Крылья над Севером

      Эвелин закрыла дверь за сестрой и несколько секунд просто стояла, упираясь в неё лбом. Теперь можно было не держать лицо. Не держать голос. Не следить за походкой. Она выдохнула глубоко, почти со стоном, проминая макушкой прохладное дерево, и только потом открыла глаза. Медленно развернулась и, не включая в квартире свет, прихрамывая, добралась до ванной. Чужая и отвратительно грязная одежда полетела на пол без всякого сожаления, позже от неё и вовсе избавятся. Туда же отправилась и эта нелепая пиратская повязка, компресс уже ощутимо нагрелся и начинал раздражать сильнее, чем помогать.       Она так мечтала о горячем душе. О чистой воде, о мягком белье, о возможности просто стоять под водой и не беспокоиться ни о чём. Дорвалась. И, разумеется, пользоваться лучшими благами цивилизации ей запрещено. Греть раны, в особенности треклятый глаз, Мариса категорически запретила.       Эвелин шагнула под прохладную струю. Вода сразу потекла по телу разноцветными разводами: бурое, тёмное, розовое, грязь, кровь, пот. Она закрыла глаза и, подняв правую руку повыше и дальше от воды, прислонила её к кафельной стене. Как же она скучала по этому мылу. Такие простые запахи приносили непомерное количество облегчения, граничащего с блаженством. После смрада помойки и крысиного образа жизни контраст бил по рассудку так сильно, что хотелось и смеяться, и плакать.       С телом всё было не так уж плохо. Оно работало, а большее от него и не требовалось. Пара недель восстановления, и будет как новенькое. Ладно, возможно, месяц…       Она нащупала полотенце за спиной, выбралась из душа и медленно обтёрлась, оставляя на белой махровой ткани бледные красные разводы. Где-то на спине новенький порез дал о себе знать. Никогда бы не подумала, что после смерти старика эта коллекция пополнится.       В зеркало лучше было не смотреть. Отражение вышло… впечатляющим. Один глаз уставший, человеческий. Второй налит тёмным цветом и походил на звериный. Теперь было понятно, отчего Мариса так взбесилась. Да она и сама себя могла бы напугать, если бы ночью прошла мимо зеркала без света. Пальцы аккуратно раздвинули волосы на виске, оголяя свеженький шов от самого первого удара, который будет проще всего спрятать. С остальным придётся проявить изобретательность. Скулу можно запрятать косметикой, скудные запасы бежевой пудры для лица подойдут как нельзя кстати. Правую руку, с виду побывавшую в пасти у разъярённого пса, можно закрыть перчаткой. Всё остальное будет сидеть под одеждой. Глаз… Она тяжело выдохнула, рассматривая отражение.       Эвелин отвернулась и накинула свободный халат: удобная вещица никогда не давила ни на одну рану. Босиком дошла до кухни. Вернее, доковыляла.       Морозильный ящик этой осенью пустел подозрительно быстро: лёд уходил с удручающей скоростью. Она завернула в полотенце несколько пригоршней холодных кубиков, завязала ткань в узел и вернулась к холодильнику, застыв ненадолго.       В голове стоял звук тихого щелчка, снявшего в подставной лаборатории все ограничения. Бауэр облокотилась на открытую дверцу и уставилась на тёмное стекло. Убила бы она того здоровяка, если бы Аккерман не сбил её с ног? Вцепилась бы в его растрёпанные короткие волосы и вбивала бы его голову в бетон, пока под пальцами не появилась мякоть? Она проглотила ком в горле вместе с продолжением этой мысли. «Нет».       Эвелин задышала глубже и чаще, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Одна из них всё-таки юркнула под воображаемую дверь, за которой теснились такие же мерзкие и неприятные сородичи.       Лучше бы сейчас притупить эти чувства. Она запрокинула голову наверх, хватая последнюю большую порцию воздуха.       Бутылка красного вина ждала своего часа ещё с летнего сезона. И, кажется, сегодня ночью ей точно не придётся отсиживаться на своей полке в холодильнике.       Эвелин потянулась к верхнему ящику, где стоял скудный набор бокалов. Застыла. Одним бокалом она точно не обойдётся. Да и перед кем тут чиниться? Она подхватила всё необходимое — лёд и вино — и, копируя походку одного знакомого, направилась в гостиную. Свет в комнате давали всего две маленькие лампы. Они не резали зрение, как больничные прожекторы, хотя и с ними было немного дискомфортно, но пусть будет так, чем ненароком споткнуться и упасть. Разумеется, лицом вниз. От одной больничной фурии потом не отделаться…       Бутылка и свёрток глухо опустились на низкий столик у дивана. Из спальни она принесла небольшую холщовую сумку-аптечку, устроилась на диване, подложив под спину пару подушек, и осторожно опустила полотенце со льдом на правую лодыжку. Холод вцепился в горячую распухшую кожу. Грудь судорожно поднялась, а по пояснице пробежал тонкий, щекочущий холодок.       Покажи она Марисе ещё и ногу — та, пожалуй, предложила бы ампутацию в назидание. По её лицу и так было понятно: список претензий не исчерпан. Ни к чему было соблазнять её отнять конечность и обречь младшую сестру на пожизненно тихое инвалидное существование. Странно лишь, что капитан ничего не сказал. Прикрывал её задницу или свою собственную? Вариант, что Аккерман не заметил хромоты, Эвелин даже не рассматривала. Его наблюдательность она изучила достаточно хорошо, чтобы не тешить себя иллюзиями. Под эти мысли пробка вышла из бутылки с характерным, приятным звуком. Первый глоток был осторожным. Тепло медленно расползлось в груди, а вместе с ним нарастали все болезненные ощущения. Скромная плата за опьянение, в котором сейчас хотелось находиться.       Она поставила бутылку на пол рядом с диваном. С правой руки сошли влажные бинты и легли чистые, сухие, наложенные уже без спешки. Левая получила перевязку куда менее изящную. Да и бог с ней. На левой были всего лишь щепки. Ещё глоток.       Эвелин подняла ладонь и прикрыла правый глаз. Картинка напоминала изображение через грязные линзы бинокля. Свет расходился мутными лучами, очертания мебели расплывались. Мариса сказала: пройдёт, если соблюдать все её распоряжения. Эвелин наклонилась вперёд, немного проскулив от ушибленных рёбер, и двумя пальцами выудила из полотенца небольшой кусочек льда. Пока холод и влага обволакивали горячее веко, потянула ароматный напиток.       Сухое вино прекрасно справлялось со своей задачей заткнуть воспоминания о Гекторе. Но мысли всё равно свернули не туда и подсовывали её воображению другого человека. Эвелин успела проклянуть своё решение выпить, но сокрушаться было уже поздно. На треть осушенная бутылка ударила в голову, и она уже ясно видела перед собой разъярённое лицо Аккермана.       Капитан уже второй раз позволял себе лишнее. Почему-то каждый раз его руки оказывались там, где им быть не полагалось. В области её штанов. Её пальцы, конечно, тоже… совершили небольшую прогулку, но это было исключительным случаем! Тогда была экстренная ситуация, и она убирала остатки параксиона… А какое оправдание у капитана?       Он выносил её из лаборатории. Так было быстрее. Эвелин дала себе мысленную затрещину за попытку искать подтекст там, где его не должно быть.       В любом случае, он постоянно нарушал их негласное правило держаться на расстоянии, вторгаясь в её пространство, а затем и голову. Самому бы небось такой расклад встал бы поперёк горла.       А полёт? Это не походило ни на падение, ни на бегство. Это вообще не походило ни на что из человеческого опыта. Тогда она ясно думала: стоит разжать хоть один палец, и она рухнет с чудовищной высоты вниз. Ветер бил по ним хлёсткими ударами, холод должен был выстудить до костей, а он был… тёплым. Не смотря на ноябрь, не смотря на то, что оба были в потрёпанных рубашках. Было тепло. Прямо как сейчас от вина. Лица она тогда не разглядела, не смогла повернуть голову сильнее.       Запах, присущий ему, сидел на его коже всё время, что они летели. Свежий оттенок, который с трудом можно было уловить под смрадом пыли и пороха. Наконец она разобрала его детальнее: меланж коры и, кажется, аптекарской ромашки.       «Абсурд какой-то», — сопроводила мысли очередным глотком.       Хорошо, если они не будут обсуждать это. Объясняться, что её лицо забыло на его шее, она бы не хотела. Даже если объяснение было вполне убедительным.       Алкоголь медленно делал своё дело. Эвелин не была пьяна, но на полпути к этому. Она убрала лёд, моргнула, принимая мутное зрение как временную данность, и уставилась в потолок.       «Выходит, это и есть УПМ?»

──── · ❆ · ────

      В госпитале он почти ничего не слышал. Нерв в колене жалил беспощадно, словно в сустав вбили раскалённый гвоздь, и каждый шаг вгонял его всё глубже. В голове был полный беспорядок.       Дома он стянул с себя рубашку резким движением и бросил её в корзину. Ткань была тяжёлая от крови и грязи. На рёбрах расплывались свежие синяки, руки были в грубых порезах от стекла. Грудная клетка ныла от удара и давления, но это было терпимо. Нога — нет. Эта проклятая, подлая слабость, которая напоминала о себе каждый раз, когда он хотел сделать шаг. Он добрался до ванной, опираясь на больничную трость. Опять этот неприглядный костыль вернулся к нему.       Поток бил по плечам, стекал по спине, смывая пыль, пепел и засохшую кровь. Из волос уходила гарь, но не уходило ощущение, будто он всё ещё среди бетона, стекла и автоматных выстрелов. Леви упёрся ладонями в плитку и опустил голову. Он видел это снова и снова: как чёрный силуэт прижимает автомат к женской голове.       Ему повезло. Повезло, что он успел. Повезло, что она продержалась. Иначе…       «Это всё её вина», — он закрыл глаза и шумно выдохнул.       Она сама виновата, что согласилась. Виновата, что проигнорировала все предупреждения. Виновата, что он бросил ребят и рванул в эту чёртову лабораторию! Она виновата, что ему сейчас настолько хреново, что он готов развалиться!       Тело было тяжёлым, плохо слушалось, а вода вместе с грязью вымывала остатки сил и напряжения, держащего его на ногах. Такое чувство, что после воды он готов лечь на пол в коридоре, не доковыляв до кровати. Повязав полотенце, он встал перед зеркалом над раковиной и глянул на себя. Руки изрезаны разбитым стеклом, через которое он пролетел, на груди и спине отметины от тупых, тяжёлых ударов, на боках красные полоски ссадин от… Откуда они?       Не от драки, не от падения. Он повернулся боком, рассматривая саднившие места внимательнее. Очень быстро в отражении нарисовались обхватившие его, железным тугим обручем, бёдра. Были и другие ощущения, если прислушаться к телу внимательнее: он отвернул голову в сторону и опустил одно плечо. Взгляд выхватил пару красных полумесяцев на шее сзади.       Пока летел, он этого даже не заметил, только сейчас обратил внимание, когда отсутствие давления стало таким же ощутимым, как снятые ремни УПМ, приросшие к телу за многие годы.       Чёрт пойми, что её вообще пугает: прыгнуть на того громилу она не побоялась, а небольшой полёт заставил поджать хвост. Ну хоть так. Хоть какая-то управа на эту бестию всё же нашлась.       Сел в кресло. Пару дней придётся снова пользоваться коляской.       «Благодаря кому, скажите на милость…» — отправил Леви мысленную признательность по адресу Палмер Роуд, одиннадцать.       Доехал до спальни, где в прикроватной тумбочке мирно покоилась небольшая армейская аптечка. Без пары швов всё-таки не обойдётся. Он накладывал неровные стежки, стягивая рассечённую кожу. Круглая игла плохо поддавалась. Левой рукой было непривычно, правой ещё хуже. Ходящая сквозь кожу игла заставляла голову хоть и немного, но взбодриться. Пожалуй, не стоит показывать это творчество в госпитале, доктор Бауэр и его разнесёт в пух и прах. Зажав край нитки в зубах, он отрезал кончик узла и спрятал эту кривую вышивку под бинтами.       Оправданий для Марисы у Леви не было. Он ясно видел альтернативу: громила раздавливает звериными лапами женскую голову, или автоматная очередь прошивает её тело с ног до головы, разнося кровь и ошмётки плоти на ближайшую стену, или один выстрел оставляет на лице Эвелин раскуроченную кожу и кость. Тогда бы Мариса на Леви не кричала. Она бы, наверное, вообще ничего не говорила, если бы он принёс в госпиталь тело её… кого?       Леви положил аптечку на место и откинулся на спинку инвалидного кресла.       Тело сестры? Подруги? Пусть так. Едва ли это могло послужить оправданием. Родственники или нет, это никогда не будет важным. В сто четвёртом все были семьёй без кровных уз. С чего он взял, что имеет право принижать их связь? И что бы он тогда сказал?       Сколько раз он ещё будет пользоваться везением, пока оно не закончится?       Сидела на этой клятой кушетке невозмутимая, как покойница… Конечно, это лучше, чем она бы заходилась в истерике и слезах, но это нарочитое спокойствие только злило.       Он провёл ладонью по левому колену, чувствуя, как под пальцами набухает кожа. Стоило остаться в приёмной, попросить у Марисы очередной укол, если бы он нашёл в себе наглости посмотреть ей в глаза.       Нацепив на себя брюки и рубашку, он проехал в коридор, снял с вешалки пальто и постарался представить, что можно сказать. Ничего связного не находилось. Любые слова казались либо лишними, либо запоздалыми и оттого ненужными.       Ключи оказались в руке, руль под пальцами, и он не заметил, как служебная машина уже неслась по ночному городу, тревожа раскатами двигателя мирно спящих жителей.       Ступени стали пыткой: каждая отдавалась в ноге огнём, будто она вот-вот подломится, но он продолжал подниматься, хватаясь за перила, упираясь на трость и стиснув зубы. Он остановился перед нужной дверью. Отдышался, задержал воздух в груди, и костяшки пальцев ударили по дереву: раз, другой, третий. Леви спохватился только после своего вторжения. Отогнув рукав, он взглянул на часы, насмешливо показывающие второй час.       Ручка медленно пошла вниз, и дверь открылась.       Волосы у неё были влажные, ещё тяжёлые после душа, лежали неровными прядями на плечах и спине. От них тянуло свежим, чистым запахом, без намёка на парфюм. Никогда его на ней не замечал. Лёгкая ткань лениво держалась на плечах, едва не соскальзывая, открывая ключицы и тонкую линию шеи. Опять этот чёртов халат. Из-под обоих рукавов выглядывали свежие бинты. Стопа перемотана тугой повязкой, не до конца скрывающей разлившуюся синеву и сильный отёк. В левой руке, между пальцами вальяжно зажато горло бутылки, что объясняло чуть порозовевшие щёки.       «Ну и что это за вид?» — удивлённо усмехнулся Леви.       Он стоял на пороге, перебирая в руке рукоять трости. Она, похоже, тоже колебалась: не шагнула в сторону, не сделала приглашающего жеста, ничего не говорила. Просто стояла, опираясь плечом о косяк, и изучающе смотрела, как на свой очередной эксперимент. Казалось, если кто-то из них произнесёт сейчас хоть одно слово, этот жилой дом рухнет, как карточный.       Наконец, она развернулась, слишком резко, как ему показалось, и ушла вглубь квартиры, оставив дверь нараспашку. Леви сделал шаг через порог. Не оборачиваясь, закрыл за собой дверь и провернул ключ. Мужское пальто заняло соседнее место с женским товарищем, ботинки встали в привычную шеренгу. По полумраку квартиры он прошёл в гостиную.       Мягкие торшеры отбрасывали тёплые тени по комнате, но и их хватало, чтобы рассмотреть новый диван. От белой ядовитой дряни, название которой он теперь на всю жизнь запомнил, профессор избавилась радикальным методом. На комоде у стены, прямо под его боком, стояла та самая бутылка вина. Эвелин в комнате уже не было, а из спальни доносился негромкий шум выдвигающихся ящиков и звон склянок. Леви остановился у комода, постоял секунду, прислушиваясь, затем взял бутылку и сделал большой глоток. Тестирование на отраву, она уже щедро выполнила: половина бутылки пустовала.       Вино оказалось неожиданно хорошим, плотным, насыщенным, с заметной горчинкой и долгим, цепким вкусом, который остался на языке и не спешил исчезать. Должно быть, недешёвое. Он тут же пожалел, что проглотил так бездумно.       На низком круглом столике валялись остатки распотрошённой домашней аптечки.       «Она ей ещё не один день будет нужна…» — подумал он.       Леви прислонился к стене и, уставившись в примитивные узоры на ковре, подбирал хоть одну причину стоять на нём. Убедиться, что она не рассыпалась по дороге домой? Или доказать себе, что ещё хоть что-то держит под контролем? Ответа не было. Было только неприятное давление под рёбрами, злость на себя, на ситуацию и на это ощущение стягивающего ноги сорняка, который не позволяет просто развернуться и уйти. И чем больше он мешкал, тем больше увязал в этой топи. Леви стиснул зубы, поднял бутылку и снова сделал глоток. На этот раз медленнее. Вкус к вину у Бауэр был однозначно лучше, чем у Фогеля.       Эвелин появилась в проёме спальни. В руках был знакомый набор, на который Аккерман сразу обратил внимание. Пожалуй, было бы неплохо сказать хоть что-то, но ни одно слово никак не подходило к этой минуте: приветствие они по традиции оба пропустили, обсуждать случившееся никто не хотел, а спрашивать о дальнейшем оба себе запрещали.       Провожая её взглядом, он отпил вина, не утруждая себя ни просьбами, ни извинениями. Просить за вино — последнее, что пришло бы ему в голову. Это было меньшим из зол и самым безобидным из его вторжений.       К беспорядку на столике прибавилась знакомая ампула сильного обезболивающего и стеклянный шприц.        Леви поставил бутылку на комод, прошёл следом и сел на диван. Трость прислонилась к краю обивки рядом с Эвелин, опускающейся на колени и присаживающейся на пол у его ног. Нежный хлопок скользнул по плечу, открывая полоску кожи, и Леви отвёл взгляд. Видел он уже достаточно, но сейчас не должен был. Она осторожно приподняла брючину на левой ноге. Колено распухло, кожа натянулась до блеска, и под ней уже проступало красное пятно, готовое за ночь превратиться в лиловую опухоль. Эвелин коснулась его осторожно, кончиками пальцев, не так, как это делала Мариса. У доктора Бауэр каждое движение было быстрым и уверенным.       Он всё же повернулся к ней и посмотрел сверху вниз.       Она протёрла кожу вокруг сустава, запах грубого спирта резанул воздух, смешиваясь во рту с пряным вкусом. Леви едва заметно напрягся, когда она задела болезненный нерв, а Эвелин резко оторвала руки от колена. Через секунду продолжила ещё медленнее. Затем она взяла шприц, выпустила из него тонкую струйку и направила иглу в колено. Ощущение накрыло сразу: сначала тупое, распирающее давление, неприятное, тяжёлое, словно колено изнутри надували, как бумажный пакет, перед тем, как лопнуть. Леви стиснул зубы, плечи напряглись, взгляд уткнулся в ковёр. Лучше пялиться на него, чем на разрез ткани. Там он спокойствия точно не найдёт. Дышал глубоко и неровно.       Почти незаметно началось обратное: напряжение стало ослабевать, сустав перестал пульсировать, давление утратило остроту. Женские руки так и держались на его коже. Всё в общем-то по инструкции и как надо. Но в её исполнении чуждо. Эвелин аккуратно вынула иглу и отложила шприц на край столика. Из аптечки перед ними появилась небольшая баночка мази. Аккерман не упустил возможности припомнить факт того, кем она является. Может ему действительно не следовало тащить её в госпиталь? Дома у неё, кажется, точно такие же запасы медикаментов, как в городской больнице. Она зачерпнула пальцами немного мази. Под подушечками кожа была горячей, напряжённой, и мазь ложилась тонким слоем, снимая сухое трение и оставляя после себя холодок. Колено перетянул странный бинт, больше напоминавший широкую резинку, чем медицинскую ленту. Леви прошёлся взглядом от женского бедра до лодыжки, перетянутой, точно такой же эластичной повязкой. Диковинные методы, но раз она и сама ими пользуется, то, должно быть, хорошая вещь.       «Скажи спасибо», — приказал себе Аккерман. Но продолжал молчать, следя за движениями Бауэр.       Наконец, Эвелин поднялась, неловко переминаясь со здоровой ноги на больную, собрала весь беспорядок, что лежал рядом, и ушла на кухню. Почти сразу раздался шум воды и глухой стук стекла.       Ну и что это вообще всё значит? Пришёл убедиться, что она в порядке? Она явно в порядке. Больше, чем он сам. Пришёл, чтобы ему оказали медицинскую помощь? Может для этого следовало обратиться к врачу?       «Идиот», — резюмировал он все свои действия.       Взгляд лёг на комод: было бы неплохо допить эти терпкие остатки и думать о сегодняшнем хаосе поменьше. Он спустил ткань брюк обратно вниз и подался вперёд, упираясь локтями в бёдра, взгляд уткнулся в пол. Стебли вьюна поднимались всё выше и выше, перетягивая колени тугими витками, привинчивали его к этому дивану. Ему лучше уносить отсюда ноги, пока этот сорняк не начал его душить.       Леви услышал негромкий хромой шаг из кухни, а после заметил и отражение в тёмном окне. Эвелин вернулась в гостиную. Она прошла к комоду, ловким движением взяла бутылку и сделала несколько глотков. Тех, которые он и сам хотел. Бутылка вернулась на место с тихим, вежливым стуком. В темноте один глаз выглядел почти чёрным, лишённым привычной ясности. Леви с горечью усмехнулся, отмечая, насколько теперь они похожи.       Нехорошо, что она на него сейчас так смотрит. Это точно не к добру.       И чем ближе она подходила, тем сильнее сжималось нутро. Он выпрямил спину, когда Эвелин оказалась совсем рядом, и запах розового мыла дотянулся до его обоняния. В голове красной сиреной орала мысль подняться, отойти, но тело не могло двинуться ни на сантиметр. Оно в ступоре оставалось на месте, пока она протягивала руку к спинке дивана и укладывала колено рядом с ним.       Поверхность исказилась под женским весом и, боясь, что она сама может потерять шаткое равновесие, он прислонил ладонь к её бедру. На всякий случай.       Полы халата немного разошлись, когда она подняла вторую ногу и устроилась на нём сверху. Тепло от женского тела приятно расползалось по ногам и уходило в пах, затягивая все нервы в стальной узел и всё, что ещё секунду назад можно было бы списать на недоразумение, потеряло всякие надежды оправдаться. Кровь хлынула вниз, густо и тяжело, ускоряя пульс. Эвелин упёрлась ладонями ему на грудь, прижимаясь ближе и подводя заалевшие от вина губы к нему на пробу.       Под рубашкой ноющей резью отозвались свежие ушибы. Если она не видит вещи насквозь, то он не знал, как объяснить её талант давить на больное. Но эта мысль не могла сейчас вырваться на передний план. В мелких трещинках губ держались следы красного вина, которые Леви не постеснялся рассматривать вблизи.       В секунду её спокойное лицо переменилось, и она застыла, уставившись на него. Схмурилась и опустила глаза вниз, чуть отшатываясь назад: кажется, пыталась встать. Его правая ладонь легла на талию, удерживая Эвелин на месте. Рефлекторно. Он не собирался. Быстрая и отточенная годами реакция на чужое движение.       Её губы приоткрылись, она хотела что-то сказать, пока ресницы стыдливо прикрывали глаза, и только теперь до него дошло, о чём она переживает.       Она что, издевается?       Смеётся над ним? Мысль показалась нелепой до злости. Сжав зубы, как тиски, он чуть приподнял подбородок, подставляясь под неё, и сам подался ближе, сокращая дистанцию, которую она пыталась вернуть. «Держать дистанцию…» — пронеслось в его голове каркающей насмешкой над собственными действиями. Была ли хоть одна минута, когда он контролировал ситуацию с Эвелин Бауэр и держал эту смехотворную дистанцию? Ни он, ни она не сделали ни единой попытки всё остановить. Да и поздно было об этом задумываться. Они оба оказались в этой трясине, как только она открыла дверь. Она же прекрасно знала, кто за ней стоит. Леви бы ни за что не поверил, что она не догадалась.       И раз уж он увяз в этом болоте, то пусть она тоже утонет вместе с ним.       Вкус вина на её губах, смешанный с металликом крови, отравлял сознание с пугающей скоростью. Лёгкое касание сгущалось, давило на его губы жёстче, и привычный контроль начинал трещать, подражая толстому льду в разгар зимы. Он отвечал ей осторожно, но с каждой секундой напряжение росло, кочуя изо рта в рот, и смешивалось с дыханием.       Леви неуверенно сжал её талию. Не так, как хотелось, скорее, как позволяла сегодняшняя реальность. Каждое движение отзывалось внутри коротким правилом: не задеть. Но кажется, он делал только хуже, и эта осторожность лишь усиливала её натиск. Её зубы сцепились на его нижней губе, углубляясь в бороздке шрама, пока язык проходился контрастирующей нежной влагой. Это быстро превращалось в пытку, заставляя его сдерживаться, когда она себя ни в чём не ограничивала. Его руки спустились чуть ниже, сжимая под собой тело крепче и заставляя её дыхание бить ему в рот горячей неровной волной. Ещё крепче.       Кровь начала давить изнутри, мутировать в нечто странное, похожее на желание не близости, а обладания, наплевав на то, что ей сейчас может быть больно.       И в этом она тоже сама виновата.       Его пальцы медленно заскользили по её спине, по линии лопаток, по плечам, складываясь воедино с тем, что он видел раньше. Ладони прошлись вверх, задержались у ямки на шее, и, не прерывая поцелуя, Леви осторожно поддел края ткани. Если она об этом потом пожалеет, то лучше бы ей остановить его прямо сейчас. Пальцы шкрябнули по её ключицам, разводя зелёные борты в стороны, и позволили халату сползти вниз. Ткань заструилась с плеч лёгкими волнами, скользнула по коже и осела на локтях. Эвелин вздохнула глубже, когда холодный воздух коснулся обнажённых плеч и груди.       Он отстранился, оставляя во рту горький винный привкус, и откинулся назад, блаженно проходясь глазами по небольшой груди и вздёрнутыми на ней соскам.       После того, как этот день пытался содрать с них обоих кожу, они оба должны были разойтись по разным улицам и продолжить друг друга ненавидеть. Она ведь ненавидит его? Или уже не особо?       Руки Эвелин скользнули по шее, поплелись по плечам и торсу, прокладывая нехитрый путь к пряжке его ремня. Вторя её движениям, Леви сминал кожу на талии, подбираясь выше, минуя синеву на рёбрах, пока не добрался до мягких изгибов груди. Его обрубки, эти уродливые остатки того, что когда-то было пальцами, составляли странную, отвратительную картину с её кожей, усыпанной синяками и свежими ссадинами. Зрелище выходило грубым и неприглядным, но тела быстро отзывались на все прикосновения, убеждая обоих, что им сейчас плевать на то, как это выглядит. Брови Аккермана медленно сошлись на переносице, пока он следил за своими руками на её теле. Пусть и некрасиво, но оторваться не мог.       В паху давно горело жгучее желание прикосновения. К счастью, бляшка ремня быстро поддалась проворным пальцам и со звоном распустила ремень. Так же ловко Эвелин расправилась и с пуговицей на брюках, выпуская затвердевший член из-под слоёв ткани.       Леви схватил её левую руку за запястье, уже не слишком переживая о сдавленных бинтах, ей ведь на это тоже плевать, верно? И коротко потянул на себя.       Готов поклясться, она сейчас подумала, что он пытается её остановить. Глаза немного сузились, обволакивая веками масляные радужки. Аккермана эта мысль знатно повеселила…       Он прошёлся языком по её ладони, ощущая слабую соль кожи, и вернулся взглядом к вздымающейся женской груди. Его собственная тоже ходила ходуном. Вино начало бить в голову, и частое дыхание только усиливало пагубный эффект. Отпустив тонкую руку, она его не разочаровала, тут же направившись вниз, обхватила ствол и прошлась от основания до самого конца.       Голова слегка закружилась, и Леви прикрыл глаза, останавливая движение поехавшей комнаты, но выходило из рук вон плохо. Её пальцы крепко обхватывали чувствительную плоть, забирая у него остатки воздуха в лёгких.       Но не одному же капитану получать удовольствие. Надавив на поясницу, он притянул её поближе, левая рука очертила аппетитную форму ягодицы и, подбирая зелёную ткань, пробралась к внутренней стороне бёдер. Пальцы оттянули тонкое бельё в сторону, избавляясь от последней преграды. Хоть убейте, не понимал, что эти лоскуты должны были у женщины прикрывать. Но ему же лучше: правда о её желании больше не прячется.       Это второй раз, когда Леви по-настоящему пожалел о потере пальцев, правая была куда ловчее, но кажется, Эвелин этот недостаток не беспокоил. Тело изогнулось ещё больше, а над его ухом пролетел негромкий стон, что было неожиданно приятно и чертовски возбуждающе. Что он услышит, если перестанет проходиться по её влажным складкам и запустит пальцы внутрь?       Симфония.       Этот хриплый, тихий голосок плясал на его нервах, пока он добавлял к двум третий. Но вот неожиданно из него самого вырвалось нечто мало разборчивое, когда пальцы Эвелин скользнули по уздечке, размазывая смазку по поверхности и сжимая изнывающий член сильнее. Движения казались грубыми, обдавали искрами и распаляли его всё больше. Да и сама Эвелин уже порядком была на взводе, если судить о том, как она выхватывала воздух и помутнённым взглядом проходилась по его лицу. Что она в нём только нашла?       Она поднялась чуть выше, заставив Леви отнять руку от раскаляющейся кожи и разорвать поцелуй. Очень жаль, ему нравилось и первое, и второе. Движения замедлились, пока она задержалась наверху, буравя взглядом серые глаза и направляя член себе между ног. Бёдра плавно опустились вниз.       Обхватившая его теснота горячей волной прошлась по всему телу, провоцируя настоящий стон, который Леви не планировал озвучивать. Только не при ней. Но было уже поздно. Голова откинулась назад, а по его виску скатилась холодная капля. Эвелин тоже не осталась безмолвной, уткнувшись ему в шею, выдала тягучий звук и начала двигаться.       Хотелось её рта. Это было бы чертовски кстати. Почувствовать губы и язык между ними, пока она опускается и поднимается на нём. Просить о таком он Бауэр не станет. Лучше захлебнуться выпитым вином, чем озвучить это. Но возможно... Леви повернул голову в сторону, задерживая взгляд на её губах. И, кажется, она быстро поняла, чего он хочет. Губы прошлись по его подбородку, оставив влажную дорожку, и поднялись выше. Дыхание опалило его губы, он закрыл глаза, предвкушая винный вкус и мягкое давление, пока его пальцы нежно сминали её ягодицы, подбирая разгорячённое тело поближе.       «Да-а», — пронеслось томительным ожиданием, пока он держал язык за зубами, чтобы не сказать этого вслух. Эвелин едва коснулась поцелуем, но расползлась в улыбке и отстранилась. Леви открыл глаза, и перед ним растянулась едкая усмешка.       Дрянь не собиралась идти у него на поводу. Странно, что он ожидал другого. Но чего она сама хотела добиться своими играми? Того, чтобы он обхватил её талию и резко надавил, насаживая её на член сильнее? Так и сделает.       Улыбка быстро сошла с её лица, оставляя на нём странную химеру боли и удовольствия.       Леви сбавил натиск, понимая, что такими темпами сам оставит на её коже следы. Этого он никак не хотел. Головой он точно осуждал любую подобную возможность. Не хватило доли секунды, чтобы удержать это в себе. Пальцы сомкнулись сильнее, оставляя красные полоски на коже, зажатой между ними. Её тело подалось навстречу. Не было ни протеста, ни жалобного шипения — только короткий стон, который спрятался у него в плече.       Странно, но как будто так и должно быть.       Он подхватил её снизу и провожал движения вверх-вниз, ускоряя темп. До чёртиков неприличные звуки расползались по всей комнате, так же, как температура от разгорячённых тел, негромкие стоны прорывались сквозь дыхание, сплетаясь в один рваный, беспорядочный шум. Обнажённая грудь проходилась по его рубашке, которая начинала бесить, отбирая у Леви возможность почувствовать это собственной кожей. Когда у него будет вторая такая возможность? И разве окажутся они в подобной ситуации ещё раз?       Движения Эвелин становились быстрее, ритмичнее, и все обещания держать исключительно деловые отношения пошли туда же, куда он обычно её посылал.       Она вытянулась, словно кто-то потянул её за позвоночник вверх, сбилась с ритма и вцепилась пальцами в его плечи, сминая рубашку. В полумраке отчётливо виднелось напряжение всех мышц, безошибочно подсказывая, что она сорвалась. Она уткнулась в его плечо, пока из горла выходил тихий, сдавленный звук, который она тут же попыталась проглотить, словно показывать полученное с ним удовольствие было бы огромным ударом по её гордости. Может, так оно и есть.       «Не притворяйся», — переводя дыхание, подумал он. — «Ты сюда забралась не ради достоинства».       Леви обхватил её тело, сцепляя руки у неё за спиной, и позволил прожить эгоистичное наслаждение до конца.       Аккерман сидел, утопившись в мягкой обивке дивана, вслушиваясь в то, как её дыхание постепенно приходит в норму. Но долго ждать он не собирался. Сдвинул руки под её ногами, наклонился вперёд и опрокинул себя вместе с ней. Ей пришлось крепко ухватиться за его шею, чтобы не упасть. Вцепилась, прямо как когда летели на УПМ. Сейчас было похожее ощущение тепла от её груди и напряжения в руках, которыми она держалась за него, как за спасательный круг. Злое удовольствие от того, что она боится упасть, если отпустит его хотя бы на секунду, грело изнутри.       Леви поднялся на ноги, нехотя разрывая контакт. Ногу прошило новой порцией боли, но он пошлёт её к чёртовой матери — ему нужно сделать всего несколько шагов. Завтра он об этом точно пожалеет, но сейчас бредовый порыв казался приемлемой ценой за происходящее.       Обходя мебель и протискиваясь в узкий дверной проём, он донёс Эвелин до спальни. На кровати будет куда лучше. Лёгким движением он скинул её на матрас и выпрямился, оставаясь стоять перед ней. Эвелин приподнялась на локтях и выжидающе уставилась на него.       Похоже, на второй раунд её распалять не придётся.       Играясь на её шатком терпении, он потянулся к воротнику рубашки. Было бы куда проще сорвать всё это, но он с удовольствием помедлит, наблюдая, как каждая пуговица превращает изнеженное лицо в остервенелое. Подождёт. Это даже приятно, видеть, как она злится на него по такой причине.       В отличие от неё, Леви всё устраивало, особенно открывающийся перед ним вид полуобнажённой Эвелин Бауэр. Зелёная ткань, едва держащаяся на талии, обрамляла тело, как свежая луговая трава. Он не станет от неё избавляться. А вот от белья хотелось бы.       Белая рубашка разошлась, покинула плечи, выставляя напоказ забинтованные руки и приличного размера кровоподтёки на груди. Брюки слетели вниз и остались на полу. Эвелин слегка поморщилась, уставившись на него. Она ведь уже видела его без рубашки, неужели не по душе новые отметины? Сама ведь выглядит куда хуже.       «Что?» — вопросительно поднял бровь Аккерман и вскинул подбородок. Но Эвелин только отрицательно мотнула головой и продолжила рассматривать его тело, пока её колени тёрлись друг о друга, плохо пережидая паузу.       Вот и поговорили.       Он подошёл ближе, протянул руки к её ногам. Нежная ткань затрещала по швам, когда он наскоро стянул её с ног и бросил на пол. Мягко проходясь по голени вверх, остановился у коленей и развёл их по обе стороны от себя. Ухватился за покрывало и с силой потянул. Эвелин оказалась на краю кровати, свезя под собой простынь и оставив над головой длинный шлейф влажных волос. Ноги сжимали его с двух сторон, притягивая тела ближе друг к другу. Впрочем, долго терпеть роль наблюдателя Леви и сам уже не мог. Обхватив член рукой, он направил его внутрь, ощущая желанную пульсацию и горячее давление.       Мысли уже давно перестали держаться за порядок, рассыпались, как пепел, оставляя только жар, тяжёлый и оглушающий, проходящий по телу плотной рябью.       «А сколько надменности прежде было на этом лице», — он смотрел на неё сверху, и едкое чувство удовлетворённости медленно поднималось из глубины на поверхность, вместе с мелкими бисеринами пота. Забавно, как быстро тело сдаёт позиции. И его собственное, судя по всему, тоже. Голова совсем перестаёт соображать, температура возрастает, давление множится на два. Ещё немного, и ему точно начнёт казаться, что они трахаются на зелёной траве, и единственное, что выводило разум из этого воображения — душный воздух маленькой комнаты.       Не спрятанная бинтами ладонь проехалась по животу Эвелин, уходя между ног к налитым розовым губам. Длинные пальцы принялись выводить примитивные движения, приближая вторую разрядку. Её подбородок дрогнул вверх, бёдра подались навстречу, разнося звук шлепков плоти о плоть. Конечно… Если ей что-то нужно, она заберёт это сама.       Если Эвелин думает, что сможет добрать себе остаток удовольствия единолично, то пусть стиснет зубы покрепче.       Леви накрыл ладонью её руку и одёрнул. Осоловелый взгляд вспыхнул раздражением, а он, не собираясь больше уступать, подался вниз, накрывая её тело своим. Обе руки он перехватил одной левой, скрепляя мёртвой хваткой накрест лежащие запястья над её головой. Мягкая поверхность матраса промялась под двойным весом, заставляя деревянные перекладины кровати поскрипывать от непривычного нажима. Видимо, он прервал её в самый неподходящий момент, раз она одарила его таким гневным выражением. Леви только расплылся в улыбке, пока женская спина выгибалась в попытках найти стихающий пик напряжения, и раз уж выдался такой удобный случай, он, пожалуй, возьмёт то, чего хотел.       Терпение закончилось ещё до того, как их губы встретились: он прижался сильнее, усиливая давление грубых толчков, заставляя её глаза зажмуриться, а рот приоткрыться, пропуская язык внутрь. Договариваться с её телом оказалось намного проще, чем с ней самой. Здесь всё оказалось ожидаемо. И рационально.       «И как же хорошо».       Острый клык сомкнулся на мягком кончике, проходясь тонким разрядом во рту. Рассудок вернулся в реальность, напоминая о происходящем.       Леви дёрнулся. Отстранился на вдох и уже собирался выругаться, если бы не уставился на приоткрытые губы, которые теперь сами тянулись навстречу. Пожалуй, он ей это даже простит, сам ведь давно хотел прикусить ей язык. И, видимо, она тоже об этом думала. Они снова сошлись, забирая воздух друг у друга, когда каждый в нём нуждался именно сейчас.       Движения становились всё более настойчивыми, ритм ускорялся, а дыхание из Леви вырывалось хриплыми рывками. Он приникал к ней снова и снова, пока заветная волна удовольствия не начала подкатывать к низу живота. Руки Эвелин получили долгожданную свободу. Но тонкие пальцы сошлись не на собственном теле, а на его спине, впиваясь в кожу и притягивая его корпус вниз. Они прочерчивали хитросплетённые узоры между лопаток, оставляли вензеля на шее и зарывались в волосы, наводя дрожь и кульминацию. Всё внутри рванулось наружу, отзываясь сладкой судорогой и затыкая любые мысли здравого рассудка, от чего он едва не совершил ошибку.       Тела заходились мелкой дрожью, которую оба пытались держать под контролем, и оба провалили эту миссию. Мгновение экстаза свело позвоночник, подбрасывая в мозг коктейль гормонов, и следом обрушило реальность на смятую кровать. Горячая жидкость растекалась по стройному животу и собиралась в ямке пупка, пока Леви возвращал себе контроль хотя бы над дыханием.       В груди начала собираться тяжёлая усталость. Она разливается свинцом по рукам и ногам, оставляя мышцы пустыми, как выжатые тряпки. Не без труда он поднялся, удерживаясь за женские колени, обхватывающие его по бокам, как за единственную опору. Всё остальное вокруг шаталось. Воздух проходил в грудь с трудом, расползался по лёгким тяжёлым, густым составом и неприятно холодил голову.       Тяжёлые глаза моргают, изо всех сил фокусируя взгляд на тусклой, затянутой ночью сцене. Он уставился на её лицо.       Полумрак комнаты съедал зрачок, оставляя на чёрном глазу кольцо орехового цвета. Дьявольская картина. Пусть не собственными руками, но это сделал он: расходившуюся синеву на теле, шрамы на коже, а теперь ещё и эти грязные, липкие следы.       Что-то гнилое начало расцветать под рёбрами, разъедая мысли и душу отвращением к себе. Признание, что он захотел её в таком виде и в таком состоянии, буравило голову болезненным сожалением, и от собственных мыслей становилось тошно.       Видимо, он надолго ушёл в себя. Эвелин приподнялась с непониманием на лице, уставившись на него, и разогнала солёную жидкость по коже. Удачно, что прямо под рукой лежало полотенце, которое Аккерман быстро определил на спасательные работы, пока его сперма не загубила нежную ткань. Чёрт его поймёт, зачем он вообще переживает об этой зелёной тряпке, действовал, скорее, автоматически, из соображений порядка и чистоты, но головой начал осознавать, что эти потуги лишние. Потянув махровый край, он опрокинул с тумбы часы, со звоном ударившиеся о пол.       Закончив с ликвидацией последствий их помешательства, он отшвырнул полотенце за спину и без сил опустился на подушку рядом. Эвелин, ещё тяжело переводя дыхание, прикрыла глаза и растянулась на скомканной простыне, позволяя темноте усыпить себя окончательно.       Всего пара минут.       Ему нужно пару минут, собраться с силами и уйти.