Крылья над Севером

      «Эстерн, Палмер Роуд», — выдох. — «Одиннадцать».       Эвелин сидела на полу у кровати, прислушиваясь к собственному сиплому дыханию. Очередная неудачная попытка уснуть. Она осторожно пошевелила руками, ощущая всё ещё заметный тремор в пальцах. Последствия параксиона не уходили до конца: руки слушались хуже, чем хотелось бы. Сгибая и выпрямляя пальцы, суставы двигались мелкими толчками, растрачивая всю точность и плавность. Туго сжатые кулаки так и вовсе провоцировали лёгкие покалывания в костяшках. И как она собирается работать, когда не только голова, но и её собственное тело подводит?       Что за лихорадка её накрыла пару дней назад? Не сказать, что этот нарисованный температурным бредом сюжет был хуже воспоминаний о старике Гекторе… Но было бы куда лучше вообще не видеть снов. Она ведь не многого от жизни просит.       Если с телом проблема решится самостоятельно, обрастая временем, то голову пускать на самотёк точно не стоит. Иначе она быстро узнает путь в клинику для нервно истощённых, по рассказам, страшное место. Причины обычно были важны. В любом вопросе Эвелин ставила причины рядом с последствиями, и только так находила решение к любой загадке. Но только не в этот раз. Разбираться в происхождении абсурдного наваждения, накатившего после очередной паршивой встречи, не было никакого желания. Да и других им, кажется, не дано.       Живая колючая изгородь сомкнулась вокруг мыслей зелёной крепостью, любой, кто захочет через неё перелезть разрежется на лоскуты. За этой оградой она переждёт любую чушь. Бауэр собрала сумку, закинула через плечо и вышла. Эвелин шла знакомым маршрутом, где разгуливало меньше народу. Солнце уже ушло за крышу противоположного квартала, оставив городу густые синие тени и запах холодного камня. Стоило памяти тронуть сновидения, и Эвелин воображала, как вышвыривала их из своей головы через терновую изгородь, за которой планирует оставаться какое-то время, как минимум пока не появится дело, что заберёт всё её внимание. На пару кварталов её хватило.       Эвелин на ходу потёрла запястья. Ну вот опять. Фантомное ощущение верёвки ещё было на коже. Это уже никуда не годится. Она ускорила шаг, пока не добралась до «Пьяного пса».       Заведение неприветливо распахнуло свою дверь, встречая посетителя неизменной симфонией дешёвого пива, перегара и пропотевших рабочих рубах. Запах нельзя было выветрить или не заметить, можно было только принять как часть этого места. Романтика Гринхолла во всей красе. Кислая смесь временами подкатывала к горлу тошнотворной волной, особенно если задержаться здесь подольше. Эвелин пропустили за нужную дверь, и она спустилась вниз. Под низкими сводами гулко перекатывались выкрики болельщиков, хриплые, сорванные и глухой звук ударов.       — Сэм, — низкий голос Элиота Крода прозвучал рядом, едва не теряясь в шуме толпы. Он задержал Эвелин, положив руку на плечо. — Выглядишь дерьмово.       Будь он хоть немного вправе раздавать здешним бойцам советы, он бы её отослал назад. Пусть проспится и приведёт себя в порядок, а то рискует свалиться ещё до начала спарринга. Зад ей подтирать он не вызывался, но и отмывать ринг от крови из-за своего недосмотра Элиот не хотел.       — Чувствую себя тоже как дерьмо, — коротко ответила она, не поднимая глаз, и сбросила с плеча его ладонь. Прошла дальше, к коридору, где находились раздевалка, подсобное помещение и его кабинет.       Чёрт бы её побрал. Он пренебрежительно хмыкнул и сделал пометку в своей потрёпанной книжонке, которую давно пора было бы заменить. Раз пришла, значит, уверена. А если потеряет зубы, то сама виновата. Да и на дуру она не была похожа.       Элиот Крод сложил два и два задолго до сегодняшнего вечера. Стояла неплохо, а била ещё лучше. Сложно представить, в какой убогой норе эта женщина жила, чтобы сейчас тягаться с мужиками. Назвалась как Сэм, да откликается через раз. В Гринхолле этим никого не обидеть, да и излишняя прямота будет считаться за недоразвитость. Элиот тоже не совсем идиот. Крикливая светловолосая подруга, очевидно, была врачом, и точно не из тех, кто таскает подносы или меняет утки. После той встречи в госпитале он убедился в этом окончательно. Что за отношения их связывают, он мало представлял и спрашивать об этом, разумеется, не собирался. Каждый здесь приходил за своим, и чужие границы трогать не стоит. Потому это сырое, вонючее место и пользовалось популярностью в узких кругах.       Ремень глухо стукнулся о деревянную лавку. Окно под потолком было перетянуто плёнкой, под которую просачивался влажный воздух с улицы. Подошвы едва заметно липли к полу, на котором появились тёмные разводы. Пока пара мужчин лет сорока стягивали с себя рубашки и ёжились от холода, Эвелин переодевалась в своём скромном уголке. Здесь стыд был плохим спутником, которого позволяли себе только новички. Большой плюс этого клуба заключался в простой, честной логике: никто не делил людей на мужчин и женщин, ведь если ты умеешь делать то, за что платят, тебе рады. Она здесь не была единственной женщиной, пару раз заставала другую особу, но заговорить или познакомиться никто не пытался. Так и эти двое не открывали рот. Всего лишь пару раз взглянули на женскую спину и продолжили заниматься своими делами.       Первый противник оказался широкоплечим, приземистым, с руками, обтёсанными грубой силой и чужими лицами. Он был всего на полголовы выше Эвелин, но по массе превосходил без вопросов, и это ощущалось сразу: когда он встал, когда расправил плечи, когда сделал короткое движение подбородком, приглашая. Каков джентльмен… В этой дыре достаточно одного шага вперёд и Эвелин его сделала. Встретили её всё же не как леди, мужчина вложил в удар всё плечо, надеясь на быструю развязку. Она лениво уклонилась, скользнула вбок, позволив кулаку рассечь воздух там, где мгновение назад была её голова. Может и тяжёлый, но, очевидно, медленный. Её старик бы такого и за человека не считал.       Локоть летит в висок. Эвелин нырнула вниз, почувствовав, как воздух скользнул по выбившейся пряди. Отступила назад. Коренастый снова решил рвануть в лобовую атаку и пролетел мимо, роняя по пути нелицеприятные комментарии. Впрочем, долго бегать она и сама не собиралась, хотя его злая рожа поднимала настроение. На очередной сход, когда он был готов резко сменить траекторию и приложить изворотливую девку к полу, Эвелин его удивила, оставшись на месте. Руки закрыли лицо, пока колено ударило в рёбра мужчины. Тупой, плотный звук всколыхнул толпу. Мужчина закашлялся, сбился с ритма и сделал шаг назад, вот он и пришёл к заготовленному финалу этого спарринга. Пусть привыкает. Она мотнула кистями, стряхивая покалывание. Быстрые, выверенные удары легли серией, но оказались слишком щадящими для такого оппонента, всё-таки веса маловато. Он мотнул плечом, вклиниваясь в паузу, и вот уже кулак впивается ей в живот: выбил воздух, следом пришлось резкое давление по бедру от удара ногой. Толпа одобрительно взревела, публика любит, когда женщине достаётся. Да она и не против, пусть делают ставки на мужика.       Мысли гудели так же, как толпа вокруг. Эвелин выпрямилась и позволила ему снова пойти вперёд. В последний момент обвела его корпус ногой, движение было резким, чистым, и очень быстро она оказалась у него за спиной. Удар пришёлся точно по левой почке. Пальцы в кулаке за такие изыски её не благодарили, суставы вспыхнули болью, но всё равно подчинялись и сжимались крепче. Мужчина, отходя к канату, застонал.       «Дать тебе отдохнуть? Или закончим побыстрее?»       Шаг навстречу, руки сгруппированы, разворот на левой стопе. Правая нога взлетела вверх и, растягиваясь тугим шпагатом, ударила пяткой в челюсть. Мужчина рухнул, потеряв сознание. Кажется, много кто потерял свои деньги.       Второй был другой породы: худой, жилистый парень, собранный, как натянутая струна. Быстрый и резкий, он не тратил время на позёрство и пошёл с разбега. Эвелин отскочила, сместившись в сторону, мышцу под злосчастным ребром неприятно потянуло. Противник перепрыгивал с ноги на ногу, подбадривая себя самого перед новым наступлением.       Эвелин закрылась, ловя удары на блок, смещаясь, подставляя плечо, предплечье, корпус. Парень работал быстрыми сериями, заставляя её двигаться, а не думать. Движения отдавались болью в старой травме, но она держала ритм, не позволяя ему зацепиться. Один из ударов всё же прошёл слишком близко, задел кулаком левый бок. Она охнула и отступила. Сделав шаг навстречу, ответила прямым ударом ногой в корпус, отклоняя тело назад и вкладывая большую часть веса в этот толчок. Парень отъехал назад и чуть оступился. Эвелин вдохнула поглубже, растягивая воздух по лёгким. В голове искры перекидывались от траектории к траектории, но за противником едва успевали.       Он снова рванулся вперёд, заставив Эвелин отступать шаг за шагом назад. Пока она не оказалась на удобном расстоянии. Она успела только закрыться предплечьем, когда отклонившийся корпус послал ногу прямиком ей в голову. Удар глухо встретился с костью, смазывая давление по виску. И как удачно, что рефлексы не заставили идти тело навстречу, иначе бы рука получила чистый перелом. Тело отлетело в сторону, проскользив по полу метр. Толпа взвизгнула, ставки подскочили, воздух стал плотнее. Рефери нагнулся над ней и начал отсчёт.       Элиот Крод, стоявший у самого коридора и мельком наблюдавший за ситуацией, невольно поморщился. Уже начал жалеть, что записал её.       «Хватит на сегодня…» — подумала Бауэр. Пока не досчитали до пяти, поднялась, утирая бинтом пот, который лез в глаза. Нужно собраться, а иначе она здесь распластается посмешищем.       Парень пошёл добивать, уверенный, что после такого удара у неё не осталось ни воздуха, ни сил, ни плана. И не ошибся. Первый удар она пропустила мимо уха, второй у корпуса смягчила локтем. Он нырнул вперёд, врезалась плечом в корпус, выбивая из её ноги опору. Они рухнули вместе. Бёдра сомкнулись, как обруч, прижимая её локоть к собственным рёбрам, сдавливали тело змеиной хваткой. Совсем чуть-чуть не успела! Жилистое предплечье скользнуло за шею, запирая горло Эвелин в удушающий захват. Судья присел рядом, приглядываясь. Мужчина чуть подтянула локоть, увеличивая давление.       «Сука...» — воздала противнику искреннюю похвалу. Раздались три еле слышных хлопка по полу.       Эвелин сидела в раздевалке, широко расставив ноги, и сматывала с рук набрякший потом и кровью кумпур. Пот блестел на коже и тонкими дорожками скатывался вниз, за пояс штанов. Дрожь немного уменьшилась, мышцы налились приятной тяжестью, а вот костяшки на руках заметно припухли и саднили. Предплечье через пару дней будет отливать всеми цветами ночного неба. Мариса будет в восторге, если заметит.       — Сегодня целое шоу устроила, — голос Элиота последовал за скрипом двери. Он вошёл, привычно облокотился о косяк и кинул на лавочку приличный объём купюр. Эвелин без лишних слов взяла деньги и сунула в сумку. Честно заработала. Ну, почти честно.       Полотенце собирало всё, что тело принесло с ринга, за исключением пары ссадин и раскрасневшейся кожи. Мышцы легко читались, фигура была хорошая, крепкая, пусть и не совсем из тех, что мужчины обычно предпочитали: не пышные формы, грудь меньше и линии резче, чем принято считать женственными. Но и Элиот Крод не жену здесь искал.       — Устала? — он наклонил голову, проходясь взглядом по уже разгорячённому телу. — Или ещё есть силы?       Эвелин усмехнулась и фыркнула, вытирая шею. Тело говорило одно, голова другое, и ощущения не совпадали. Но это только сейчас, а стоит сделать небольшое усилие, и оно окупится. Она легонько кивнула, вставая и вешая сумку на плечо.       Крод выпрямился, открыл дверь из раздевалки и пропустил её вперёд. Эвелин прошла по узкому коридору, мимо двери, ведущей к лестнице и выходу на улицу, туда, где уже можно было бы закончить этот вечер. Но вместо этого свернула в сторону и толкнула плечом дверь скромного кабинета. Всё тот же запах бумаги и старого кофе, простой, сдержанный, как и сам Элиот.       Сумка шмякнулась на деревянный стул, а следом за этим глухим шлепком послышался и негромкий хлопок двери. Эвелин подошла к письменному столу и развернулась. Элиот не собирался тянуть. Они не были очертя голову влюблёнными подростками и не ждали друг от друга ни откровений, ни нежности. Он знал, что излишняя аккуратность здесь будет выглядеть только фальшиво, а эта женщина едва ли оценит его неторопливую манеру.       Он подошёл вплотную, развёл её бёдра и легко, почти не прилагая усилий, подсадил на стол. Элиот наклонился, коснулся её губ своими и, получив ответ, надавил сильнее. Держал её подбородок как у хрупкой вещи, хотя ничего хрупкого здесь не было и быть не могло. Его руки прошлись по её талии, задержались в сладкий момент, когда её тело выгнулось навстречу, и опустились ниже. Ладони скользнули дальше, сжимая её с двух сторон.       Эвелин откинула голову назад и на секунду прикрыла глаза. Сцена была идеально предсказуемой: сейчас будет тепло, ниже влажно, потом разрядка. И тишина. Боги, как ей нужна была эта тишина. Она потянулась вперёд, обхватила его за шею и притянула к себе, целуя его губы резче, чем он до этого предлагал. Ладонь скользнула вниз и легла на плотную выпуклость под брюками. Приятно знать, что не она одна этого хочет, и как приятно ощущать это физически. Элиот мягко увёл её ладонь назад, открывая для себя всё, что сейчас потребуется: небольшую грудь, которую поцелует, и горячее лоно, которое, он был уверен, уже стало влажным.       И он не ошибся. Долго ждать, пока тело будет ориентироваться в обстановке, где уже пару дней требовалось простое удовлетворение, не приходилось. Тащиться в Гринхолл только ради Элиота Эвелин бы точно не стала, их небольшие личные встречи были скорее приятным дополнением к напряжённому вечеру. Снять это напряжение она могла и сама, но… сегодня было исключение. Всего одно исключение, чтобы лишний раз принять меры предосторожности и не пускать идиотские фантазии в свою душевую.       Эвелин сидела, облокотившись на стол и заведя руки назад, пока он приспускал резинку её штанов и доводил путь своего прикосновения до желанного места между её ног. Его дыхание разгуливало по влажной от пота шее, а пальцы нежно проходились по складкам и доставляли знакомое удовольствие. Вот наконец и голова начинала пустеть, выгоняя из себя все звуки и образы, разливая по телу порцию нарастающего наслаждения. Крод в этом неплох. Тёплое, тянущее, так похожее на…       Перед глазами пронеслась короткая вспышка.       Холодный взгляд, не имеющий ничего общего с этим кабинетом, с этим запахом и с этими руками. Эвелин замерла, когда приятное напряжение неумолимо начало рассыпаться. Она подумала, что это секундное помешательство, небольшой сбой, но тело больше не отвечало так, как секунду назад. Мышцы между ног невольно напряглись. Эвелин уставилась на дверь кабинета, вбирая воздух размеренными движениями.       — Ублюдок, — прошипела она беззвучно, зажмурив глаза.       Она подождала ещё немного и перехватила мужское запястье. Элиот остановился. Он не стал убирать руку, но и не пытался продолжить, лишь замер всматриваясь в её лицо и ожидал ответа. Ожидал хоть чего-то. Объяснений, что он сделал не так. Эвелин опустила взгляд, провела ладонью по слегка растрепавшимся волосам — жест всегда выдавал её раздражение.       — Может, в другой раз, — сказала она уже громче и спокойнее.       Пальцы выскользнули из ткани, оставив после себя лёгкое тепло. Он отступил на шаг в сторону, давая ей пространство выбраться и встать на ноги. Крод вернулся к столу, нависая над деревянной поверхностью и успокаивая оставленное на произвол возбуждение. Его шумный выдох и едва заметный кивок заставили ненадолго почувствовать себя виноватой. Не планировала она танцевать на его выдержке, так же как строить из себя крамольную девицу. Но вышло именно так.       Она вытянула из сумки одежду. Элиот краем глаза взглянул на неё, пока она натягивала свитер, прошёл к двери и снял с крючка стёганую куртку на пуговицах, которая была почти в два раза больше Сэм. Протянул ей. Она замерла, с ремнём на плече и уставилась на него. На неё. На них.       Не в её правилах. Чужая одежда уже выходила за рамки сделки в этом кабинете. Но сейчас этот жест выглядел как шанс на прощение за её маленький обман. Он ведь и сам понимает, что романтика тут никому не сдалась. Эвелин потупила, переминаясь с ноги на ногу, уверенная в том, что хоть Элиот и неплохой человек, но на его обиды ей откровенно плевать. Они друг другу ничего не должны.       Бауэр шла до дома, вбирая прохладный воздух полной грудью и вылавливая знакомые созвездия в узких просветах между крышами. Небо было чистым, насмешливо равнодушным ко всему, что творилось у неё в голове. Она заметила, что привычной лёгкости, которая раньше держала её в этом подпольном клубе и позволяла спокойно приносить домой синяки и свежую голову, сегодня почти не было. Всё работало через усилие. Даже секс умудрился испортиться от одного неловкого воспоминания. Аккерман однозначно портит её жизнь, и даже не старается. Не на шутку злило, что никаких логичных объяснений этому не находилось. Эвелин бы с удовольствием списала весь бардак на отравление, на недосып, да хоть на фазу луны, если бы это хоть капельку было похоже на правду.       Она застегнула куртку на ходу и ощутила, как под ней начинает подниматься тёплый гребень раздражения. Полтора часа пешего маршрута пролетели незаметно: шаг за шагом, квартал за кварталом, мысли то расползались, то снова собирались в узкий пучок. Вылетали из головы скомканными клочками и возвращались обратно разглаженными и свежими.       Бауэр зашла в квартиру, в которой в последнее время и правда было много шума: небольшие реанимационные мероприятия, крики одного слишком эмоционального врача, споры с ходячим воплощением негатива в офицерской форме… Если бы только можно было оставить эти привязавшиеся мысли за дверью…       Куртка Крода отправилась в гардероб спальной комнаты, нечего её тут на виду держать, как местное достояние. Теперь неизвестно когда выдастся случай её вернуть. Пока она будет участвовать в расследовании, точно не получится. Фингер сразу сказала, что любые контакты со знакомыми во время миссии должны быть исключены. Да и организатору незаконных боёв вряд ли нужны более тесные знакомства с элдийской делегацией. Как точно Фингер подметила главный её талант создавать проблемы и неудобства. Эвелин говорила себе, что нет в этом ничего особенного, но от этих мелких неурядиц в плечах образовался тяжёлый осадок.       Она прошла на кухню и положила на стол блокнот, вдоль и поперёк исписанный цепочками реакций. Пока не забыла, запишет всё, что пришло на ум. В холодильном шкафу оставался небольшой кусок мяса и пакет овощей: для рагу самое то. В кои-то веки желудок потребовал чего-то посерьёзнее пресловутой каши и сухарей. После отравления ничто другое в горло просто не лезло, а сейчас — пожалуйста. И Мари ещё считает её занятия бесполезными и безрассудными? Она вон как о своём здоровье заботится! Уже и есть нормально начала.       Ужинала так же: с карандашом и вилкой. Когда перед глазами уверенно стояла научная теория, голове было легче сконцентрироваться. Наконец-то она смогла ответить на вопросы, с которыми она и Грэнвилл воевали, периодически смещая огонь друг на друга. Настроение успело ещё немного подпортиться, когда в голове всплыл смазливый портрет Томаса. Но нужно отдать ему должное: его заметки сильно помогли.

──── · ❆ · ────

      Эвелин проснулась неожиданно бодрой, словно ночь не вытянула из неё ни сил, ни мыслей, а наоборот, аккуратно разложила всё по местам. Тело слушалось без сопротивления, голова была приятно лёгкой. Одеваясь, она на мгновение задержалась у окна, поглядывая на пыльную чёрную колымагу во дворе. Мысль попробовать её завести быстро проиграла желанию сохранить хорошее расположение духа. Незачем портить себе настроение, и вознамерившись сохранить это приятное чувство на весь день, она собралась в академию.       Студенты ещё не добрели до первой пары, и холл тянулся без привычного гула. Эвелин прошла по узкому коридору, сняла перчатки и по-хозяйски толкнула дверь лаборатории. Внутри пахло хлороформом, ацетоном и влажным металлом от приборов, которые уже успели прогреться. Должно быть, Ян делает спектрограмму для её красителя.       — Профессор? — он замер, уставившись в дверной проём. — Я думал… вы собирались отдохнуть ещё пару дней.       Эвелин сняла пальто, повесила в небольшой шкафчик на место белого халата и прошла к своему рабочему столу.       — Хоть бы форточку открыл, — сказала она ровно, раскладывая свои вещи. Повернулась к нему: — Появились идеи. Не хотелось бы откладывать их в долгий ящик, — Эвелин протянула Фольмеру тетрадь из своей сумки, чтобы он ознакомился.       Эвелин ненадолго осела за своим столом, приводя ночные наработки в более-менее приличный вид. Формулы перекочёвывали из хаотичных записей в аккуратные строки, а пометки читаемыми не только для неё одной. Когда почерк наконец перестал напоминать сейсмограмму, Эвелин закрыла тетрадь и поднялась.       — Может, хочешь пойти со мной? — спросила она у ассистента.       Фольмер недоверчиво оглядел наставницу. Не нравился ему этот дружелюбный тон; если бы профессор Бауэр хотела предложить что-то хорошее, это бы выглядело иначе. Сейчас она заманивает его в кабинет Томаса… Нет, хватит… Фольмер тоже не святой и рано или поздно запас его вежливости иссякнет, взорвавшись несуразной истерикой. А Бауэр тратила его каждый раз, когда не хотела видеться с Грэнвиллом сама. Он поджал губы и помотал головой. Уж лучше она заставит его перемывать всю посуду за студентами.       Путь к кабинету профессора Грэнвилла занял меньше пяти минут, но раздражение успело набрать обороты за целый километр. Вот так быстро накатила вся глубоко запрятанная желчь. Никакие дыхательные практики перед дверью её не развеют, и чем быстрее она с этим покончит, тем лучше. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Картина внутри была до смешного предсказуемой. Грэнвилл сидел в своей лучшей театральной позе: спина идеально прямая, пальцы переплетены на столе, подбородок приподнят так, чтобы выглядеть значительным, но не смешным — по его собственным меркам, разумеется. Будто перед ним стояло зеркало, и он готовился умереть именно в этой позе. Эвелин едва удержалась, чтобы не закатить глаза.       — Доброе утро, профессор, — она прошла ближе, выставляя перед собой исписанные листы.       — Доброе, милочка!       Вдох…       — Хочу, чтобы вы взглянули, — сказала она и положила бумаги на стол.       Он скользнул взглядом на план синтеза, губы привычно изогнулись в скептической усмешке. Но по мере того как страницы перелистывались одна за другой, усмешка начала сдавать позиции.       — Не самый стандартный способ стабилизации… — пробормотал он, переворачивая страницу. — И вы не решили проблему отторжения вещества иммунной системой…       Эвелин протянула через стол руку и перевернула листы на две страницы назад.       Грэнвилл шумно вздохнул и вытаращился на формулу. Боги, да как он до сих пор в академии держится, если ей нужно объяснять его же теорию?       — Как же я рад, что вы, душенька, всё-таки приняли моё мнение во внимание, — уже громче сказал Грэнвилл. Глаза хищно загорелись. — Как видите, я многому мог бы вас научить.       Он встал из-за стола и обошёл, устраиваясь как бы невзначай к Бауэр поближе.       — Если получится, это целая публикация! Мы сможем представить это на будущей конференции, и… Ха! Спонсирование, гранты, внимание прессы…       Эвелин готова поклясться, что почти видела пену у него изо рта. Грэнвилл отложил записи и потянулся к белому воротничку. Не своего халата. Ласково поправил ткань, лежавшую ровно и до его мерзкого жеста, и упёрся взглядом в шею Бауэр.       — Конечно, разумеется, — продолжал он более тихо, — здесь есть и моя заслуга. Пусть небольшая, но… всё же я тоже приложил руку. Нужно будет отметить это в работе.       Томас задержал язык между губами и с чавкающим звуком закрыл рот.       Бауэр крепко держала руки в карманах и смотрела куда-то мимо его плеча, не желая фиксировать в памяти выражение лица, которым он сопровождал свои скользкие фразы. Карандаш в кармане халата медленно поворачивался. Терпение — это добродетель. Мерзкая, склизкая и тошнотворная добродетель, которую она вот-вот запихнёт Томасу в глотку.       Но так её точно лишат работы и репутации.       — Благодарю, — проглотила яд, который сама же накопила.       Грэнвилл остался в своём кабинете, а вот мерзкое касание на воротнике закрепилось лавандовым запахом. Захотелось всё тело протереть спиртом, залить его в глаза и уши. И ведь самое отвратительное: она даже ему не врезала. Хотя, пожалуй, стоило бы. Мысленно она уже несколько месяцев рисует эту картину: его ошарашенные глаза, оседающая челюсть, рука прижатая к лицу и испорченная драгоценная причёска. Едва ли Грэнвилл так же хорошо держит удар, как Аккерман.       Она остановилась посреди коридора. Карандаш в кармане хрустнул пополам, деревянные осколки впились в тенар.       От этой мысли внутри всё стянулось. Получается, что в академии она позволяет себе меньше, чем в кабинете департамента? Вынуждена улыбаться этому самодовольному извращенцу, намёки которого не поймёт только мёртвая женщина, соблюдать идиотские правила и терпеть то, что ни один уважающий себя человек терпеть не должен. Поддакивай, кивай, веди себя прилично! Иначе гранты, публикации, лаборатория и студенты отправятся в псиную задницу. Псу под хвост, как модно говорить в столице. И почему именно с Грэнвиллом ей приходится выбирать, что важнее: достоинство или работа? С Аккерманом вот не пришлось.       Эвелин вернулась в свой кабинет. Она разложила перед собой на столе все имеющиеся записи, глубоко вдохнула. Работы предстояло много, но при удачном раскладе до конца года можно будет увидеть первые результаты.       Первые десять минут прошли спокойно: она выводила аккуратные стрелки, подбирала заменители реагентов, делала пометки. Но с каждой последующей минутой движения становились резче, вздохи громче, буквы более размашистыми и небрежными. Фольмер понял, что что-то пошло не так ещё до того, как Эвелин начала вырывать страницы из блокнота. Он ничего не нарушил, ничего не испортил, но чувствовал себя виноватым за то, что не пошёл с ней. Вероятно, Томас опять позволил себе лишнего. Эта вина росла прямо у Яна на лице, хотя он сам не понимал, из-за чего именно. Не обязан ведь был…       Он наконец рискнул спросить:       — Профессор… у вас всё…?       — Прекрати, — оборвала Эвелин. — Займись делом.

──── · ❆ · ────

      — Мо-ло-дец, — произнёс Леви вслух.       В голове капитана снова вертелась ублюдская сцена, пытаясь выгнать его из собственной квартиры. Зачем вообще понадобилось распускать руки? Мог бы остаться в рамках привычного сарказма и деловой дистанции. Но нет, что-то дёрнуло.       Реакция Бауэр не оставила места для двусмысленностей: быстрая, резкая, как у кошки, которой наступили на хвост. Она тут же отдернула его руку и вылетела из кабинета, как пробка из бутылки шампанского. Кстати, вывернула довольно неприятно. Да и чего он вообще ожидал? Поцелуя на прощание? Да это последняя женщина на материке, которая… Он запустил руку в волосы, прочёсывая отросшие пряди.       Она с большей охотой плюнет себе на ладонь и отвесит ему пощёчину. Ах, да, практически так и вышло. Подобное отношение в свою сторону Леви простил только одному человеку и только потому, что он это заслужил. Расположение к командующему Смиту не возникло из ниоткуда, это были долгие годы совместной работы, поддержки и уважения. Ни под один из этих пунктов Бауэр не подходила. Она даже не заслуживает, чтобы её упоминали в одном предложении с Эрвином. Знакомы всего ничего, поддерживать они не могут даже беседу, а про уважение и говорить не стоит. И ведь с другими она находит общий язык. Неплохо общается с Армином, непонятно, когда успели спеться, но парень и сам горазд языком трепать. Элиас… Даже Пик. А ведь Леви был уверен, что они как вода с маслом взорвутся, после того, что выдала при всех Фингер. Разве что Конни не терял с ней бдительности и не лебезил.       С другой стороны… Хорошо, что всё закончилось именно так. За долгие годы он выучил простое условие: все, кто оказывался к нему близок, рано или поздно оставляли на нём неприятные следы. Иногда люди уходили быстро, иногда долго, и вместе с тем, мучительно, но исход всегда был один. Поначалу он пытался бороться с этим ощущением, находить оправдания, но с годами это стало почти правилом.       В случае потери профессора он бы, конечно, несильно страдал, особенно теперь. Она неплохо постаралась, чтобы совесть его не грызла. Но говорить с Марисой Бауэр Леви бы не хотел. Эта женщина не заслуживает потери близкого человека. Едкого, заносчивого, высокомерного, близкого человека.       Вот что особенно раздражало: он вообще не понимал, с какого чёрта его потянуло в эту сторону. К тому идиотскому жесту, который не имел ни плана, ни продолжения. Хотел её припугнуть? Слабо сказано, её хотелось придушить. Да и не похоже, чтобы он её напугал. Он сам себе разъяснить не мог, чего именно хотел.       Мысли достали из закромов памяти женский силуэт в душевой, а в придачу и все ощущения, накатившие на него в тот момент. Леви усмехнулся, сидя за кухонным столом. Обычного секса? Исключено. Если бы он просто хотел сунуть в кого-то член, это бы точно была не Эвелин. Дурное возбуждение можно снять и проще. Это же живой раздражитель с её сардоническими репликами и острым языком, который так и хочется п…       «Нет».       Тогда что? На этом вопросе мысль неожиданно забуксовала. Захотел проявить заботу? Прекрасно получилось! Он наблюдал, как это бывает у других: со стороны иногда даже выглядело мило, если речь шла не об Армине и его сволочи. И не о Кирштейне с его разбитыми надеждами… Как и о самой Микасе, не отходящей от могилы… Чёрт. Примеров оказалось намного меньше, чем Леви сам себе вообразил. Как бы там ни было, он к этому был не приспособлен и приспосабливаться не хотел.       Правильно она его осадила. Он уже давно не на Парадизе и не в разведкорпусе, чтобы так обращаться с бестолковыми людьми, треплющими его нервы и наводящие беспорядок в его размеренной жизни. Здесь его точно могут не так понять. Тем более, если у этой заразы уже кто-то есть, а он так беспардонно…       «Кто её станет терпеть?» — спорил он сам с собой и не мог выторговать у совести приемлемый вывод. Он же не в штаны ей залезть пытался! Со стороны, пожалуй, могло выглядеть спорно… Хотел помочь, а вышло дерьмо собачье… Как и всегда при общении с ней.       Он прошёлся лёгким касанием по правой щеке, ощущая под пальцами привычные неровности и теперь хорошо запомнившийся ожог. Рука оказалась на удивление тяжёлой. Зря он вообще решил переживать о ней. Все, кто ему хоть немного были дороги, за себя постоять могли. Именно поэтому они до сих пор живы. Кто не был ему дорог, волновать его не должен вовсе.       Словом, забота его не сдалась никому.       — Сдохну в одиночестве, как и планировал, — пробормотал он себе под нос, когда воспоминание о пощёчине вновь пригрелось на коже.       А Эвелин… Нужно всё ограничить рабочими отношениями. Как ни крути, именно её знания могут помочь в расследовании Фогеля. Хотя… Леви поморщился. Он сам себе уже надоел с этими мыслями. И ромашка эта уже давно остыла и приносила сплошное разочарование вместо обещанного спокойствия.       Он встал из-за стола и вылил чай, покрывшийся глянцевой плёнкой, в раковину. Рука уже тянулась к коробке с новой заваркой, но остановилась, и он чуть усмехнулся. Взгляд упал на запылённую банку с кофе, которая стояла в углу верхней полки с самого переезда. Подарок от друга по случаю расставания. Последний раз, когда варил это удобрение, он даже не решился попробовать: только вдохнул резкий запах, и того было достаточно, чтобы слить эти помои в канализацию.       Он подбросил трость вверх, перехватывая её за другой конец, рукояткой зацепил металлическую банку и правой рукой ловко поймал жестянку. Турка была примерно в таком же состоянии, но очень быстро пришла в порядок и уже нагревалась на медленном огне. В Либерио Оньянкопон показывал, как правильно делать, сложного ничего не было. Пару раз тёмная жижа пыталась покинуть посудину, но в итоге осталась на месте. Всё как по инструкции.       Горький пар ударил в лицо, и Леви разочарованно поморщился.       — И пытаться не стоило.       За входной дверью послышался осторожный стук подошв.       — Входи, Фалько, — сказал Леви погромче, не оборачиваясь.       Дверь открылась, и на пороге появился Фалько Грайс. Руки парня были заняты небольшой ношей, кочевавшей из одной квартиры в другую, ногой он выровнял свою обувь у стенки, стараясь не оставить грязи, прилипшей к подошвам. Отдав дань чистоте этого жилища, он прошёл на середину комнаты, уставившись мрачным взглядом в спину капитана, стоявшего на кухне.       Леви безжалостно выливал прогорклый напиток и, казалось, был увлечён мытьём посуды, но аккерманское чутьё быстро заставило его обернуться. Он правильно уловил опасность, на парне лица не было. Всё нутро Леви сейчас молило только об одном — чтобы он ошибся.       Грайс поднял взгляд на Леви и робко кивнул, подтверждая самые мрачные предположения.       — Что на этот раз? — спросил Леви, указывая на пустой кухонный стул. Он выключил воду и схватил полотенце, переключаясь на проблему, в которую его опять втягивает этот простодушный пацан.       Фалько прошёл на кухню, на середину стола водрузил круглое нечто, прикрытое полотенцем от посторонних глаз. Леви подошёл ближе и уцепился двумя пальцами за край тёплой ткани, плохо сдерживающей гниющий запах рыбы.       — Пирог, — огласил приговор светловолосый.       Леви отнял руку так и не открыв содержимое. Нет, это уже ни в какие ворота. Не хватало только второй раз за неделю слечь с тяжёлым отравлением. И что-то подсказывало, что дважды надеяться на благополучный исход не придётся. Леви молчал. Он смотрел на накрытую тарелку, взвешивая риски боевой операции. А риски были очень велики. Без лишних комментариев он взял блюдо целиком, развернулся и отправил всё его содержимое в мусорное ведро: полотенце, пирог и непреднамеренные попытки Габи отравить своего благоверного.       — Капитан… — поднялся из-за стола Грайс.       — Сперва была просто порча продуктов, но теперь это уже небезопасно, — пояснил капитан, отправляя смердящую тарелку в раковину. — Наберись смелости и скажи, чтобы она больше не подходила к плите. Разве не этого хотят услышать все девушки?       Чёрт их знает, что они там хотят услышать. Леви был последним человеком, у кого стоит брать советы по этой части. Но по вопросам выживания он был мастак. И у Грайса ещё вся жизнь впереди, при условии, что он не будет есть стряпню мелкой Браун.       Аккерман дохромал до холодильного шкафа и вытащил оттуда остатки жареной курицы.       — С тебя ужин, — положил перед ним накрытую бумагой тарелку. Хотя бы с голоду не даст умереть.       Квартира снова опустела, и это было кстати. Наконец в голове была похожая пустая обстановка и никакие мысли не донимали, разве что колено требовало очередную порцию анальгетика. И пока ещё он мог застать ранние безлюдные часы, поехал в центр.       Утром тишина в госпитале была вычищена первой сменой младшего персонала до стерильного нуля. Леви шёл по коридору, размеренно опираясь на новую трость, неся в свободной руке больничную. Тело в свои годы ещё не сдавало позиций, но вот этот чёртов костыль в руке портил всю картину и прибавлял лишние десять лет. Впрочем, новая трость была всё равно лучше больничного инвентаря, за который, как ни крути, стоило поблагодарить Марису. Тащиться до дома без опоры было бы той ещё пыткой. Аккерман на досуге подумал, что было бы неплохо вообще держать дома запасную.       Инъекции обезболивающего пока не стали привычкой, и Леви очень надеялся, что не станут. Но отрицать было глупо: уколы работали куда надёжнее таблеток, без лишнего тумана в голове.       Капитан прошёл по непривычно тихим коридорам, в надежде застать доктора в хорошем расположении духа от отсутствующей нагрузки, так присущей больницам. У нужного кабинета он сунул железную палку под левую руку, а правую занес над дверью.       — Он не обеднеет! — голос Эвелин прошёлся по нервам, срываясь на требовательные интонации. — Эти куски и телом-то назвать нельзя.       Он опустил руку и сделал небольшой шаг в сторону, не пуская свою тень под дверной проём. В очередной раз становиться свидетелем семейных разборок не хотелось, ему хватает Грайса для выполнения этого плана. Леви отставил больничную трость к стене и сам прислонился рядом, параллельно ей, ожидая несуществующую очередь в кабинет.       — Эвелин! Все его конечности и органы останутся здесь, в морге! Это человек, в конце концов!       — Он, кажется, не против… — упрямо пробубнила Эвелин. — Давай спросим у него лично.       — Нет, — отрезала Мариса, опуская голос на два тона вниз. — Это не пекарня на вынос!       Застать доктора в хорошем расположении духа? Леви откинул голову к прохладной стене, чувствуя накатившую на виски благодарность. Он даже не успел встретиться с профессором, как она уже умудрилась усложнить его ситуацию. Ну каков талант.       — Мне только образец и нужен… — продолжало раздаваться из кабинета.       Что-то громко шлёпнуло о дерево.       — Хочешь проводить посмертный опыт? Делай всё по правилам! Приноси сюда реактивы, тащи бедного Фольмера, устраивай представление!       «Ей нужен ассистент с желудком покрепче», — вспомнил Леви, как того вывернуло чуть ли не в палате. Он ведь правильно уловил суть разговора? Бауэр не могут поделить вовсе не ужин? Бровь невольно изогнулась. Странности людей с континента никак не перестанут его удивлять, похоронили бы они несчастного и спорить не о чем. Всё у неё не по-людски.       — Сейчас не тот случай, — процедила младшая Бауэр.       — Я бы пошла тебе навстречу, — бросила старшая, — если бы ты в ответ хоть раз прислушалась ко мне.       Мариса всё не унималась, должно быть, сестра её знатно выбесила:       — Прости, что не даю тебе получить проблемы с руководством! Но разрешения я не дам.       Раздались тихие шаги, за которыми скрипнула дверь, прикрывая Аккермана от выходящего человека. Но дальнейших движений отчего-то не последовало. Дверь начала отдаляться и вскоре показала профессора, притормозившую на пороге и делающую глубокий вдох. Она, судя по всему, считает, что это у неё был тяжёлый разговор… Эвелин проводила дверь рукой, пока та не захлопнулась, и направилась по коридору прямо.       Так, пожалуй, будет намного лучше, если они и вовсе перестанут контактировать. Леви, не сводя глаз с резких шагов, дождался пока чёрное пальто скроется за поворотом, вытянул руку в сторону и постучал.