коротко приказывала профессор. Она уже стояла у дивана в гостиной. Ампула щёлкнула в пальцах, стекло хрустнуло, и прозрачная жидкость стремительно заполнила шприц. — Раздевайте его и протрите тело! Конни, на кухню, возьми миску с водой и полотенце, — раздавалась её команда.       Спрингер дёрнулся, пытаясь отлепиться от дверного проёма, но попытка закончилась приступом кашля. Он согнулся, судорожно хватая воздух, и лишь махнул рукой в знак согласия. Конни был точно не в том состоянии, чтобы сейчас устраивать капитану банные процедуры, как бы он его ни любил, но всё же, не сейчас.       — Живо!       Эвелин тем временем уже склонилась над теряющим последние следы дыхания Леви. Пальцы нашли вену на руке. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, насколько позволяли трясущиеся руки, ввела первую дозу антидота. Не задерживаясь ни на секунду, она набрала новый шприц. На этот раз для себя. Игла вошла легко. Холод разлился по телу почти сразу, следом пришло слабое покалывание, но вместе с облегчением накатила и усталость.       Жан уже успел скинуть с капитана всю одежду, отшвыривая остатки параксиона куда-то на пол. Конни вернулся, таща в руках миску с водой и два кухонных полотенца. Вода расплескалась на пол, но никто даже не обратил на это внимания. В квартире стоял удушающий коктейль запахов: кровь, химия, пыль, пот. Кирштейн обмакивал полотенце в воду, не растрачивая время на то, чтобы его отжать, и протирал мертвецки бледное тело Аккермана.       «Хорошо прокатились. Просто замечательно», — едко заметила Эвелин.       Спрингер оседал по краю дивана, лицо было серым, губы подрагивали. Всем своим существом он старался не доходить до состояния, в котором сейчас пребывал Леви, но выходило неважно. Бауэр на коленях пододвинулась ближе, вставать в полный рост сейчас было крайне тяжело и довольно опасно. Будь у Конни в данный момент силы, он бы, конечно, сопротивлялся непонятным манипуляциям в которых фигурируют шприцы, но это был бы совершенно другой случай. Сейчас он, оперевшись спиной на диван, позволял профессору уводить рукав рубашки вверх. Лишь бы полностью, как Леви, не раздела. Тогда у него точно откроется второе дыхание.       — Потерпи, — сказала она коротко и ввела ему спасительный препарат. Он слегка вздрогнул, но спустя пару минут дыхание стало ровнее.       Жан остался последним. Он выпрямился, поймав её взгляд, наспех стянул с себя пиджак и закатал рукав рубашки, оторвав манжетную пуговицу.       У половины присутствующих самочувствие постепенно стабилизировалось, но напряжение никуда не делось. Оно висело в комнате, плотное и тяжёлое, как дым. Эвелин ушла в спальню и вернулась с чистой простынёй. Протянула один край Кирштейну, и они аккуратно накрыли Леви, словно это имело хоть какое-то значение. Правила приличия сейчас были последним, что их волновало, но всё же не на выставке находились.       Кашель накрыл резко, судорожно. Она согнулась, едва успев отвернуться. Ноги ослабли, и она упёрлась ладонями в небольшой комод, чтобы не рухнуть прямо под ним. Время, которое они выиграли, уже начинало требовать свою цену. Без паузы она вырвала страницу из книги, лежавшей перед собой, уже и не важно, какой именно, и быстро выцарапывала карандашом самое важное. Закончив, повернулась к Жану и протянула листок.       — Езжайте в госпиталь, — выдавила Эвелин, не поднимая головы. — Передайте это Марисе. Она всё сделает.       Жан задержался. Его взгляд скользнул по бледному лицу, запылённым, растрёпанным волосам, походившим на седину и видневшимся морщинам из-за застрявшей в них грязи. Он открыл рот, явно собираясь возразить, сказать что-то вроде «мы не можем вас здесь оставить» или «давайте хотя бы…», но не успел.       — Выполнять! — рявкнула Эвелин. О чём она сразу же пожалела, потому что горло прожгло насквозь. Она закашлялась, отвернувшись, и на секунду вцепилась пальцами в деревянный край, чтобы не потерять равновесие. Их молчаливый согласный кивок был достаточным ответом.       Поддерживая товарища, Кирштейн вышел из квартиры, оставив профессора и капитана в пропитавшейся ужасом комнате.       Эвелин опёрлась на стену, переводя дыхание. Лёгкие протестовали, воздух входил рваными, неравномерными толчками. Взгляд невольно сполз вниз, к собственному телу: рубашка оборвана почти до самой груди, ткань пропитана кровью и пылью, штаны испачканы белым порошком, как и неприлично оголённый живот. Видок отменный, должно быть. Согнувшись пополам, она с усилием стянула ботинки, брюки и бросила их в кучу с одеждой капитана, валявшейся в проходе. Такая простая цель, как дойти до ванны, казалась сейчас запредельем. Жалкие семь метров через гостиную и небольшой коридор. Она свалится на первых трёх.       На столике, среди ампул и вскрытых упаковок, стоял последний пузырёк тропинала. И честно, было бы неплохо загнать себе ещё. Она, пошатываясь, подошла к дивану, где лежал Леви, и проверила пульс.       — Дерьмо собачье, — выругалась она шёпотом, опираясь на спинку дивана. — «Никакой безопасности от вашего департамента».       Она набрала полный шприц, стараясь не делать резких движений. Игла вошла под кожу, вгоняя вторую порцию прозрачной жидкости.       С каждой минутой силы утекали из тела, как вода из плохо закрытого крана. Мозг собирал остатки ясности: меньше двигаться, меньше разносить яд по организму. Бауэр сползла по краю дивана на пол, разгибая прошибаемые дрожью колени. Сетка сосудов под кожей постепенно темнела и проглядывала всё отчётливее. Под клеткой рёбер глухо сипел воздух, сердце запиналось каждые пару минут, а глаза упрямо пробегали по непривычно грязной комнате.       Взгляд прошёлся по оконному стеклу, в котором под углом отражалась кухня и прихожая с приоткрытой входной дверью. Интересная должна быть ситуация, если кто-нибудь зайдёт. И как же хорошо, что Аккерман без сознания, чтобы не застать её образ в исподнем. Если она и переживёт этот день, то обязательно посмеётся над этим: на ней хотя бы есть бельё, какое-никакое преимущество перед капитаном.       Эвелин закрыла глаза всего на мгновение, так ей показалось. До сознания продолжало доноситься уверенное дыхание за спиной, но очень быстро и это ускользнуло. Сколько она так просидела, минуты или часы, Эвелин уже не знала. Веки наливались тяжестью, а перед глазами расплывалась приветливая темнота, в которую хотелось блаженно окунуться, пока граница между ожиданием и забытьём стиралась, оставляя её на тонкой, опасной кромке сна.