Крылья над Севером

      Жан гнал машину так быстро, как мог, чертыхаясь на всё подряд, и даже сама дорога ему мешала. Руль дёргался в руках из стороны в сторону, а педаль газа не отлипала от ограничительной панели. Конни держался обеими руками, чтобы сохранить равновесие и не разбить и без того болезненную голову. Клаксоны встречных машин срывались в истерике, но Кирштейн даже не моргнул, пока перед ними не вырос серый корпус госпиталя. Не сбавляя хода, он крутанул руль в сторону, и бок машины впечатало в бордюр перед приёмным отделением. Кузов опасно накренился от резкой остановки и с оттяжкой вернулся двумя колёсами на землю.       На шум выбежали первые люди в белых халатах, но все как один затормозили при виде дымящегося капота машины и выходящих из неё офицеров.       — Сюда! Что случилось? — крикнул кто-то, но Жан даже не обернулся.       Он рывком распахнул двери госпиталя и они с Конни прорвались внутрь. Коридор вспыхнул ярким, режущим светом ламп. Запах антисептика ударил в нос с небывалой силой, щипал слизистую, заставлял глаза слезиться.       — Где доктор Бауэр?! — голос Жана криво ходил по словам. Ответа не последовало. Все расступались перед напором разведчиков, которые вдобавок выглядели, как только что вернувшиеся из-под земли.       Заглядывая по пути во все открытые двери, Жан, а когда хватало сил и Конни, выкрикивали нужное имя. Они уже почти дошли до её кабинета, но их шум добрался быстрее, отчего Мариса Бауэр выскочила в коридор, как на пожар. Уставилась на офицеров с широко распахнутыми глазами, готовая сорваться на спринт до операционной. Кирштейн сделал последний на сегодняшний день рывок. На большее его просто не хватит, иначе молодое сердце вот-вот получит дебют инфаркта.              — Мариса… — выдохнул Жан и сунул ей в руки скомканный листок. Он хотел было схватить её за плечо, но быстро одёрнул себя, чтобы не испачкать врача отравой.       Бумага была влажной от его ладони, буквы — перекошенные, будто писали на бегу или в нетрезвом состоянии. Бауэр разгладила страницу с оглавлением учебника.       Отравление параксионом. Был тропинал. Нужен ноладикол.       Жан даже не знал, что передал. Но пока доктор с шокированным видом читала три коротких заметки, он взглянул и мысленно поблагодарил Эвелин, что она потрудилась это написать. В такой суматохе он бы точно принёс на языке невнятную чушь.       — В отдельную палату, — приказала она подошедшим медсёстрам и протянула записку в ближайшие руки. — Одежду утилизировать. С тела всё смыть.       Её спокойный строгий тон успокаивал. Медики задвигались по команде: один уже тянул каталку от стены, другая на ходу натягивала перчатки, третья открывала дверь в процедурную. Попытки оценить, насколько всё плохо, они предпримут потом.       — Там ещё… — Жан вывернулся из-под схватившей его руки. — Профессор и капитан Леви. Ему хуже всех. Он без сознания. — На секунду в глазах Марисы мелькнула паника. Записка… Вопросом, почему вместо сестры здесь находился лишь клочок бумаги, доктор задалась только сейчас.       — Где? — спросила она, двигаясь в приёмную за препаратами.       — В квартире профессора, на Палмер Роуд.       Она не уточняла дальше. Кирштейна и Спрингера уже под локти уводили из коридора санитары, медсёстры мельтешили перед глазами белыми пятнами. Шприцы, ампулы, капельницы летели в дорожные сумки. Через две минуты доктор Бауэр направлялась к выходу:       — Ты со мной, — бросила она, круто развернувшись, и ухватив первого попавшегося медбрата за ворот халата.       Мужчина оказался высоким, плечистым, с руками, привыкшими таскать носилки и тяжёлых пациентов. То, что нужно. Он инстинктивно дёрнулся, но, поймав её взгляд, тут же передумал задавать вопросы. Просто кивнул. Они почти бегом вылетели на улицу, где у подъезда стояла служебная машина, Мариса прыгнула на пассажирское сиденье, медбрат — за руль. Она показывала рукой, где повернуть, какой двор объехать, чтобы срезать путь. Мужчина, стиснув зубы, только кивал и крепче давил на педаль.       Доктор Бауэр держала сумку на коленях и в голове по десятому разу перебирала информацию: тропинал был, ноладикол готов, поддерживающие растворы есть. Вспомнила про ключи и мысленно схватилась за голову. «Проклятье!» — выдохнула Мариса. Всё наперекосяк!       Растерянность продлилась всего секунду, пока она не оглядела с ног до головы, того, кого так беспардонно выволокла из госпиталя: — «Ладно... Дверь вынесем».       Машина мчалась через город, и дорога казалась бесконечной. Она просто издевалась над паникой в салоне медицинского экипажа. Город успел сменить лицо: от ярко освещённых улиц у госпиталя до более тёмных, жилых районов. Мариса то и дело проверяла содержимое сумки. Медбрат не задавал вопросов, не оглядывался по сторонам, только следил за дорогой и краем глаза поглядывал на доктора, подстраиваясь под её резкие жесты и короткие указания, пока машина не затормозила у нужного дома, на месте чёрных следов от чужих покрышек.       Саймон едва поспевал за доктором, прижимая к груди тяжёлые сумки с растворами и инструментами. На ступеньках подъезда взгляд зацепился за тёмно-красные разводы. Внутри всё сжалось в плотный узел, лишая на секунду воздуха и надежд на хороший исход.       Ноги с остервенением перебирали ступени. Мариса бросилась в открытую дверь. Гостиная встретила радушным мёртвым покоем: на диване господин Аккерман — неподвижный, неестественно бледный, с простынёй, натянутой как в морге. И рядом, у самого края дивана, на полу — её сестра, состарившаяся на двадцать лет.       — Линн!       Имя вырвалось громким надломом, пока Мариса падала на колени рядом. Пальцы впились в шею, торопливо и грубо выискивая пульс. Кожа липкая, грязная и холодная не принадлежала живому человеку. Пульс был слабый, неровный, будто сердце держалось исключительно на упрямстве. Ещё немного, ещё один слабый толчок, и вот-вот решит, что дальше можно уже не стараться. Грудная клетка оставалась неподвижной, дыхания не было вовсе, губы отливали болезненным холодным цветом.       Она выпрямилась всего на секунду, чтобы вдохнуть самой, и тут же склонилась обратно. Плотно обхватила губами холодный рот сестры и выдохнула порцию внутрь. Грудная клетка едва заметно дрогнула, наполняясь чужим дыханием. Ещё раз. И ещё, пока в голове лихорадочно шёл нескончаемый монолог: — «Не смей. Только не сейчас. Решила сегодня помереть?»       Воздух выходил обратно с влажным, тихим звуком, пах горечью и химией. Мариса отстранилась, положила ладони на грудь, методично и с силой надавила. Ещё раз. Ещё. Всем весом. Короткая пауза, и снова наклон. Щёки Эвелин чуть дрогнули. Или это показалось, но Мариса не останавливалась. «Удобно устроилась. Ты не можешь! Не имеешь права!» — паника не унималась. Подпитываемая злостью на происходящее и неготовностью принять неизбежное, она продолжала ругать Эвелин, надеясь, что та сейчас очнётся и ответит, как это делала всегда. При любом раскладе эта бестолочь препиралась, спорила и доводила её до белого каления. «Чёрт...» — только не в прошедшем времени! Только не так!       На очередном выдохе грудная клетка внезапно поднялась сама. Воздух вырвался обратно судорожным хрипом и кашлем. Эвелин выгнулась, пальцы дёрнулись, вцепившись в ткань на рукаве врача. Мариса замерла на долю секунды, боясь поверить. Ладонь всё ещё лежала на груди сестры, ощущая под кожей живой толчок.       Саймон Рид вовсю хлопотал над капитаном. Проверив дыхание, медбрат собрал капельницу для лежащего на диване мужчины, Мариса кивнула на нужный пузырёк, и он, не задавая вопросов, соединил систему.       — Привет… — прошептала Эвелин. Губы шевелились едва заметно, голос был хриплый, глаза не фокусировались, взгляд плыл, цепляясь то за потолок, то за лицо Мари, но на губах вдруг проступила знакомая, раздражающая ухмылка.       — Я тебя прикончу, Эвелин... — пробормотала Мариса, закрывая лицо руками. — Мерзавка! — закричала она, нервы сдали окончательно. — Ненавижу!       «Мерзавка?» — засмеялась про себя сестра и растянулась в ещё более очевидной улыбке. — «Боже... тебе бы научиться паре слов...» — она хотела что-нибудь сказать, нормальное, утешающее, но язык был ватным.       — … Лять, — Эвелин попыталась подняться на локтях и, согнувшись, ощутила свежую, саднящую боль в груди. Бодрящее чувство быстро заставило её опустить лопатки обратно на пол. Руки потянулись прощупать саднившее место. — Ты что, меня ногами била? И так бог не наградил...       Мариса подняла голову вверх и закрыла глаза. Перевести дыхание от накатившего ужаса стоило больших усилий.       Эвелин строгим взглядом уставилась на третьего... вернее, четвёртого человека в квартире. Про капитана она и забыла, так тихо он узурпировал её диван. Но вот сам медбрат на женщину в обрывках рубашки и нижнем белье никакого внимания не обращал. Да и не сказать, что сейчас это сильно заботило. Кому есть дело до потрёпанной туши? Но всё равно такое учтивое безразличие было приятным дополнением к её несостоявшимся похоронам.       Через несколько минут Эвелин уже могла сидеть, привалившись к стопке диванных подушек. Виски блестели от пота, рубашка липла к коже, зато взгляд наконец перестал расползаться и начал цепляться за реальность. Она видела комнату целиком, а не обрывками — хороший знак. Боль в конечностях ещё осталась и скорее всего, останется ещё на пару недель, но это ничего.       Саймон молча работал в углу. Грязную одежду он складывал в плотные чёрные мешки, завязывал и отмечал белым меловым крестом. Всё, кроме служебного оружия, должно быть уничтожено. Как и её кожаная куртка, которую она носит уже лет десять. Вернее, носила. Что ж, ладно. В конце концов, это всего лишь вещи. Вот она, настоящая ценность её подвига! Распласталась на диване. Который, к слову, тоже придётся выбросить.       Леви дышал ровно, под капельницей его кожа постепенно приобретала тёплый оттенок.       — Тебя нужно помыть, — сказала Мариса. — Встать сможешь?       Эвелин аккуратно кивнула и протянула руку за помощью, чтобы её подхватили под локоть. Двигались медленно, почти впритык к стене. Преодолев сложный маршрут, младшую сестру, совсем как ребёнка, Мариса усадила на холодную плитку и избавилась от оставшегося подобия одежды. Когда вода коснулась кожи, белый порошок тут же потянулся вниз, растекаясь по плитке серыми полосами. Волосы липли к щекам, плечи дрожали, но Эви ухитрялась отпускать короткие комментарии, едва поворачивая голову назад:       — Если умру, то только чистой…       Мариса не отвечала, она и без этого паршивого юмора такого страху натерпелась, что на пару месяцев вперёд хватит. Она тёрла мягкой щетиной спину и бока, пока младшая мерзавка сидела голышом, подтянув ноги к груди. Смотреть на изуродованную спину было неприятно, и Мари старалась закончить с этим участком тела побыстрее. Эви, наверняка, тоже не нравилось выставлять себя напоказ. Хоть она никогда и не спрашивала об этом.       — Эй... Можно понежнее? — хрипло пожаловалась Эвелин, когда Мариса глубоко ушла в свои мысли и слишком сильно тёрла кожу.       Мариса ненадолго остановилась, оценивая, по какому месту сейчас можно было бы треснуть. Этой засранке хоть кожу сними, она и не пискнет, а сейчас жалуется! Но это хорошо, если она ещё может действовать на нервы, значит, всё не так плохо.       В следующую секунду Эвелин резко согнулась вбок, почти падая к полу, и её вывернуло прямо на белый кафель с глухим, судорожным влажным звуком. Горло сжало едким вкусом. Рвота выходила тяжело, рывками, смешиваясь с тёплой водой и стекая глянцевыми разводами в решётку слива.       — Прости-прости-прости! — Мариса тут же упала к ней, одной рукой удерживая сестру за плечо, другой нащупывая волосы, чтобы убрать их от лица.       Через пару минут спазмы наконец отпустили, Эвелин медленно выпрямилась и снова села почти в той же позе, в какой сидела прежде, словно ничего и не произошло. Готова принять очередной натиск щётки, раздражения, заботы, чего угодно. Но Мари теперь двигала руками очень аккуратно, смахивая с тела грязь, как палеонтологи смахивают слой песка с найденных хрупких костей. Такими темпами доктор долго провозилась в ванной.       Когда они вернулись в гостиную, пространство выглядело уже иначе — чище. Пострадавшую ждала готовая капельница, медбрат работал молча и безукоризненно, даже умудрился протереть пол там, где оставалась белая грязь. Эвелин, укутанная в халат, успела прийти в себя настолько, что катала перед собой стойку с капельницей.       Промочить горло. Больше ничего не хотелось. Упираясь на металлическую стойку, она не спеша пересекла комнату, проходя на кухню.       — Ты всё правильно сделала, — тихо начала Мари, выйдя из коридора. Она только сама умылась и ещё вытирала лицо и руки полотенцем, пока подходила ближе. — Если бы вы поехали в госпиталь сразу, мы бы потеряли время.       — Почему тебя это всегда удивляет? — Эвелин слабо усмехнулась. — Там, кстати, ещё пара офицеров должна была...       — Ими сразу занялись, — перебила Мари, усаживаясь за стол. — Дошли до палаты на своих двоих. С ними всё хорошо.       Эвелин выдохнула. Напряжение, которое она до этого даже не осознавала, немного отпустило. Саймон молча стоял в дверном проёме, сложив руки на груди, и не вмешивался в разговор. Квартира постепенно наполнялась тишиной, паника уходила, заменяясь мерным бурлением воды в чайнике. Такую простую задачу, как разлить кипяток по трём чашкам, доктор неуёмной пациентке не доверила. Не хватало ещё лечить ожоги. И правильно она переживала, чашку Эвелин держала как задубевшими от лютого мороза руками. Того и гляди придётся кормить и поить как малое дитя.       — Вот эти таблетки примешь через три часа, — отставив чашку на стол, Мари выудила из сумки пузырёк. Эвелин взяла тёмную склянку и на вес оценила слишком большое количество пилюль. Молча кивнула и оставила на столе, разберётся позже.       Мариса начала собирать сумки. Возвращаться предстояло либо в госпиталь, либо сразу домой: после такого стресса было бы неплохо приложиться к бутылке или хотя бы к подушке. Работать в полную силу она точно не сможет. Но Мари прибегнет к никотиновой нужде, тщательно скрывая всё, что могло бы выдать её редкие проявления. Особенно запах. Особенно от такой ищейки. Мысль о единственной сигарете зудела и требовала выйти на улицу поскорее.       Напоследок доктор Бауэр остановилась у двери, пока медбрат выносил мешки из квартиры.       — Отдыхай, — сказала Мари с таким уставшим взглядом, что казалось, это она таскала на себе людей. — Я заеду завтра в обед.       — Кхм… А вы ничего не забыли? — окликнула Эвелин, когда Мариса с Саймоном уже почти переступили порог. Она кивнула назад, в сторону гостиной.       — Сейчас лучше не трогать, — спокойно пояснил долговязый медбрат. — Ему нужен покой, пусть приходит в себя. Перевозка сейчас только навредит.       — У меня здесь не больничная палата, — возразила Эвелин, чуть резче, чем собиралась и повернулась к более уполномоченному медицинскому сотруднику. В голосе прозвучала усталость, сдобренная упрямством. Они же могут его забрать! Дайте ей пятнадцать минут и она сама спустит его до экипажа. Не бережно, но спустит. Она поймала на себе тяжёлый, предупреждающий взгляд Марисы и тут же добавила, уже с откровенным противоборством: — И не благотворительный дом!       Мариса ничего не ответила, только громко выдохнула. Она просто шагнула ближе и крепко обняла сестру, напрочь пропуская мимо ушей эти нелепые жалобы.       — Я не многого прошу, Эви. Не смей больше так меня пугать, — тихонько прошептала над ухом и немного отстранилась. Мари всё держала плечи, уставившись в бледное лицо и бегая взглядом от одного глаза к другому. Эвелин нехотя кивнула в ответ и виновато поджала губы.       Когда дверь за ними закрылась, Эвелин осталась у окна. Она стояла, опираясь ладонью о подоконник, и молча провожала взглядом служебную машину, пока та не свернула за угол и не растворилась в вечернем движении улицы.       Капельница Леви подходила к концу: она перекрыла подачу, аккуратно вынула иглу из его руки и привычным, отточенным движением смотала трубку, стараясь не дёрнуть лишний раз свою собственную. Она покатила свой штатив на кухню. Два вентиля на стеклянной установке щёлкнули сухо и знакомо. Спиртовая горелка вспыхнула ровным синим язычком, и уже через пару минут в круглодонной колбе закипал крепкий кофе. Она постояла, бездумно сверля взглядом стену, пока запах наполнял кухню, вытесняя остатки химии.       За ароматной чашкой, опасно дрожащей в руках, пролетело около получаса, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы опустела стеклянная бутыль. Не церемонясь, Эвелин выдернула иглу из собственной вены. Сил почти не осталось, но она всё же заставила себя подняться и принялась за уборку: смыла кровь с комода, вытерла стол и ещё раз прошлась тряпкой по паркету, словно могла стереть не только грязь, но и весь этот день.       Когда она уже собиралась уйти в спальню, взгляд зацепился за волосы, которые в нормальном состоянии должны были быть чёрными. Жан сделал всё, что мог, и сделал хорошо, но этого было недостаточно. Устранить воздействие яда — самое важное условие, чтобы офицер поскорее покинул её жилище.       Она принесла из кухни небольшую миску со свежей водой, полотенце, подтащила стул к дивану и уселась, устраиваясь поудобнее, перед долгой, рутинной работой. Пальцы двигались медленно и осторожно, снимая с волос остатки белёсого налёта, промывая пряди, отжимая воду. В этом было что-то медитативное. Леви не реагировал, продолжая размеренно дышать, а большего от него сейчас и не требовалось.       Закончив с волосами, Эвелин повернула его голову набок, чтобы сильнейший воин человечества не захлебнулся ночью собственной рвотой. Было бы самым идиотским концом. Она уже собиралась отстраниться, но заметила тонкие разводы на груди. По-хозяйски отогнула простынь почти до самого паха, чтобы оценить фронт работы. Да и чего было такого? Она ведь хозяйка и есть. И простынь эта её... Может хоть совсем забрать... Чем дальше глаз скользил по телу, тем тяжелее становилось выражение её лица. Проблеме, казалось, не было ни конца ни края. Вернее, край был и довольно отчётливый, за который она точно не шагнёт.       Она сменила воду, вернулась и продолжила. Тёплый параксион превращался с водой в жидкое тесто и неохотно сходил с кожи. Полотенце продвигалось дальше по торсу, повторяя изгибы рельефа и проходя по длинным, старым рубцам, из которых выходили остатки пыли. Потихоньку и незаметно руки доходили до края простыни, но каждый раз возвращались выше. На минуту задержалась, оглядывая чистый торс. Эвелин думала, что все основные увечья у Аккермана всегда были на виду. Что находилось под капитанской формой, ей в голову не приходило. Не заводила жизнь в такие дебри. Кончиком пальца она задумчиво прошлась по глубокому шраму на коже, повторяя изгиб, будто ведёт иглу по старой граммофонной пластинке. Паутина рубцов, покрывающая крепкий пресс, выглядела почти завораживающе. «Так… стоп. Стоп. Стоп!» — она резко одёрнула руку, словно кожа под пальцами внезапно раскалилась, как муфельная печь. Ладонь вспорхнула вверх и ухватила простынь, натягивая её одним уверенным движением до самой ключицы, прикрывая всё, что видеть ей явно не полагалось.       Закончив ближе к полуночи, вариантов больше не оставалось, кроме как проглотить назначенные лекарства и упасть в кровать. В носу ещё находился приторный запах жжёного сахара, но уснуть сейчас он ей не помешает. Со всеми вещами и прочей мелочью она разберётся утром.

──── · ❆ · ────

      Глаза медленно открывались. Первая мысль была простой и привычной: Леви поднял левую руку над лицом и уставился на пустое запястье. Время… дневное. Судя по светлой комнате. Он попытался приподняться, ухватившись за спинку дивана, очевидно не своего, и в ту же секунду кислая масса поднялась из желудка к горлу. Леви инстинктивно свесил голову с края дивана, даже не успев подумать, куда можно вывернуться, но к удивлению, прямо перед его лицом стоял пустой таз. Видимо, именно для таких целей. Он замер, удерживая это положение. Ком из горла не проходил ни наружу, ни внутрь, застряв где-то посередине. Минуту он просто смотрел на сварные швы на дне металлической посудины, выравнивая дыхание и заставляя содержимое желудка оставаться на месте. Никогда бы не подумал, что придётся усомниться в его крепости. Впрочем, понемногу тошнотворное желание отступило, оставив после себя только слабость и неприятную горечь во рту.              Опираясь на локоть, он приподнялся и обвёл взглядом помещение. Не его квартира. И точно не квартира Фалько. Хотя мебель немного похожа на его собственную. Через стену доносился приглушённый ровный звук воды. Душ.       Адреналин выстрелил мгновенно, поднимая пульс и собирая остатки сил. Он здесь не один. Леви сел, оперевшись руками о мягкую поверхность, и в этот момент тонкая светло-серая ткань скользнула по его торсу вниз. Он замер, когда единственным движущимся в комнате элементом осталась его бровь, медленно ползущая вверх. Правая рука осторожно ухватила край ткани и приподняла. Как и ощущалось — под ней ничего.       Он выдохнул сквозь зубы, не позволяя себе ни резких движений, ни лишних мыслей. Поставив ноги на пол и придерживая одной рукой простыню, он поднялся. У дверного проёма прижался к стене комод, на котором виднелся его служебный пистолет. Сердце ударило чуть ровнее. К нему он и направился первым делом. Не так быстро, как хотелось бы, зато почти бесшумно, контролируя каждый свой хромой шаг. Там же нашлись и его часы, показывающие десять. Как можно тише он отщёлкнул клёпку кобуры и вытянул тяжёлый металл. Притянув револьвер вниз, большим пальцем правой руки помог открыть барабан: все патроны на месте. Невероятная удача.       Держа револьвер в левой руке и импровизированный предмет одежды в правой, Аккерман прокрадывался на единственный в этом помещении звук. Пока не подошёл слишком близко, он спустил курок. Дверь в душевую комнату была приоткрыта, затягивая в себя воздух, взамен выпуская плотный горячий пар. Леви просунул ствол револьвера в узкую щель и медленно приоткрыл дверь, буквально на пару сантиметров. Пар ударил в лицо влажной волной, осел на коже, смешался с остаточной тошнотой и запахом розового мыла. Сквозь молочную пелену проступал женский силуэт.       Это точно женщина. Уж это Леви мог безошибочно определить, в отличие от того, где сейчас находится. Вода стекала по телу, смывая с кожи тонкий слой пены, обрисовывая линии плеч, спины, талии. «Так… теперь ты ещё и не помнишь, с кем ночью трахался», — сухо подумал Аккерман, совершенно не представляя, как вообще до такого могло дойти. Он опустил дуло вниз и зажал оружие подмышкой. Не торопясь, без резких движений, освободившейся рукой так же тихо взялся за деревянный край двери, возвращая её ровно в то положение, в котором она была до его вмешательства. Перед тем как развернуться и уйти, взгляд вернулся на женское тело, точнее, только на две его части, верхняя из которых была исполосована. Длинные борозды тянулись от лопаток к пояснице, неровные, местами глубже, местами почти сходящие на нет. Леви замер, всматриваясь в кривой рисунок. Откуда берутся такие следы, он знал хорошо. Чего он не знал — это что за чертовщина здесь происходит. По телу прокатилась совершенно неуместная сейчас волна: смесь настороженного любопытства и откровенно не вовремя вспыхнувшего возбуждения.       Он отошёл от ванной на достаточное расстояние и поднял курок. Вряд ли оружие ему пригодится — по крайней мере, с тем, что он только что увидел. Стрелять по голым девкам — не в его правилах, хоть и оказываться перед подобными решениями ещё не доводилось. Леви вернулся в гостиную и аккуратно положил пистолет на тот же комод. Голова гудела нещадно, сжимая виски стальной хваткой мигрени, и каждый резкий поворот взгляда отзывался болью где-то за глазами. Несмотря на отвратительное состояние, необходимо осмотреться. Полки вдоль стены оказались заставлены книгами. Много книг. Он подошёл ближе и прочитал корешки: химия, биология, анатомия, история. Но больше всего химии. Неприятное чувство быстро вытеснило остатки сонной растерянности. Оно подкрадывалось медленно, касалось спины холодным сквозняком, заставляя плечи напрячься.       Он прошёл дальше, в другую комнату. Кухня. Чисто и аккуратно… Но почти сразу взгляд зацепился за блестящее стекло. За то, чего здесь быть не должно. Замысловатая стеклянная установка занимала часть столешницы у стены: колбы, трубки, переходники, всё собрано в строгую, функциональную конструкцию.       Леви замер.       Он рассматривал её долго, слишком долго, надеясь, что при достаточном усилии предмет исчезнет или превратится во что-то безобидное. До последнего отговаривал себя, цепляясь за удобные оправдания странной домашней библиотеке: мало ли у кого какие вкусы. Этой посуде рационального объяснения он уже найти не смог. Осознание того, в чьей именно квартире он находится, отозвалось тяжестью в ногах, будто их стягивали вьющиеся стебли сорной травы, удерживая на месте и не позволяя двинуться. Медленным движением он повернул голову назад, откуда больше не доносилось звуков воды.       — Твою мать…       Всё же следует пересмотреть отношение к стрельбе. Она ведь, скорее, исключение.       Насколько позволяли слабость и гудящая голова, он быстро вернулся в гостиную и сел на диван, затягивая чёртову простыню вокруг талии потуже. Времени оставалось немного. До неизбежной встречи, до объяснений, до вопросов, на которые он ещё не знал, хочет ли слышать ответы. Он закрыл глаза и попытался перебрать в голове всё последнее, что было доступно его разбитому, мутному сознанию.       Ангар. Коридор. Взрыв. А дальше?       Вспышка боли прошила виски одновременно с последним воспоминанием белого марева.              Он потёр переносицу, борясь с грохотом в голове. Теперь логика начинала медленно выстраиваться. Взрыв, какие-то химикаты, потерял сознание. Да, память могло отшибить. Но не настолько. Он бы запомнил, если бы вдруг, по какой-то невообразимой причине, решил провести ночь у Бауэр. Нет. Эта мысль выглядела абсурдной даже сейчас, когда всё вокруг говорило об обратном. «Голова...» — очередной эшелон пульсации пробился под кости черепа.       Время на размышления закончилось. Из коридора едва слышно прошли босые шаги, и вместе с хозяйкой квартиры в комнату вошёл свежий запах мыла. Леви открыл глаза: мокрые волосы были зачёсаны назад, капли воды стекали по шее и ключицам. От плеч до голени тело скрывал тёмно-зелёный свободный халат, перетянутый на талии. И теперь от знания, что под ним, было не по себе. Он точно не должен был этого видеть.       — Проснулся? — спросила Эвелин, проходя мимо, словно он был всего лишь предметом интерьера.       Она даже не замедлила шаг, не удостоила его взглядом. А вот он, напротив, требовательно и цепко смотрел ей в спину. Она исчезла в комнате, которую он ещё не осматривал. Спальня? Других вариантов не оставалось. Через мгновение она вернулась с небольшой стопкой махровых полотенец и, не церемонясь, сунула их ему в руки. В одну руку.       — Тебе нужно помыться, — сказала она ровно. — Душ прямо и налево.       — Что произошло? — спросил он. Голос вышел хриплым, но взгляд не смягчился ни на секунду. Возможно, именно эта настойчивость и заставила её остановиться.       — На складе был взрыв. Ты долго находился в помещении с отравляющим веществом. Мариса тебя осмотрела, пока ты был без сознания. Сейчас всё в пределах нормы. Возможны головокружение, тошнота, слабость и прочие прелести тяжёлого отравления, — она сделала паузу, оценивая его реакцию и возможные вопросы, которые вертелись в его голове. Точно не о самочувствии. — С твоими парнями всё хорошо.       — Почему я в одной простыне? — спросил он как можно спокойнее, уже понимая, что ответ в любом случае будет неудобным.       — А ты предпочёл бы быть без неё? — тон был искренне удивлённым. — Разговор подождёт. Сначала душ.       Леви громко выдохнул, но вариантов, кроме как согласиться, не было. Положение для бунта было шатким. Он поднялся, придерживая ткань на талии, и направился в ванную, дорогу до которой ему любезно подсказали.       В первые секунды тело отреагировало резкой дрожью: мышцы свело, дыхание сбилось, но он не убавил воду. Стоял, уперевшись ладонями в кафель, позволяя струям сбивать с кожи липкое ощущение чужого воздуха, чужого места и чужого присутствия. Постепенно организм начал приходить в более-менее терпимое состояние: тошнота отступила, слабость перестала быть оглушающей, оставив после себя небольшую ломоту и головную боль, перешедшую от висков в затылок.       На деревянной полке рядом с мылом нашлась щётка, для каких целей неизвестно, но сейчас сгодится и она. Он взял её и принялся с остервенением тереть кожу. Размышлять о положении вещей он себе запрещал. Строго. Категорически. Ни в коем случае нельзя думать о том, чья это ванная комната, чья щётка и кто находился здесь всего несколько минут назад. Нельзя складывать факты в цепочку.       «Блядь», — всё-таки подумал.       Покончив с мытьём, Леви смахнул мокрые волосы назад и на секунду задержался, глядя на варианты одежды: свежее полотенце или простыня, в которой он пришёл. Выбор был очевиден.       Леви немного постоял перед дверью, собирая лохмотья гордости, и вышел из ванной. В гостиной Эвелин не было. Зато с кухни тянулся запах жареного хлеба. Он прошёл через комнату, бросив короткий взгляд на револьвер, всё ещё лежавший там, где он его оставил, и направился к Бауэр. Она стояла у плиты и лишь на секунду оглянулась, отмечая его присутствие. Казалось, она всерьёз собирается его игнорировать — и за это Леви был бы ей искренне благодарен. Он неторопливо дохромал до стола и сел в кресло, остро ощущая, как туго затянутое полотенце впивается в кожу. Пока Эвелин была занята завтраком и стояла к нему спиной, можно было относительно безболезненно продолжить разговор.       — Почему я у тебя дома? — спросил ровный и уверенный голос. — Почему не в больнице?       — До госпиталя ты бы не дотянул, — ответила она спокойно, не оборачиваясь, как он и рассчитывал. — Мой дом был ближе. Честно говоря, это чудо, что ты всё ещё жив. Такая доза и медведя убьёт.       Хоть какой-то прок от аккерманской крови иногда всё же был. Леви и сам уже догадывался, какое объяснение, более логичное, чем его первая теория, может получить. И ничего иного от этой квартиры не ожидал. Если бы в соседнем шкафу вдруг обнаружился потайной запас медикаментов или ящик с маркировкой госпиталя, это вряд ли стало бы настоящим сюрпризом.       Замысловатая установка, собранная из стеклянных трубок и причудливых колб, жила своей размеренной жизнью: что-то булькало, перегонялось, тёмная жидкость неспешно переходила из одного сосуда в другой.       — Тебя принесли Жан и Конни, — продолжала Эвелин, не отрываясь от дел. — Они сейчас в госпитале. Выслушивают нотации от моей сестры. Их доза параксиона была намного меньше… — зачем-то она сделала короткую паузу. — Они в порядке.       — Значит, пока я тут лежал овощем, все глазели на мой голый зад? — выдал он наконец. Голос получился странным. С примесью насмешки, нервозности и усталости, в которой он сам себя едва узнал.       Эвелин потянулась до небольшой полки и достала с неё тёмный пузырёк. Развернувшись, поставила перед Леви стакан воды и таинственную склянку.       — Две, — коротко бросила она и резко развернулась. — Не переживай. Овощи меня не интересуют, — спокойно сказала Бауэр, вернувшись к столешнице, и задумчиво приподняла одно плечо, — но если ты хочешь получить развёрнутую оценку своего голого…       — Нет.       К собственному удивлению, её остроты сейчас переносились куда легче, чем обычно. Должно быть, плохо старается. А зря, у неё непаханое поле для ядовитых шуток.       Через пару минут она поставила перед ним две тарелки: с поджаренным хлебом, на котором размазан джем и овсяную кашу. Себе — точно такие же. Затем Эвелин подставила небольшую чашку под стеклянный носик установки и повернула вентиль. По кухне разлился густой, пряный аромат — впервые за долгое время не вызывающий у капитана отвращения.       — Ты серьёзно? — он кивнул в сторону установки. — Всё это… ради кофе?       Эвелин не отвела взгляда от крана, но уголок её губ уверенно пополз вверх. Мариса давно перестала удивляться её причудам, Фольмер, пожалуй, тоже бы не стал задавать лишних вопросов. А больше здесь и некому было оценить этот маленький шедевр.       — Почему я до сих пор удивляюсь? — пробормотал Леви, опуская взгляд в тарелку.       На столе появились две небольшие белые чашки с кофе. Третье, свободное кресло она носком развернула к себе и, не задумываясь, закинула на него ноги, устраиваясь так, словно сидела не за столом, а на диване у себя в гостиной. Халат зажала между коленями, чтобы полы не разошлись, и на этом её забота о внешнем виде закончилась.       — Хоть какие-то правила приличия за столом должны быть известны? — капитан смерил её строгим взглядом. Да, дамочка себе не изменяла. С чего он вообще взял, что у себя дома она вдруг начнёт сидеть с ровной спиной?       — Не думаю, что голый мужчина в моём доме может указывать мне, как сидеть за столом, — без промедления парировала профессор. Она как ни в чём не бывало взяла чашку обеими руками и сделала глоток.       «Твоя правда», — подумал Леви. И, кажется, даже позволил себе едва заметную усмешку.       — Так где вся моя одежда?       — Всё выбросили, — Эвелин пожала плечами и, не отвлекаясь на него, добавила: — Могу предложить свою, но вряд ли ты будешь выглядеть презентабельней.       «Зараза».       Ели молча, громыхая ложками на всю кухню. К чашке Леви так и не притронулся. Замену на более приятный напиток тоже просить не стал. Хотя, от чая бы сейчас не отказался. Эвелин в свою очередь положила локоть на край стола, и держала глубокую тарелку на весу, видимо чтобы было удобнее не сталкиваться с ним взглядом. Время от времени Леви поглядывал на её профиль, исключительно, чтобы удостовериться, что она сама на него не пялится.       Из лестничной клетки донёсся мягкий стук шагов. Он едва успел осознать источник звука, как Эвелин уже поднялась со стула и направилась к двери. Тоже прислушивалась? Она открыла, не дожидаясь стука. В квартиру вошла Мариса, в руках держала большой бумажный пакет, сумку с красным крестом и какую-то уродливую железную трость.       Ситуацию более неловкую придумать сложно. Лучший момент, чтобы стоять перед доктором и профессором Бауэр... Хотя тактичность и профессионализм старшей давали надежду, что не всё так плохо, и Леви не будет вспоминать этот позор перед сном.       — Господин Аккерман, как вы себя чувствуете? — первым делом спросила она, пока укладывала пакет на стул, где только что покоились чьи-то ноги. Без лишних слов она направилась осматривать пациента: проверила реакцию зрачков, осмотрела кожу, внимательно послушала дыхание. — В пакете ваша одежда, — она кивнула в сторону. — Господин Грайс просил передать.       — Жив, — коротко ответил капитан.       Спасительный пакет! Всё, чего он сейчас хотел.       — Головокружение? Тошнота?       — Было, — ответил он честно. — Сейчас терпимо.       — Будет накрывать волнами, — сказала Мариса, открывая сумку. — Параксион любит напоминать о себе. Не геройствуйте и отдохните пару дней. Это больничная трость, так что, потом попрошу вернуть, — пояснила она, когда капитан уставился на новый аксессуар.       Доктор достала на кухонный стол узкий металлический кейс, больше похожий на футляр для очков. Следом — две ампулы. Леви даже гадать не пришлось, там шприцы. Щёлкнуло стекло, прозрачная жидкость потянулась в поршень, и уже через секунду игла вошла в плечо, где никакая одежда сейчас не мешала.       — Он принимал таблетки? — спросила Мариса чуть громче, обращаясь уже не к нему.       — Да.       Мысль резанула неприятно: насколько дерьмово нужно контролировать собственную жизнь, чтобы тебя пичкали препаратами, а ты даже не знал — чем и зачем. Впрочем, ирония была очевидной. Десять минут назад он сам, не задавая вопросов, послушно проглотил две пилюли.       Доктор Бауэр закончила свой осмотр и сделала шаг в сторону, капитан кивнул, подхватил пакет, трость и направился в спальню, где можно было одеться в относительном уединении. Младшая ведь не будет против? Впрочем, складывалось ощущение, что ей сейчас вообще не до него. Он закрыл за собой дверь и на кровати развернул посылку. Одежда была аккуратно сложена: чёрные брюки, серый свитер, чёрный пиджак, туфли. Он искренне понадеялся, что в его белье копошился только Грайс. Без своей подружки.       Он бегло осмотрел спальню. У неё было простенько: без попыток сделать уютно и без декоративных мелочей. Леви распахнул большой деревянный шкаф. Тяжёлая дверца отозвалась глухим скрипом, и искомое нашлось сразу — на внутренней стороне, ровно там, где он и ожидал. Вид в зеркале был вполне сносным, если не считать болезненного цвета лица и тёмных кругов под глазами.       Он вышел из спальни и взглядом сразу зацепился за отражение в окне: Мариса перетягивала бинтом предплечье Эвелин, рядом отчётливо блестела металлическая стойка капельницы. Не спеша пересёк гостиную. Пока Леви затягивал ремень кобуры на поясе, взгляд не отрывался от окна. Доктор встала напротив и принялась осматривать на весу руки. Длинные женские пальцы дрожали. Не сильно, почти незаметно, если не знать куда смотреть. Он и не смотрел. Очевидно, она тоже надышалась этой дряни. Только вот когда?       — Всё в порядке? — спросил он, подходя ближе. Леви не ожидал ответа и готовился к тому, что младшая Бауэр пошлёт его куда подальше. Эвелин мельком глянула на него, но сразу же отвела взгляд. Нет? Даже не скажет, что департамент лезет к ней под халат? Точно не в себе.       — Всё лучше, чем ожидалось, — спокойно произнесла Мариса, опуская руки сестры. — Но боже мой, Эвелин! Посиди дома хотя бы пару дней! — Эвелин лишь беззвучно рассмеялась. Было очевидно: что бы сейчас ни сказала доктор Бауэр, выполнять предписания пациентка не собиралась. Мариса покачала головой, но больше кричать не стала. Неблагодарное это дело.       Леви всё это время стоял, опираясь бедром на столешницу рядом со стеклянной установкой. Мариса методично собирала использованные инструменты и вскрытые ампулы. Перед уходом она проговорила рекомендации к еде и отдыху вслух. Капитан кивнул, поблагодарил и попрощался так же сдержанно, как и вёл себя всё утро.       Эвелин проводила сестру до двери. Стойка капельницы послушно катилась перед ней, тихо постукивая колёсиками, прозрачная трубка исчезала под широким рукавом халата. Закрыв дверь, она на ходу прихватила с полки тонкую книгу и вернулась на кухню. Села точно так же, как сидела до прихода Марисы. «Неужели другой одежды не нашлось?» — пожурил Аккерман. Не сказать, что ему был противен этот вид, но он явно не успокаивал.       Леви повернул голову, наблюдая за этим молча ещё пару минут.       — Как так вышло, что ты тоже пострадала? — наконец спросил он, кивая на склянку, держащуюся на верхушке стойки. — И, судя по всему, неслабо.       Эвелин не подняла глаз от книги.       — Доктор сказала, что всё хорошо, — ответила она скучающим тоном, перелистывая страницу. — Ты не слушал?       Капитан медленно выдохнул. Знакомое, почти родное, чувство раздражения… Обязательное условие их общения.       — Я не шучу, — сказал он глухо. — Это моя ответственность.       — В таком случае я её с тебя снимаю, — Эвелин лениво повернула голову, наконец отрываясь от книги. — Можешь выдохнуть.       Он сделал шаг вперёд. Подходя почти вплотную, уставился на неё сверху вниз.       — Бауэр... — Леви сжал правый кулак, концентрируя в нём всё напряжение. Как она могла нарочно подставляться под это давление, он не представлял. — Спрашиваю в последний раз!       Хоть какой-то реакции он всё же добился, на лице появилось театральное удивление. Бауэр захлопнула книгу и швырнула её на обеденный стол.       — Капитан. Я не ваша подчинённая, не ваша сестра и не подруга... — слова отчеканивались ровным строем, — и отчитываться перед вами не обязана. Как вы правильно заметили сами, нам нужна дистанция.       Эвелин резко поднялась с пригретого места и покатила капельницу в прихожую. Прошла к двери, распахнула её и развернулась в его сторону, смеряя холодным взглядом. До этого момента она не торопила его, не прогоняла, но сейчас жест выглядел предельно ясно.       Леви остановился рядом, задержался на секунду перед уходом.       — Я заеду в понедельник в это же время, — сказал обезличенный военный тон. — Нужно обсудить случившееся.       Она не ответила. Не кивнула, не возразила, даже не смотрела, как он пересекал порог. Но как только граница была проведена, захлопнула за ним дверь.

──── · ❆ · ────

      Она прижалась спиной к уже закрывшейся двери и вытянула ладонь перед собой. На Аккермане, кажется, всё заживало бодрее, чем на ней. Её дрожь никак не отпускала.       Раз уж мог так бодро вступать в перепалку, то и до дома доберётся. Эвелин откинула голову на деревянное полотно и несколько раз тяжело вздохнула.       Теперь её адрес известен всем. В этом, конечно, была её собственная вина, но от этого досада не становилась меньше. И это чёртово полотенце… Она тогда сосредоточенно ковырялась в тарелке и старалась не поворачиваться, боялась, что если поднимет глаза, то Аккерман поймает её с лицом, на котором всё написано.       Вернувшись на кухню, она остановилась перед столом и уставилась на нетронутую чашку кофе. Без лишних церемоний, так же, как и с этими неуместными мыслями, она вылила содержимое в раковину и отвернулась. Теперь всё должно вернуться на свои места. В квартире больше не будет ничего лишнего: ни чужих вещей, ни посторонних людей, ни этого абсурдного ощущения, будто её пространство стало общим.