Крылья над Севером

      Врач склонился над кроватью, на которой лежал задержанный. Камера освещалась халтурно, но здесь полумрак не становился уютным: жёлтый свет с потолка смешивался с синими стенами, выдавая блевотный оттенок на всю скромную площадь. Заключённых предпочитали отдавать на осмотр докторам-мужчинам. Правила безопасности и этики. Непонятно, кто решил, что мужчинам легче переносить угрозы изнасилования и расправы. Но сегодня светловолосому врачу не посчастливилось быть на смене.       Чёлка задержанного прилипла ко лбу, кровь уже свернулась тёмными островками. Врач щёлкал языком и заполнял форму:       — Перелом нижней челюсти… Потеря двух моляров… Рассечение на волосистой части черепа… Первичные признаки сотрясения… — продолжал перечислять врач.       Врач поднял взгляд. Это была только голова. Ниже тоже хватало работы, и ему следовало взять больше формуляров. На этом почерк комично уменьшался сверху вниз. Крамер не шевелился. Лёжа на дощатой кровати со свалявшейся подушкой, он проклинал всё вокруг. И в голове вертелись конкретные люди для проклятий.       В коридоре, прислонившись к противоположным стенам, стояли Кирштейн и Спрингер. Кровь на костяшках Конни уже засохла и растрескивалась тонкой красной глиной. Жан, очевидно, не знал, что сказать. Пялился на него безотрывно уже несколько минут, пока оба выслушивали заключения врача, доносившиеся из открытой железной двери. Да и скажи он сейчас хоть что-то, Конни лучше не станет. В душе у Спрингера разворачивался и стыд, и злость, и желание продолжить начатое.       Непостижимым образом она была спокойной женщиной. Дом упрямо стоял на земле благодаря простым вещам: чистому белью, хлебу на столе, бабушкиному рецепту тушёных овощей и её вездесущему голосу. Отец громко смеялся, пока сестра залезала на шкафы, ломала всё, что падало в поле зрения. Мать её, конечно, ругала и не забывала мужу отсыпать, чтобы не поощрял детскую избалованность. Строгость её, впрочем, всегда была справедливой. Она могла наказать за шалость, но всегда объясняла, за что и почему, и никогда не оставляла детей без ужина, даже если они его не заслуживали. Конни так уж частенько…       Дом стал первым местом, куда он направился, как только вернулся на остров, загоняя коня, взятого на портовом пункте, до белой пены. Конни торопился домой. Оставаясь единственным живым титаном в Рагако, мать ждала его. Ноги перестали слушаться, левая кисть плохо сгибалась, сердце стучало редко и неохотно. Но это снова была она.       Его последний родной человек.       Долго на Парадизе никто не задержался. Их появление только усугубило ситуацию с йегеристами, вызвав протесты и беспорядки, и поставило королеву Хисторию в неудобное положение. Пусть она и старалась всё уладить. Но рисковать своей матерью Конни позволить себе не мог.       Хорошо запомнился паром. Матушка сидела в инвалидном кресле, рядом с небольшим чемоданом. Вещей почти не было. Всё сожрала проклятая война с марлийцами. Угораздило Спрингера пойти в разведку… Выбери он другой гарнизон, и возможно… Какой смысл гадать, что было бы. Было, как было. Они уплывали в неизвестные сожжённые дотла земли, оставив руины родной деревни и воспоминания об их семье.       Матушка быстро замечала все его перемены: видела насквозь всё, что сидело у него внутри. Она подхватила сына под руку, пока он с лицом, полным сожаления, уставился на отдаляющийся берег Элдии.       «Ну и гори весь этот Парадиз», — спокойным тоном произнесла она.       Воспоминание её улыбки, совершенно неуместной под крики о предателях, накатывало свежую волну кислоты в горле. Плевать ей было и на разрушенный дом, и на Родину, и на всех, кто с ненавистью провожал этот проклятый паром. Конечно, она только делала вид, что ей всё равно, но Конни этому охотно верил.       — Выпустил пар? — тихо спросил Жан, выводя друга из глубоких мыслей. Конни перевёл взгляд на Кирштейна. Понятное дело, нет. Ему стало только хуже.       Леви и Пик, должно быть, сейчас выбирают способ тихой расправы над Спрингером. У Крамера и без этого приступа бушующей справедливости не было желания посвящать департамент в свои дела. И выходит, что теперь у них не осталось ни кнута, ни пряника.       Выпроводив врача из тюремного блока, они остались вдвоём на крыльце. Путь оставался только один: в кабинет с зелёными шторами и дубовым столом.       На чём свет стоит, Кирштейн проклинал происходящее, пока шли по холодной улице в почти такой же холодный, слабо отапливаемый департамент. К Конни со своими тирадами Жан не лез, бубнил исключительно себе под нос, скапливая перед лицом горячий пар изо рта.       На табличке рядом с дверью скромно значилось: «Капитан Л. Аккерман». В приёмной оба офицера кивнули Элиасу, на лице которого висело соболезнование, и зашли в кабинет.

──── · ❆ · ────

      — Хассел будет в восторге, когда узнает... — протянула Фингер, нервно подняв уголки губ и закрыв глаза.       Да, здесь она не ошиблась. Леви представил комичную ситуацию: как он может набросать список всех служебных промахов его командования и вручить его полковнику, как подарок. Пусть выберет, за что именно распустить их отдел, держащийся на птичьих правах и благосклонности Фогеля. Здесь даже генерал не поможет.       Последние дни точно пытаются свести его в могилу! Кто бы знал, что Спрингер приложит к этому руку!       Конни стоял перед столом и старательно изучал устланный недорогим ковром пол. Жан, несмотря на то что ничего не сделал, складывал шаткую оборону оправданий, цепляя к делу несуществующие провокации Фридриха Крамера. Если ему дать ещё минуту, он придумает, будто Крамер ударил себя сам, чтобы испортить жизнь ни в чём не повинным офицерам.       — Он хотел спровоцировать, — ровно произносил Кирштейн, отвечая на вопрос, адресованный не ему. — Намекал на… личное. Я бы тоже не выдержал.       Леви медленно перевёл взгляд на Жана. Вот уж действительно — два сапога пара. Превосходная командная работа! Головная боль накатывала на виски от каждого слова Кирштейна.       — Хватит, — осадил его пустой трёп Леви. Всыпать этим двум остолопам очень хотелось, да трость была не его. Вернуть нужно целой и без царапин. Помнил Аккерман, как выглядела деревушка пацана. Хорошо запомнил, и как его старушка лежала на обвалившейся крыше, пока из открытого рта смердило горячей гнилью. Теперь все эти события были накрепко привязаны к химику из Марлии.       Однако… времена уже не те. И какие бы у Конни ни были причины, с рук ему это не спустят. И даже если им каким-то чудом удастся замять эту выходку, по-прежнему оставался неприятный вопрос: что дальше? Крамер молчал до побоев, а после будет молчать ещё упорнее.       — Фридрих несколько раз упоминал Бауэр, — заговорила Пик, — в негативном ключе, конечно… Но мы можем попробовать привести к нему профессора, — предложила выход из затруднительного положения.       — Не можем, — оскалился капитан.       Нет. Бауэр к нему не пойдёт. Ни при каких обстоятельствах.       Тащить её в тюремный корпус значило признать, что он готов снова поставить её под удар ради этого расследования. А к таким решениям он больше не собирался возвращаться. Он сможет справиться сам. Это его работа. Его обязанность.       Она не офицер. Не наживка. Не способ вывести из себя марлийского ублюдка. И уж точно не разменная монета в их проваленном плане.       — Я уже выслушал благодарности от доктора Бауэр за прошедшую миссию. А после сегодняшней выходки, — он посмотрел на Спрингера и Кирштейна, — подпускать к нему людей вообще не стоит.       Эвелин и так натерпелась… А чтобы этот выродок распускал угрозы в её сторону…       Узнав от Брауна и Фингер подробности о допросе, ему хотелось лично навестить Фридриха и втолкнуть ему в глотку всё, что тот сказал. Конни отчасти воплотил его фантазию в жизнь, но вряд ли Спрингер сейчас думал о том же, что и капитан: о последствиях. О том, как их план накрыть всю преступную сеть рухнул из-за одного импульсивного поступка.

──── · ❆ · ────

      Шла вот уже вторая неделя, как Эвелин строила из себя добросовестного пациента и безвылазно сидела дома, нагружая лишь голову запасами академической литературы. Мариса приходила к ней каждые три-четыре дня с продуктами и новыми нравоучениями, которым не было ни конца, ни края.       Лицо постепенно переставало представлять собой богомерзкий натюрморт. Зрение медленно приходило в норму, хотя на ярком свету всё ещё неприятно было сводить зрачки. Левый глаз светлел медленно, оставляя на себе акварельное красное пятно. Швы были сняты, и все раны постепенно затягивались, обрастая зудящей коркой, которую смерть как хотелось расчесать, особенно на боку. Синяки медленно меняли оттенки от густо-синих к мутно-жёлтым с зелёными разводами, так подходящими осенней листве под окнами.       За прошедшие дни более всего удивлял сон.       Неделю Эвелин спала, как младенец, без привычных рывков и провалов. Снилось ли что-то вообще, она не помнила, но просыпалась каждый раз удивительно спокойно. Возможно, это благодаря Аккерману… так удачно разбившему её будильник.       Ни за что другое она его не благодарила.       Ни в коем случае не придавала внимания тому, как каждую ночь ложилась спать в халате, впитавшем в себя, как губка, приятный аромат. Запах успокаивал. И, что важнее всего, не ассоциировался ни с одним из тех ароматов, что обычно бросали её в прорубь кошмаров. Она заворачивалась в мягкую ткань, сворачивалась в неплотный клубок и, зарывшись носом в рукав, проваливалась в тихий сон. Но и у этой уловки был свой срок годности. По прошествии недели ткань размягчилась, стала измятой и не держала форму, рискуя превратиться в половую тряпку.       Зелёный халат отправился в стирку, а Эвелин, встав перед кроватью и скрестив руки на груди, готовилась к возвращению в привычное сновидение. Однако ничего не произошло… Она продолжала крепко спать до самого утра.       И на следующую ночь тоже.       Каждый раз она закрывала и открывала глаза в своей спальне, уверяясь в том, что теперь эта часть её жизни может считаться налаженной. Поверить было трудно, но этого очень хотелось.       Пока одна ночь всё же не вернула её на Север.       Коридоры поместья тонули в тишине. Только её собственные шаги мягко шуршали в коротком ворсе длинного ковра. Она зашла в просторную комнату, богато украшенную многочисленными абажурами и картинами. У дальней стены под сводами камина трещали поленья, перед окном красовался длинный щедро накрытый стол, рассчитанный на большую семью. Глава семейства с женой, двое взрослых сыновей и две девочки, младшей из которых не больше восьми. Все, как один, похожи друг на друга: курчавые тёмные волосы, впитавшие в себя весь уголь отца, и светлая льняная кожа, доставшаяся от матери.       Все лежали лицами в тарелках.       Линн прошла вдоль стола и остановилась рядом с деревянным стулом, который был чуть повыше остальных. Запустила руку в богатые кудри, ощущая под пальцами холодный предмет вместо живого тепла. Они всегда так и ощущаются. Как предмет.       Даже дети.       Гектор ни для кого не делал исключений: вырастут и вернутся мстить, тогда проблем не оберёшься. Старый ублюдок умел выполнять поручения господина Хоффмана без нареканий и следил, чтобы остальные работали так же.       Она отняла руку от чёрной копны и протянула её к столу, ухватившись за ножку простенького бокала для воды. Повертела сосуд с остатками жидкости. В памяти всё было немного иначе. Не так чисто и аккуратно, как виделось сейчас.       Должно быть, это очередной сон — она поднесла стекло к губам — а значит, не страшно, если она допьёт этот бокал…       — Уходим, — раздался резкий голос Гектора в дверях.       Линн отложила бокал на место и направилась к выходу. В коридоре уже шли знакомые спины: Майкл, к которому винтовка приросла, как ещё одна кость, и Гектор, не носивший ничего тяжелее пары пистолетов за поясом. Рихтер, как помнится, уже ждал снаружи.       На улице стоял густой вечер, провожая последние солнечные лучи за хребты заснеженных гор. Северная роза ветров пока не спешила нагонять метели и только выхватывала клубы пара изо рта каждого обитателя своих земель. Во дворе стояли две машины. Двигатели работали на холостом ходу, и тёмный дым лениво поднимался вверх, растворяясь в морозном воздухе. Фары вырезали из сумерек бледные полосы света, скользящие по снегу и колеям у ворот.       Машины тронулись, мягко покатившись со двора, и дом с тёмными окнами медленно ушёл назад, растворяясь в зеркале заднего вида. Сначала вокруг тянулись пустые поля сухой травы, ещё не припорошенные снегом, и только тёмная линия гор вдалеке напоминала, что земля где-то заканчивается. Постепенно вдоль дороги начали появляться ограды. За ними шевелилась тьма: тяжёлые силуэты скота медленно перемещались по пастбищам, иногда лениво поворачивая головы к свету автомобильных огней.       Машины свернули на широкую подъездную дорогу и остановились у особняка. Линн, захлопнув за собой тяжёлую дверцу, остановилась на мгновение и подняла голову, разглядывая горящие окна. Снаружи воздух пах навозом, влажным сеном и холодной землёй, но внутри всегда было иначе: дорогая древесина, табак и крепкий одеколон. Этот запах пропитывал стены, ковры и даже людей, которые здесь жили.       Гектор прошёл мимо неё в дом. Старик был правой рукой господина Хоффмана. Ему можно было поручить всё, что угодно, за исключением управления самой фермой — эту роль глава семьи не отдавал никому. Он держал половину региона за горло, устанавливая свои цены на мясо, а вторую умасливал деньгами и властью.       Все конкуренты быстро прекращали ведение скотоводства: на них обрушивались проверки, неурожай и падёж скота. Все недоброжелатели, а порой и слишком успешные друзья, оказывались на грани банкротства или же, как сегодня, за последним ужином.       Хотя официальных детей господин не имел, но, усыновив пару оборванцев, получил прекрасную репутацию в светских кругах. Впрочем, такой милости, как Майкл и Рихтер, Линн удостоена не была. Не скормили свиньям это отребье, сбежавшей из гетто элдийки — и на том спасибо.       Линн вошла в дом. Она шла по коридору, вглядываясь в детали: тёмные панели на стенах, старые картины, тяжёлые двери.       Если уж ей позволили жить здесь и есть за общим столом, работать она должна была так же, как остальные. Почти так же. Сил было меньше. Меткостью с Майклом тягаться не могла. Зато с учебниками находила общий язык на раз-два и Гектор, конечно, это заметил. Он всегда замечал полезные вещи. И всегда находил им применение.       «Вещи…» — пробормотала она, бредя по коридору.       Шагов становилось слишком много. Линн замедлилась и оглянулась. Двери повторялись одна за другой, словно дом размножал их, пока она не смотрела. Коридор казался бесконечным. Она толкнула первую попавшуюся дверь.       Ноги ступили на мягкий ворс ковра. Пространство растянулось и вширь, и ввысь, ломая размеры особняка. Стены отдалялись вместе с дверью, ведущей наружу.       Под хрустальной люстрой, в самом центре, высилась гора тел. Их сбросили в кучу, как ненужный хлам, и теперь конечности сплетались в причудливый узор. Рука одного торчала из-под шеи другого, нога висела с плеча соседнего тела.       Она сделала шаг вперёд. Ничего нового.       Это, кажется, Майкл… Из-за обугленного лица разобрать трудно, а его мягкие черты с годами стирались из памяти. Но похоже на него. Рихтер… любимчик господина Хоффмана. Глаза едва не выпадали из орбит, человеческого в нём почти не осталось. По нему Эвелин скучать не будет, ему здесь самое место. Как и по самому Конраду Хоффману, вот он: с застывшим непониманием на лице и липкими прядями на лбу.       Знакомых лиц было много. Все из этого дома. Все хотелось забыть.       Эвелин косым шагом, как охмелевшая, отошла в сторону, обходя эту кучу тел. Посмотрит на это и как всегда проснётся. Нужно просто перетерпеть.       Комната ненадолго задрожала, пошла рябью, и очертания лиц стали смещаться. Сначала едва заметно, но с каждой секундой всё сильнее. Вот и чей-то мёртвый зрачок скользнул в сторону, затем дальше, неестественно покидая пределы лица вместе с глазным яблоком. Черты размывались, словно нарисованные маслом портреты тёрли мокрой тряпкой. Брови сползали вниз, занимая место рта, пустые веки хлопали, носы сминались, расползались по щекам, как слизни. Губы искривлялись и рвались, складываясь в беззвучные, издевательские усмешки. Она моргнула — лица поплыли сильнее.       Зрение выдало странную картинку, за которую зацепились ошарашенные глаза: Ян Фольмер. Что он здесь делает? Его мёртвые зрачки смотрели сквозь неё, как тухлая рыба на прилавке, он будто разом постарел на десять лет, но это точно был он. Она развернулась к нему и принялась судорожными скачками рассматривать других. Взгляд прыгал с тела на тело, ища лица.       Элиот Крод. Его челюсть была вывернута вбок, как сломанный механизм, но голубые глаза и тёмные волосы оставались прежними, узнаваемыми. Он лежал, придавленным массой чужих тел, и теперь его широкие плечи казались ничтожно маленькими.       Армин Арлерт. Грудь была раскурочена, ноги придавлены другими телами, а руки свисали до самого пола.       Поверх этой кучи, на спине, свесив голову вниз, лежала Мариса Бауэр. Волосы падали волнистой занавеской, закрывая половину лица и цепляясь за чужие пальцы. Кожа отливала неестественным зеленоватым оттенком, нижняя челюсть расслабилась, рот чуть приоткрылся, обнажая зубы.       У Эвелин закружилась голова. Желудок скрутило и тошнота селем подступала к нёбу. Она прикрыла рот ладонью, но удержать внутри не могла. Ещё миг, и её вывернет прямо здесь. Она упала на колени, ладони утонули в мягком ковре, и тут её взгляд наткнулся на мужскую руку, лежащую рядом, в самом низу свалки конечностей.       Этого здесь тоже раньше не было.       Позыв, рвущийся наружу, обратился в каменный ком в горле, мешающий дышать. Собрав остатки воли, она подняла глаза выше: по линии руки, по искривлённому плечу, добралась взглядом до лица, на котором лежал бледный шрам от глаза до подбородка. Эвелин почувствовала, как её лёгкие отчаянно пытаются втянуть воздух. Грудь сдавило так сильно, что каждое движение рёбер отдавалось болью, и только через мгновение, которое показалось вечностью, судорожный вдох всё же ворвался внутрь, когда она проснулась.       Она резко распахнула глаза и несколько секунд не могла понять, где находится: стены комнаты дрожали. Майка за ночь пропиталась потом, ткань цеплялась к коже, как мокрая бумага.       Как же она устала от этого дерьма…       Ноги соскользнули с кровати и нашли пол. Холодные доски встретили её куда приветливее, чем матрас, прохладные и надёжные. Температура явно вышла за рамки нормы. Казалось, что жар из ступней моментально впитывался в дерево.       Эвелин выудила наощупь из шкафа первую попавшуюся рубашку и, стянув с себя влажную майку, застегнула несколько пуговиц. Точно косо и невпопад. Треснувшие часы на тумбочке показывали четыре утра.       Пробирая закостеневшие волосы рукой, прошла на кухню. Возвращаться в кровать — точно плохая идея. Нужно перебить этот тяжёлый запах сигар в носу.       В круглодонную колбу добавила воды и чиркнула спичкой. Синее пламя вспыхнуло, тонким языком лизнув стекло, слабо осветило столешницу и близлежащую кухонную мебель. Почти с головой Эвелин нырнула в шкафчик, шарясь одной рукой в поисках перемолотых зёрен. Да где же они? Не могли ведь сейчас закончиться? Пальцы нащупали бумажный пакет — нашла!       Дверца шкафчика глухо сомкнулась, и Эвелин дёрнуло, прострелив всё тело грозовым разрядом.       — Доброе утро.       Гектор лениво прислонился плечом к холодильному шкафу и пальцами выковыривал грязь из-под ногтей.       Она медленно опустила пакет на стол и упёрлась руками в столешницу. Глубокий вдох и выдох. Открыла глаза, уставившись в деревянные шкафчики перед собой, но краем зрения вырывала из темноты седые волосы, острые плечи, жилистые руки из-под закатанных рукавов.       «Не смотри… Не смотри на него», — Эвелин прикрыла глаза и сквозь стиснутые зубы втянула воздух. — «Эстерн, Палмер Роуд…»       — Одиннадцать? — протянул старик.       Зажмурилась ещё сильнее. Свесила голову вниз, стискивая в руках столешницу, пока свежие корки снятых швов не потрескались от натяжения кожи. Точно! Вот что реально. Правая рука, которую Мариса обрабатывала, зуд, который не унимался и доставлял неудобства, лодыжка, которая отдавала слабым спазмом при ходьбе. Ещё один вдох. Перенесла вес на больную ногу.       — Эстерн. Палмер Роуд. Одиннадцать, — пробормотала она вслух.       Выпрямилась и открыла глаза. Слева стоял одинокий холодильник.       Тепло держалось только под рубашкой, пальцы ног окоченели от холода. Пульс медленно сползал с отчаянного галопа на уверенный шаг, а дыхание расправляло грудную клетку и отпускало тиски вокруг сердца.

──── · ❆ · ────

      За чашкой крепкого кофе стало очевидно: медицинский арест её угробит быстрее любой хвори. Две недели гниения в четырёх стенах превратились в пытку. Или это просто она так расслабилась после того вечера с Аккерманом? В любом случае пора выходить из дома.       Эвелин нашарила небольшую коробочку среди скудных запасов женской косметики, доставшейся от Мари.       «Как-то так она эту кирпичную пыль наносила…» — прикрыв желтеющий синяк на скуле, подумала она.       На улице хмарь легла на город плотным, ровным слоем. Воздух пах мокрым камнем, а на коже оседали мельчайшие частицы воды. Волосы почти сразу стали влажными и похерили все труды перед зеркалом.       На попытки завести ржавое корыто ушло несколько минут. Идеальный предсказуемый партнёр по жизни. Стабильно подводит. Разумеется, машина никогда не заводилась, когда была нужна, сейчас, например, когда в воздухе повис туман и нога сгибалась с тихим хрустом повреждённого сустава.       Дорога до академии заняла больше обычного, и к концу пути она чувствовала, как виски нагреваются, а под костями ключиц собирается испарина, впитываемая водолазкой. Студенты расползались по дорожкам, шагали с сумками и термосами, некоторые останавливались у входа под козырьком, чтобы покурить. Увидев её, они притормаживали, кивали в знак приветствия, но взгляды цепко ухватывались за лицо профессора. Эвелин недовольно вздохнула и выпустила из пучка прядь волос побольше, чтобы прикрыть разошедшийся цветок на глазу. Лишь бы никто не лез с расспросами.       Она миновала коридор с любопытными физиономиями всех возрастов. С грехом пополам поднявшись на второй этаж, Эвелин почувствовала облегчение: за этой дверью не будет ни осуждений, ни театральных вздохов, ни попыток угадать, что у неё с лицом. Наконец-то.       Она толкнула дверь.       — Вам сюда нельзя, — сообщил ассистент, не отрываясь от скрупулёзного титрования. А он поднатарел за её отсутствие…       — Правда? — с возмущением спросила Бауэр.       Яна прострелило от макушки до коленей. Пальцы дёрнулись, уронив лишние две капли раствора, и смесь моментально окрасилась в бурый цвет.       — Профессор! — воскликнул молодой человек, бросая всё, чем занимался. Всё равно загубил эксперимент… — Вы вернулись!       Он подошёл ближе и уже тянул руки для того, чтобы на эмоциях обнять профессора, но, увидев то, что находится под волосами, притормозил. Глаза расширились, рука зависла в воздухе и медленно опустилась.       — А… зачем… вы вернулись? — протяжённо спросил он, пытаясь сформулировать вопрос приличнее. — Ректор Вишеп сказал, что вы будете на больничном. Вам, похоже, и правда стоит себя поберечь.       Очень хотелось закатить глаза, да пока больновато.       — Халат есть? — спросила она, проходя мимо, мельком оценивая неудачные пробы.       — Профессор Бауэр, я серьёзно! Вы выглядите…       Эвелин метнула взгляд, проверяющий наличие инстинкта самосохранения.       — …как человек, которому стоит отдохнуть, — закончил он быстро, не моргнув.       «Выкрутился…» — посмеялась про себя Эвелин. Но нет, отдых — последнее, что ей сейчас нужно.       Ян показывал записи, объяснял, как распределял задания между группами, жаловался на несколько особенно одарённых экземпляров. Эвелин слушала краем уха, но уловила главное: Фольмер вырос. За её отсутствие он умудрился не только держать лабораторию в порядке, но и сам стал куда увереннее на людях. Пожалуй, стоило почаще оставлять его без поводка. Быстрее растёт, когда никто над ухом не дышит.       Комнаты снова заполнялись знакомыми звуками: стекло, касающееся металла, мягкие стрекоты горелок, шуршание страниц.       В аудиторию, после небольшой перебранки с Фольмером, профессор Бауэр сегодня не пошла. Как настаивал её ассистент, ни к чему отвлекать студентов от материала, а отвлекаться они точно будут. Пока она окончательно не придёт в себя, лекции продолжит читать Ян. Он настаивал удивительно твёрдо. Даже слишком. Если бы она вздумала спорить, он, вероятно, дошёл бы до ректора и потребовал официального отстранения — из заботы, разумеется. Совсем страх потерял.       Оставленная почти на месяц работа требовала внимания. И сил, запасы которых где-то требовалось найти. Так что Бауэр не тянула с тем, чтобы приступить к химии.       Ближе к вечеру дверь лаборатории открылась, и внутрь заглянул пожилой мужчина. К счастью, не тот, от которого у Эвелин начиналось лёгкое желание выпрыгнуть из окна.       — Бауэр, объясните мне, что вы здесь забыли? — ректор Вишеп не стал тратить время на приветствия. Он прошёл вглубь, остановился у ближайшего стола и навалился на него рукой. Вот уж его она планировала избегать, но надежда не попасться ему на глаза в его же академии была призрачной.       — Вы могли позвать, — Эвелин привстала. — Зачем же самому подниматься…       Вишеп нервно махнул рукой, приказывая ей сесть обратно. Не хватало ещё, чтобы она сочла его немощным старцем, которому в подвале место. Он вытащил из внутреннего кармана шерстяного пиджака сложенный вдвое лист.       — Прошение от генерала Артура Фогеля, — сообщил он, представляя вещественное доказательство. — О внеочередном отпуске. Вам положено восстанавливаться, а вы пришли испытывать и своё здоровье, и моё терпение?       Вот уж что Эвелин не ожидала, так это отцовскую заботу от двух великовозрастных. Удивили. Оба.       Эвелин заявила, что всё нормально, что дома голова начинает пылиться, как заброшенная библиотека, и что ей требуется работа, если они хотят видеть живого и функционального профессора. Ректор лишь фыркнул, будто услышал что-то до смешного наивное, и назвал это рвение молодой глупостью. Он всё же уступил, хотя и не забыл отметиться недовольством. Поинтересовался, над чем она сейчас работает, пролистал пару страниц её записей, одобрительно хмыкнул, оценив порядок в журналах. Не забыл похвалить ассистента.       — Толковый выйдет преподаватель, — сказал ректор перед уходом.       Бауэр обернулась на подозрительно притихшего ассистента. Предатель, очевидно, решил прогуляться до первого этажа, пока она была занята работой, и нажаловаться Вишепу. Всё, конечно, из его чрезмерной заботы, но она быстро найдёт на него управу. Неделя исследовательской работы в лаборатории Томаса Гренвилла должна привести Яна в чувства.       К вечеру показная забота Фольмера окончательно выдохлась. С утра он держался молодцом, даже снисходительно и терпеливо, но чем дольше она не демонстрировала ни слабости, ни благодарности, тем заметнее на его лице расцветала усталость. Вероятно, в его воображении она должна была выглядеть иначе: утомлённой, рассеянной, благодарной за то, что её спасли от кафедры и пытались спасти от работы вовсе.       — Не засиживайтесь, — бросил он сухо перед уходом.       — Не опаздывайте завтра на лекцию, — парировала она чуть весёлым тоном.       Как только дверь за Фольмером закрылась, в лаборатории воцарилась тишина, ради которой стоило пережить весь этот день. Она стянула с его стола журнал и пролистала до последнего эксперимента. Переделать бы это безобразие… По колбам и мерным цилиндрам разлился новый раствор. Она склонилась над бюреткой, неспешно, капля за каплей приближая раствор к смене цвета.       Приятную затянувшуюся работу нарушил стук в дверь. Ну кто же ещё это мог быть в такой поздний час, как не офицер департамента? Повиснувшая на стеклянном кончике капля втянулась обратно в пипетку.       Эвелин подняла голову от стола. В дверях остановился более приятный в общении капитан. Надежда, конечно, была, что Пик Фингер заглянула сюда на чашечку кофе, но Эвелин себя не обманывала.       — Добрый вечер, — поприветствовала её Пик и прошла ближе, протягивая папку с бумагами и красной печатью. — Фогель хочет получить подтверждение одной теории касательно производства взрывчатки и наркотиков, взгляни.       — Добрый, — профессор приняла бумаги и принялась читать.       Она перелистнула первую страницу, пробежалась глазами по тексту. Потянулась через весь стол за ручкой: подпись здесь, пометка на полях там. Пик тем временем не находила себе места. Она прошлась взглядом по рядам склянок, задержалась на штативе с пробирками, на центрифуге, на металлическом столе. Рассматривала всё, кроме профессора.       — Что-то случилось? — спросила Бауэр спокойно, не отрываясь от последней страницы.       Пик чуть замялась и вздохнула.       — Нужна помощь, — сказала без вступления. Постояла пару секунд, прикусывая губу и перебирая варианты более мягкой формулировки, но, видимо, решила не тратить силы на дипломатичность. — Наш химик отказывается говорить.       — И ты решила, что со мной заговорит? — в голосе Эвелин промелькнуло искреннее удивление, даже без сарказма. Она, должно быть, шутила. Потому что знакомство Бауэр и Крамера приятным не назовёшь.       Пик чуть улыбнулась, глядя себе под ноги:       — Последнее, что он сказал, — это то, как хотел бы отыметь шлюху, разбившую ему нос и руку.       Ах, да… Было дело. Эвелин протянула Фингер подписанные бумаги и облокотилась на спинку стула.       — Начальство против, — уточнила Фингер, — так что это неофициальный визит, если ты согласна, конечно. Если нет, — она пожала плечом, — попробую ему тоже что-нибудь сломать, глядишь, понравлюсь…       Обе уже не сдерживались в едких смешках.       Эвелин на минутку, которую Пик не прерывала, задумалась. Домой идти она не спешила. Свободное время всё равно растянется в очередные смехотворные попытки уснуть. Сначала ужин, потом пара книг и кровать, лёжа на которой она будет рассматривать потолок и вслушиваться в скрип других этажей. После она переберётся на диван в попытке избавиться от надоедливых ночных пыток. И, если повезёт, не наткнётся ни на каких призраков, разгуливающих по её квартире.       — Ладно, — отозвалась она наконец. — Почему бы и нет.       Пик коротко кивнула и, позволив неспешно закрыть испытания и лабораторию, повела её к машине, где жёлтые фонари уже лениво горели в сизом тумане.       Дорога была тихой, как всегда, когда они оставались вдвоём. Эвелин лишь раз открыла рот, спрашивая, нужно ли ей что-то знать перед встречей. Но Пик только поджала губы, говоря, что они и сами располагают ровно ничем. Изредка фонари выхватывали из темноты серые очертания домов, пока они ехали туда, где бетонные стены и решётки должны были держать взаперти человеческую гниль.       Пик велела перевести Крамера в допросную. Они с Эвелин прождали минут десять в коридоре, где эхом отдавались шаги, сперва двух ног, а чуть позже четырёх.       — Готово, — конвоир посторонился, прищуром ухватывая посетителя. Создал впечатление, что с головы до ног обыскал.       Внутри, за металлическим столом, под единственной лампой, сидел Фридрих Крамер. Челюсть фиксировали бинты, нос заживал криво, у виска виднелось свежее рассечение, а пробитая кисть скрывалась под слоем тугого бинтования. Все детали его внешнего вида можно было не перечислять, сказав коротко: котлета.       Эвелин не успела вовремя скрыть удивления, это точно не её работа. По крайней мере, большая её часть… Она повернулась к офицеру Фингер, молчаливо спрашивая, какого лешего? Понятное дело, что заключённый не хочет трепаться. Бауэр вообще не уверена, что он может говорить.       Пик поджала губы и пропустила профессора вперёд. Крамер, несмотря на весь свой медицинский каталог, ухмылялся.       — Какая приятная встреча, — прошипел он, скользнув по Эвелин взглядом. — Ну и видок… Хотя тебе даже идёт.       Она взяла стул напротив, аккуратно отодвинула его и села, положив ладони на ноги.       — А я-то думал, что вы, девчонки, скучные, как монашки, — начал он, вытягивая слова неровным сиплым выдохом. Он перевёл глаза на Пик, прищурился и хрипло засмеялся, — но вы меня удивили.       Пик не ответила. Она лишь закрыла за собой тяжёлую дверь, скрестила руки и заняла пригретое в этой допросной место у стены. Впрочем, Эвелин тоже сидела со спокойным лицом. Удивить любую из этих женщин нужно будет постараться, и Крамер пока явно не разогрелся.       — Офицер Фингер сказала, что ты хочешь мне что-то шепнуть на ушко, — произнесла Бауэр, нежным и ласковым голосом. Пик едва заметно выдохнула: может, и получиться чего. — Вот и пришла. Но если я здесь третья лишняя, не буду мешать.       Эвелин подалась вперёд, готовая встать с места. Крамер дёрнулся. Его здоровая рука схватила пальцы Бауэр, но очень быстро хватка превратилась в нежный ответ на её дешёвый спектакль.       — Оставь церемонии, милая, — хрипло выдохнул он. Голос сипел, царапающим стекло звуком. — Сядь, поболтаем. Развлечений здесь не хватает, необразованные ублюдки даже книг здесь не держат.       — Так всё, что было нужно, это сказка на ночь? — ехидно заметила Фингер.       Фридрих отнял руку и уставился на Пик, облизывая пересохшие резиновые губы. Пик опустила правую руку на кожаный ремень, под которым лежал заряженный револьвер, и Крамер вернулся к беседе со своим посетителем. Играть и умасливать старого упыря Пик не собиралась. И как же хорошо, что этим занимается не она.       — Кажется, ты хотел рассказать, с кем работаешь? — Бауэр не стала тянуть.       — Разве? — он даже глаз не отвёл. Лишь язык прошёлся по раскусанной губе, размазывая чернильно-красный след. Мерзость в чистом виде: расслабленная, ленивая, уверенная, что с ним всё равно никто ничего не сделает. По крайней мере, больше не сделает.       — Может, где склад с наркотиками и взрывчаткой?       Он повёл плечом, цепи на запястьях отозвались коротким натянутым скрипом.       — Ты и правда думаешь, что я стану тебе песни петь? — он почти сплюнул слова. — Тупая сука.       Пик чуть качнула головой, но не вмешалась. Пусть любезничают, всё равно под присмотром.       — Давай без оскорблений. Не такая уж я и тупая… — Эвелин вольготно устроилась на железном стуле, будто была не на допросе, а на паршивом свидании. Он хмыкнул, снова потянув воздух сквозь зубы.       — Я уже сказал, что если открою рот, то я не жилец, — протянул он наконец. Он поднял голову чуть выше, взгляд стал холоднее и трезвее. — Я скажу, — добавил он ещё тише, — и мои разложенные открыткой кишки найдут до того, как вы успеете закончить свой допрос.       — Обещаю оплакать тебя, как подобает, — со всей серьёзностью заявила Бауэр, качая головой в такт словам.       — На кой чёрт мне мёртвому твои слёзы? — Фридрих подался вперёд. Но Эвелин только щёлкнула языком и встала из-за стола, давая понять, что разговор заходит в тупик и делать ей здесь больше нечего. — Давай поделим риск поровну, — бросил он ей в спину.       Она задержалась у двери и развернулась к нему.       — Поиграем, пока ещё живы.       Эвелин сунула руки в карманы пальто. Взгляд пытался выцепить хоть что-то на его лице, но никакой ясности не было. То ли из-за того, что он хорошо держал эмоции, то ли из-за того, что ни одной внятной под всеми синяками было не разглядеть. Она сосредоточенно всматривалась в Крамера, но краем глаза уловила движение у себя за плечом. Гектор неторопливо обошёл её, затем стол, остановился позади заключённого, упираясь лопатками в облезлую стену. Уставился прямо на Эвелин.       «Нашёл время…»       — У твоей подружки револьвер на шесть патронов? — спросил Фридрих, скользнув взглядом к Пик.       — Да, — быстро ответила Эвелин, продолжая буравить взглядом стену позади него.       — Отлично. — Его зубы медленно показались из-под губ, предвкушая вкус собственной затеи. — Оставляем один патрон. Каждый прикладывает к виску и жмёт. Три выстрела на каждого. Кто первый спасует, тот и проиграл.       Он выдержал паузу.       — Ну… — губы чуть растянулись, — или вышибет себе мозги.       Пик вдохнула через нос, но не вмешалась.       — Что будет выигрышем? — Эвелин заулыбалась.       — Отвечу на один вопрос.       — Расскажешь, где склад, — вмешалась Пик.       — Идёт, — не глядя на неё подтвердил Фридрих.       Это было уже хоть что-то, сдвиг с мёртвой точки. Мог ли он просто соврать? Легко. Мог ли сделать это только ради того, чтобы кто-то другой сдох? Возможно. Но игра была не односторонней. Он рискует точно так же.       «Если он так цепляется за свою жизнь…» — мысль пришла сама, уже согласившись на это безумие. — «Он бы не стал предлагать это ради удовольствия и попытки откинуться. Шанс умереть на первом выстреле один к шести. На втором один к пяти. И чем дальше, тем хуже. А его выгода — если я сдохну».       — Выиграю я, — его голос сорвался в низкий, почти интимный смешок, — и отсосёшь мне прямо здесь.       — Не хочешь попросить свободы? Или комнату получше? — спросила Эвелин в надежде… Без надежды, вообще-то… Вопрос был риторическим. Едва ли Крамер поверит, что его выпустят отсюда.       — А полиция меня отпустит? — засмеялся Крамер, с трудом поворачивая голову в сторону капитана. С языка снял…       — Три выстрела на каждого. Это все правила? — уточнила она.       — Всё просто, дорогая, — протянул марлийский химик, облизав трещину в уголке рта. — Побудем в одной лодке.       Эвелин повернулась к Пик, уверенно кивая и давая понять, что всё под контролем. Фингер затормозила немного, игра была идиотская даже по меркам их отдела. Но через секунду вынула револьвер из кобуры. Должно быть, профессор уже что-то придумала, и ей сейчас нужно только внимательней следить.       Бауэр протянула руку. Открыла барабан. Спокойно, без лишних жестов, высыпала патроны в ладонь. Пять из них опустила звонкой горстью в карман, демонстративно показала Фридриху оставшийся. Крамер внимательно наблюдал за её махинациями и уже перестал изображать, как ему скучно.       Правая рука ещё прилично саднила под тяжёлым металлом, но всё это разгулье продлится недолго. Пальцы бережно вложили патрон в камору. Резко провернула барабан и закрыла.       Фридрих в восторге. Бауэр спокойно перевела ствол на него, приподняв бровь.       — Дамы вперёд, — ожидаемо ухмыльнулся Крамер, выставляя подбородок.       Эвелин на секунду застыла. Мысль о том, как её труп будет лежать в опасной близости к этому выродку, нагоняла неприятные чувства. Но лучше так, чем брать у него в рот под аплодисменты местной охраны. Да нет… Пик бы не позволила дойти до такого, хотя, уговор есть уговор. И её слово ничего не значит, если она его не будет держать.       Гектор склонил голову на бок, наблюдая за тем, как она набирает в грудь воздуха.       Эвелин подняла револьвер и приложила к правому виску. Пальцы обхватили рукоять, один лёг на спусковой крючок. Едва заметная дрожь пробежала по губам. Пик смотрела на замысловатый фокус во все глаза.       — Ты не перестаёшь меня разочаро…       Первый звонкий щелчок ударил по камере, разгоняя фигуру Гектора серым раскуренным облаком.       Исчез.       Эвелин не дышала, не двигалась, только нажала на крючок второй раз.       Третий.       Звуки металла наполняли уши присутствующих вместе с дурнотой в глотках. Крамер, который до этого выглядел уверенным, медленно терял краску. Он неохотно осознавал, что она сразу забрала все три попытки, а правила они обговорили и приняли. Оставшиеся три — верная смерть.       Эвелин только теперь дёрнулась, освобождая тело из оцепенения. Воздух входил с трудом, жадно, как у вынырнувшего из ледяной реки.       — Твоя очередь, — произнесла она шёпотом. Бауэр развернула револьвер дулом к Крамеру и приблизилась на шаг.       Тот вытянул шею и приложил лоб к холодному металлу. Губы задвигались в немых словах, а взгляд упирался на дверь. Упрямый баран.       Звонкий щелчок.       Фридрих дёрнулся, как при ударе током, веки сомкнулись, рот распахнулся, захватывая воздух точно так же, как и Эвелин только что. По вискам блестел пот, собираясь тонкой дорожкой у линии скул.       — …Подвал под заброшенной пивоварней, — выдавил он наконец, ломая себе язык.       Она опустила револьвер и медленно отошла от стола, с трудом держа равновесие. Взгляд скользнул по Фридриху Крамеру: хорошо же он повеселился.       Переложила пистолет рукоятью вперёд и без слов вернула Пик. Из кармана пальто выудила оставшиеся патроны, металлические цилиндрики пересыпались из руки в руку.       Нужно на воздух. И побыстрее. Дверь скрипнула и мягко затянула за собой профессора в коридор.       Пик осталась на месте. Пересчитала пальцами кусочки латуни.       — Бауэр! — окликнула она, уже в коридор. — Патрон верни!       Фингер вздохнула, открыла барабан. Рука двигалась машинально, вставляя в гнёзда пять патронов, но остановилась. Шестой был на месте. Она замерла. Под противный сухой смех Фридриха уставилась в открытый барабан. Только медленное, проклятое осознание, как холодная вода, наползало от пальцев к плечам. Следующий выстрел убил бы заключённого.       В коридоре Эвелин сделала три шага и остановилась, держась за стену. Тошнота, скопившаяся ещё ночью, пыталась выйти наружу, сгибая её пополам и опуская по стенке на пол. И именно в этот момент в коридоре появился Райнер Браун и, конечно, капитан Аккерман. Взгляд нахмуренный, впрочем, это привычное его выражение лица, когда он смотрит на неё, трость отстукивает по ушам каждый шаг.       Ну зачем он здесь?       — Что вы здесь, чёрт возьми, делаете?! — сорвалось у Райнера, когда он увидел Эвелин у пола. Он подбежал первым, подхватил её под руку, помогая выпрямиться, но позвоночник не разгибался.       Через пару секунд рядом уже оказался Леви, Браун посторонился, трость стукнулась о стену. Его пальцы коснулись её подбородка и осторожно приподняли лицо. Взгляд Эвелин неразборчиво гулял по пуговицам на его кителе, во рту скапливалась кислая слюна, на висках проступал пот.       — На меня, — сказал он тихо и слишком близко.       Прикосновение обожгло. Она только сейчас поняла, насколько продрогла. Ладонь медленно сместилась с подбородка к щеке, заставив её поднять глаза. Стало тесно. И жарко. Неловко. Из-за этого обеспокоенного лица становилось только тяжелее. Она вот уже собиралась выпрямиться и сказать, что всё в порядке, и что абсолютно незачем лезть к ней сейчас — не до него, чёрт возьми, сейчас не до него! Слова уже собрались на языке, как дверь допросной скрипнула. Леви отнял руку и уставился ей за плечо.       — Райнер, — голос сильно сменился. — Выведи её отсюда. Сейчас же.       Браун кивнул и повёл Эвелин, придерживая за талию и под локоть, к выходу. Она пыталась идти сама, но Райнер только крепче подхватил, не задавая ни одного вопроса, хотя на лице их было достаточно. Косился на Бауэр, как будто она могла в любой момент рухнуть на холодный бетон. До обморока дело было ещё далеко, но чтобы не блевануть прямо на ботинки Брауна — вот это была задачка. На свежем воздухе пахнуло сыростью и дымом от котельной.       — Вы в порядке? — наконец спросил он. — Этот урод с вами что-то сделал?       — Всё в норме, — прохрипела она, оглядываясь назад. — Мы просто болтали.

──── · ❆ · ────

      Леви, не теряя ни секунды, выволок Фингер за рукав наружу и захлопнул дверь. В закрытой камере старик уже исходил истошным смехом, перемежающимся с воем.       — Ты что, мать твою, устроила? — рявкнул Леви, хватая её за борты кителя и прижимая к стене.       — Мы… — голос дрогнул, но она заставила его собраться, — мы узнали местоположение склада.       — Откуда тебе знать, что он не соврал, и ты просто его не повеселила? — прогремел он, разгоняя слова по гладким стенам. Леви остановился на мгновение, взгляд не отрывался от неё.       Пик сглотнула, стараясь не дрогнуть и не сорваться в оправдания.       — Он не соврал, — сказала наконец.       Леви сжал зубы, и под скулой тихо прошла жилка. Глубокий вдох, короткий выдох. Руку он отпустил, но вышибать душу взглядом не перестал, особенно после того, как Пик принялась рассказывать о произошедшем.       Шаровой молнией он вылетел из здания. Шёл быстро, с характерным перекатом, опираясь на трость, ногу явно не щадил, что только добавляло напряжения у Брауна. Тот заметил сразу, когда Аккерман начинал игнорировать собственные травмы, это означало только одно: его довели.       — Ты ненормальная? — прорычал Аккерман, подойдя к Бауэр вплотную. Райнер инстинктивно отступил в сторону, освобождая проход. Под горячую руку капитана попадать он не хотел.       — Какого хрена ты там устроила? — голос был низким, сдавленным, каждое слово приходилось проталкивать сквозь зубы. Опыт общения с безумцами у него был приличный. Достаточно вспомнить одну очкастую, которая могла сунуть голову в пасть титану ради научного интереса, но почему-то Ханджи Зое его не бесила настолько, как Эвелин Бауэр. Он сжимал рукоять трости, проминая новое дерево под пальцами. — Вот из-за подобного дерьма я и был против! Но ты превзошла все ожидания!       — Что там произошло? — осторожно вмешался Райнер.       Леви перевёл дыхание, глядя на эту сумасшедшую, которую ещё пару минут назад хотелось защищать от случившегося. Разумеется, когда он о сути случившегося ещё не знал. Какой же он идиот! Понадеялся, что это она попала в беду? Что ей его помощь нужна? Да, он, конечно, предполагал, что свою шкуру она не особо-то ценит, но не настолько! О чём она вообще думала? О чём думала Фингер, руководя всем этим безумием?       Пальцы начинали коченеть от рассказанного Пик, разнося под кожей ядовитую кровь.       — Госпожа Бауэр решила поиграть на слабо и посмотреть, кто первый вышибет себе мозги.       Звучало это просто абсурдно, но едва ли Аккерман сейчас шутил. Браун покосился на бледное лицо профессора Бауэр.       Дверь тюремного корпуса распахнулась, и Пик появилась на крыльце с раскрасневшимися от бега щеками.       — Леви, — сказала она почти на одном выдохе, — я понимаю, это было полное безрассудство, но результат!       — А с тобой у нас будет отдельный разговор в департаменте! — оскалился Леви, оборачиваясь назад.       — Со всем уважением, капитан, — спокойно вмешалась Эвелин, раздобыв где-то голос, — от меня было больше пользы, чем от всего вашего департамента.       Леви застыл. Несколько секунд он просто смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Пик, снова на Эвелин, пытаясь понять, не издеваются ли над ним. Может, это всё охренительная женская шутка? О… это просто прекрасно! Превосходно! Наконец он нашёл то, что искал! Не могло же всё быть хорошо! Не могла его свести жизнь с нормальным человеком!       Он привык к потерям. К обстоятельствам, к войне, к своим и чужим приказам, которые уносят жизни. Но когда человек сам лезет в петлю — этого он не переносил и не понимал. Ни один из близких ему людей не заставил бы его переживать подобное по собственной прихоти.       Он вдруг ясно почувствовал, как неприятное ощущение цепляется за него, успев обвить с ног до головы. Оно тянулось к нему липкими побегами, впивалось в кожу и кололо. Леви мысленно рванул его разом, выдирая вместе со стеблями и корнями всё, что успело в него вцепиться.       Взгляд Аккермана бессмысленно ходил по швам между бетонными плитками под ногами. Дыхание замедлялось, пальцы на трости ослабили хватку.       — Ты отстранена от любых расследований, — произнёс он негромко. — Твоя помощь здесь больше не требуется.       Он сделал шаг вперёд и поднял глаза на Эвелин.       — Если появишься здесь ещё раз, я тебя лично запру в камере.