Крылья над Севером

      Прикрыв глаза предплечьем, она упрямо считала дальше — двести одиннадцать, двести двенадцать, двести тринадцать. Овцы шли перед глазами одна за другой, одинаковые, бессмысленные, и ни одна не тянула за собой сон. Только раздражение нарастало с каждой последующей. Кто вообще решил, что это работает? В детстве Мариса научила, но это ни разу не помогло. Со сном у неё всегда было хреново, сколько себя помнила, и никакие детские ухищрения это не исправили.       Затащив дрянное настроение к себе в постель, она никак не могла уснуть. С головой у неё всё было в порядке. Долгое время — в порядке. Многие годы она соблюдала найденный баланс и правила. Покойники беспокоили её только во сне, как и полагается. Она просыпалась — и всё заканчивалось. Не слишком-то приятно, но вполне себе неплохо.       На миссии в Гринхолле всё сломалось. Тогда она оказалась на грани, и голос старика, ненавистный до скрежета в зубах, до желания выжечь его из памяти, больше, чем человек вообще способен ненавидеть, помог. В загробную жизнь Эвелин, в отличие от Мари, не верила. Всё заканчивается одинаково: землёй и разложением. Всё, что она слышала или видела, — всего лишь часть её самой. Её фантазии. Спрятавшаяся в густой шерсти вошь, способная взбесить даже здорового пса. Так и видение о старом ублюдке, слишком реалистичное и назойливое, спустя многие годы её укусило.       От воспоминаний тюремного свидания захотелось сжаться, уменьшиться и потеряться в мятой простыне. Гектора она больше не видела. Растворился в тот же момент, как только она первый раз нажала на спусковой крючок. Хотелось верить, что на этом всё и закончится. Эвелин надеялась, что этого хватит, чтобы не вспоминать его лицо больше никогда. Всех, кто связан с фермой… Самого Конрада Хоффмана, Рихтера, Майкла и, особенно, Гектора… Всех! И себя в том числе.       Тело не находило удобного положения, под кожей что-то мешало лежать спокойно, тянуло, не давало расслабиться. Ненависть просачивалась через каждую её молекулу и испарялась на поверхности тела обжигающим паром. А после наступило холодное бессилие и дрожь. Эвелин смяла одеяло в один большой ком и скрутилась вокруг него.       Она же всегда только и делала, что следила за безопасностью семьи, пусть даже сейчас и пальцев одной руки будет слишком много, чтобы её пересчитать: она, да Мариса. И если ей не мешать, как это постоянно делает капитан, то она будет превосходно справляться. В отличие от департамента, она не может играть по правилам и допустить вооруженных разборок в городе, где они с сестрой живут. Ведь как только они решили обосноваться здесь, нашли дом, работу, даже какое-то подобие стабильности, департамент безопасности забуксовал на ровном месте.       Упавшие на металлический козырёк вязкие капли дождя напомнили щелчок прокрутившегося барабана. Торопливые шаги и стук трости. Она неохотно разомкнула веки, со злобой уставившись в темноту. В голове и без капитана было достаточно: каша из дерьма, крови и грязи.       Она не ждала медалей. Не ждала, что он упадет на колени и поцелует край пальто. Чёрт возьми, она вообще не ради него туда поехала. Она поехала к Фридриху Крамеру, потому что Пик попросила, потому что дома ждали призраки и бессонница, а пусти она всё на самотёк — не сегодня-завтра в опасности окажется любой из жителей Эстерна. И никто не смог бы гарантировать, что им не окажется её сестра. Либо она получит полезную для дела информацию, либо все её кошмары разом прекратятся. Оба варианта на тот момент казались неплохими, и как вышло, судьба распорядилась первым.       Всё ведь вышло довольно неплохо?       Её не задело, что капитан повысил голос. Плевать она хотела и на его крики, и на его хромую ногу, с которой он умудрился выбежать во двор тюремного корпуса. Он мог говорить ей всё, что угодно, и сколько угодно — это не новость и не редкость в их паршивом общении.       Однако вместо «спасибо, ты рисковала жизнью и достала адрес» — он устроил публичную порку. Стоял Браун, стояла Фингер, кажется, даже вдалеке кто-то обернулся и смотрел на их перепалку. Как нашкодившего котёнка берут за шкирку и тычут мордой в обоссаный ковёр. Естественно, она выплюнула то, что жгло язык с первой секунды его нотации: «От меня больше пользы, чем от вашего департамента». Хорошо выдала, ничего не скажешь… Леви даже в лице поменялся. С чего вдруг он так легко разжигает в ней неприязнь, оставалось загадкой, решить которую профессор наплевала пытаться. Несдержанностью Эвелин Бауэр никогда не славилась, а рядом с ним снимались все предохранители.       Тихий голос и отгораживающая от происходящего ладонь на щеке. Неужели он так взбесился из-за… Она нахмурилась, с трудом разворачивая в голове это предположение.       Неужели капитан решил, что раз переспав с ней, она будет из кожи вон лезть специально для него? Эвелин шумно выдохнула, расслабляя зажатые мышцы. Ей не привиделось беспокойство в его глазах, пока она сползала по стенке рядом с допросной. Вздумал переживать за неё? Развивать эту мысль стало до болезненного смешно: не мог же он к ней привязаться. Он ведь её терпеть не может! Стоило большого труда убедить себя в этой мысли.       «Блядь», — уронила ладони на лицо.       Эвелин перевернулась на спину и уставилась в потолок, чувствуя, как раздражение медленно меняет вкус. Понять Аккермана было не легче, чем провести реакцию Гриньяра. Тот ещё геморрой. Просьба держать дистанцию спокойно уживалась с ночным визитом в её квартиру. Желание иметь в своей команде химика легко превращалось в запрет заходить на территорию департамента. А самый их откровенный и честный способ общения был, когда оба прикусили языки и молчали.       Она заерзала на кровати, вспоминая один недурной способ крепко спать.       Эвелин хорошо запомнила, как всё началось, как их карточный домик деловых отношений рухнул прямо на пороге. Тогда он тоже переживал за неё? В таком случае, он мастерски это скрывает. Настолько, что его хочется придушить. Но ведь она не ошиблась тогда, сделав шаг навстречу... Леви не позволял себе лишнего движения даже когда уже поздно было останавливаться. Зачем только? Никакие оправдания не смогли бы спасти ту проклятую ночь. Было откровенно плевать и на его состояние, и на своё, и на то, как странно всё это выглядело. А проклятой оказалось быть на удивление приятно.       «Твоя помощь больше не нужна», — возбуждение отступило так же быстро, как и появилось, стоило вспомнить его последние слова. Это вернуло трезвость рассудка. Он не за неё переживал. Леви следил, чтобы больше никто не избивал важного заключенного, а она с ним револьвером играла. Подумал, что она хотела убить Крамера? Глупость, конечно…       Ей всё показалось. Всё, что она могла принять за заботу, не более чем выдумка её фантазии, так же как чёртово видение Гектора. Никто в здравом уме не станет с ней связываться. Она сама себя еле выносит.       Да, вот теперь это правильные мысли. Вон уже и в её квартире порыться успел, как у преступницы. Эвелин тихо усмехнулась: он может обыскивать её сколько угодно, всё равно ничего не найдёт. Как и саму Эвелин Бауэр.       Двести четырнадцать, двести пятнадцать, двести шестнадцать…       

──── · ❆ · ────

             Леви лежал на спине, глядя в потолок, где слабый свет уличного фонаря вычерчивал неровный прямоугольник на штукатурке. Часы на деревянном комоде громко щёлкали, стрелка медленно ползла к полуночи. Сна не было ни в одном глазу. Он уже несколько раз закрывал их, пытался заставить себя провалиться хотя бы в короткое забытьё, но каждый раз возвращался в свою спальню.       Ветер лениво гонял по стеклу редкие капли, и каждая из них постукивала, аккомпанируя часовому механизму, мешающему уснуть. Всегда ли эти часы так мешали? Этот звук становился всё заметнее, чем дольше он лежал без сна.       Леви тихо выдохнул и прикрыл глаза ладонью, давя на усталые веки. Он переживал вещи куда хуже бессонницы, но сейчас даже это казалось каким-то изматывающим испытанием. Нужно было просто спать. Всего лишь отключиться на пару часов. Неужели это настолько сложная задача? Не мысли, а мутная каша, в которой всё мешалось и не желало выстраиваться в привычный, аккуратный порядок. А беспорядка Леви терпеть не мог. Он вообще много чего не любил. Грязь, которую люди тащат в дом на подошвах, громкие разговоры, от которых в висках начинает звенеть, жалость к себе — свою или чужую, неважно. Двуличных людей, улыбающихся в лицо и кривящихся за спиной. Определиться с тем, что ему не нравится, всегда было легко.       Вот младшая Бауэр, к примеру. Не нравится её надменная манера общения, не нравится, как она смотрит на окружающих, как на полнейших идиотов. Как считает себя правой всегда и во всём. Ни во что не ставит ни его опыт, ни его мнение, ни его самого! Её любопытство, ответить на которое он никогда не мог, не тревожа старые раны и не вспоминая прожитое дерьмо. Список выходил внушительным. И Леви подозревал, что это далеко не всё. Каждый пункт тикал в голове раздражающим метрономом.       Тик. Высокомерие. Тик. Безрассудство. Тик. Тик. Тик.       Леви вскочил с кровати и пересёк комнату несколькими хромыми шагами. Схватил с комода часы, открыл выдвижной ящик с домашней одеждой и швырнул их внутрь, утопив в ткани. Захлопнул посильнее.       На чём он остановился?       Если смотреть только на факты, то Пик была права — результата они достигли. Но ему не нравилось, кем и как именно был добыт этот результат. Допросы Фридриха Крамера не давали никакой пользы. Конни Спрингер тоже постарался, чтобы задержанный не трепал языком. Как у Бауэр получилось его разговорить? Как она согласилась на эту безумную лотерею, где главный приз — пуля в голове?       Если подумать, она каждый раз лезла в расследование. Он просил помощи, да. Но не такой. Это определённо выходило за рамки профессорской деятельности. Она не должна была переделывать отчёт Штольца, не должна была заходить в здание с параксионом, не должна была соглашаться на работу под прикрытием. И позвольте добавить, рисковать своей шкурой в условия их сотрудничества тоже не входило.       Леви подобрал подушку выше и сел, упираясь лопатками в холодное изголовье. Нравилось ему произошедшее или нет, дело двигалось. Крамер сломался и выдал место со взрывчаткой. Завтра департамент устроит облаву и начнёт вытряхивать из города всю эту дрянь. Ради этого, собственно, всё и затевалось.       Они вывели из дела ключевую фигуру — химика. Человека, знающего формулы, технологию, реагенты, аппараты. Человека, который умеет создавать и оружие, и отраву, и всё, что находится между ними. Человека, который явно знаком с насилием. И, если верить предположениям генерала, общается с Северным регионом.       Отчего-то вместо необходимого портрета Фридриха Крамера в голове всплыло другое лицо. Леви откинул голову назад и прикрыл глаза, пытаясь вычистить эту идиотскую ассоциацию. Бред полнейший.       «Лезла в расследование больше, чем нужно…» — отозвалась недавняя мысль.       Нет, это должно быть просто черта её несносного, надменного характера — показать, что она знает всё лучше других. Да и Мариса — последний человек, которого бы Леви представил в качестве подозреваемого. Доктор Бауэр никак не вписывалась в такие тёмные дела. Нет, даже мысль такая показалась бы абсурдной. Это же Мариса… Она порядочный человек.       И Эвелин поря… Какая?       Леви распахнул глаза, уставившись на простенький комод, в котором еле слышно тикал часовой механизм. Неприятное чувство подкрадывалось к уставшему сознанию.       Бауэр переехали в Эстерн год назад. Достаточно времени, чтобы наладить связи, проникнуть в подвалы Гринхолла, разузнать о местах, подходящих для производства наркотиков и взрывчатки.       «Человек, знакомый с химией и насилием? Никого не напоминает, Аккерман?» — рассудок впивался в душу острыми зубами. Жажда помочь департаменту? Стремление спасать больше жизней после Гула Земли? Складная легенда, которую ему выдала Мариса. Только Леви прожил достаточно, чтобы знать: люди, которые так рвутся в пекло, редко делают это по собственной воле, и никогда из благородства. Даже…       Даже Эрвин готов был кинуть в пекло всех, кто ему доверял, ради своих амбиций и одной детской мечты. И кинул.       Святых эта земля не носит.       Эвелин чуть не застрелила Крамера, их единственного и самого главного заключённого. Человека, ради которого они вообще затевали все эти операции. Ради которого рисковали, попадали под обстрелы и химическое оружие.       «Отставить», — Леви не давал мыслям расползаться по самым простым и удобным выводам. Так дела не ведутся. Если бы Эвелин — допустим этот вариант в порядке бреда — хотела убить Фридриха Крамера, то она бы могла сделать это в Гринхолле. В подставной лаборатории, без свидетелей и до вмешательства его команды. Но всё было не так. Она же сама там чуть не сдохла.       Да и потом… По шее пробежали мурашки, когда мозг без стыда имитировал женские прикосновения. Как пальцы зарывались в его волосы и это её дурацкое, не к месту, смущение. Леви нахмурился и лёг на спину, грубым рывком переложив подушку в которой отпечатался его кулак. Ну что за напасть? Он ведь уже выяснил, что Бауэр — проблема, от которой лучше избавиться сразу, пока она не успела пустить корни, а голова в ответ подсовывает совершенно неуместные картинки. Болезненной казалась любая связь с человеком, который так неразумно разбрасывался своей жизнью. Да и убедить себя в том, что связи никакой нет и не было, тоже стоило постараться.       Ничего страшного ведь не произошло? Два взрослых человека, у которых накопилось достаточно злости и адреналина, чтобы это куда-то выплеснуть, провели вместе вечер. С кем не бывает? Да и выбор у них тогда был небогатый. Ни одна женщина — нормальная женщина, поправил он себя мысленно — не стала бы спать с ним в таком виде, когда на теле больше синяков, чем чистой кожи. Картина, мягко говоря, не располагающая к романтике. И если уж быть честным до конца, едва ли хоть один уважающий себя мужчина полез бы к Эвелин в её состоянии. На ней и того хуже, живого места было не найти.       Аккерман усмехнулся от того, как ловко он оскорбил сам себя. Поделом, вообще-то, но всё равно неприятно. Сколько ещё он будет перемалывать это воспоминание? Леви отвернул голову в сторону и уставился на кресло у кровати. Свет уличного фонаря цеплялся за спицы и блестел на металлическом ободе. Стоило ли оно того? Стоила ли та ночь того, чтобы он до сих пор передвигался по собственному дому на инвалидной коляске?       Хотелось поблагодарить Бауэр ещё и за то, что следующие полгода он будет расплачиваться за тот проклятый вылет! Половина жалования… Чёртов отдел снабжения. «Вы были осведомлены о запрете использования данных устройств в столице и регионах?» — вспомнился ехидный тон полковника. Чёртов Хассел. Чёртова Бауэр. Половина его денег будет утекать в бездонную пасть ведомственных расходов. Понятное дело, если бы они летали в центре, где всё пестрит новыми домами, блестящей черепицей и свежей краской. Но кто бы мог подумать, что и за такой незначительный ущерб в трущобах Гринхолла придётся так долго расплачиваться. На Парадизе о таких вещах никто не задумывался, полёты на УПМ были залогом выживания, и народ легко терпел небольшие царапины на домах. Леви обязательно спросит у полковника Хассела, насколько сильно преобразится эта помойная дыра после его нескромного спонсирования.       Спасение этой женщины ему слишком дорого обходится. Стоило бы затребовать эти деньги с профессора, пока она не успела убить себя каким-либо другим способом.       Но чем дольше он прокручивал эту нелепую мысль, тем больше понимал: он всё равно не стал бы требовать. Плевать. Лучше расплачиваться за нарушение правил, чем смотреть на очередное тело. Всё, что можно было потерять, он уже потерял. Людей, которыми дорожил. Места, где чувствовал себя в безопасности. Иллюзию, что его выбор что-то меняет. Пусть эта бестия умирает на чьих-то других руках. Вон, сестра имеется. О ней Эвелин совсем не подумала! Так с чего бы ей думать о нём? Они друг для друга никто. В лучшем случае — способ скоротать одну ночь.       Мысли какое-то время ещё бродили по кругу, нелепо пытаясь затянуться в один узел. Но вскоре начали замедляться и тускнеть, сливаясь с этим блеклым пятном на потолке. Леви закрыл глаза, медленно и с усилием погружаясь в забвение сна. Раздражение постепенно унималось и тело расслаблялось, утопая в свежей простыне и подушке.

──── · ❆ · ────

      Элиас уже давно перестал вздрагивать, когда капитан Леви орал через дверь. В первый день, ещё зелёным стажёром, он едва не выронил кипу бумаг, сердце ушло в пятки, а по венам бежала пропитанная адреналином кровь. С тех пор прошло много месяцев. Голос капитана стал частью интерьера, как оконные рамы или запах дешёвого кофе в коридоре. Он просто ждал, когда из-за двери прорежется хриплый оклик.       — Элиас! — Да, именно он.       Он уже на ходу открыл блокнот, привычно шагнул внутрь и остановился в положенном месте, не заходя на границу ковра.       — В два часа, — сказал Леви, не поднимая головы от бумаг, — мне нужны Фингер, Браун, Спрингер и Кирштейн.       Элиас обернулся к висящему на стене циферблату: ровно час дня. Стрелка как будто специально тикала быстрее обычного.       — Но, капитан, остался всего час…       — Тогда поторопись, — Леви медленно поднял глаза.       Дальнейшее происходило уже на бегу. Молодой секретарь вылетел в коридор, чуть не сшибая плечом вешалку. С Пик было проще всего: её кабинет на том же этаже. Элиас вбежал, постукивая по двери, пока её открывал, и сразу провалился в другой порядок, вернее, в его противоположность. После кабинета Леви, где каждая вещь знала своё место и боялась шевельнуться, здесь царил хаос бумажного кризиса: папки навалены в две неровные башни, между ними чашки с недопитым кофе, карта города на подоконнике завалена какими-то вырезками и заметками.       Пик сидела за столом, чуть сутулясь, говорила с кем-то из соседнего отдела. Спокойствие у неё всегда было странным — не мягким, а плотным, как броня, от которой всё отскакивает. В голове пролетела газетная страница четырёх или даже пятилетней давности, где совсем немного говорилось о марлийских воинах с дьявольской кровью. Пусть на дьявола Пик и не была похожа, но Элиас до смерти хотел узнать, каким титаном она обладала. Может быть, титаном Челюсти? Нет… ей бы подошёл Бронированный. Такой же непробиваемый и толстокожий, как она сама. Впрочем, всё это были лишь его юношеские фантазии. И как бы его ни съедало любопытство, он не осмелится это спрашивать у капитана Фингер. Ни-ког-да.       Элиас замялся на пороге, потом всё-таки прокашлялся:       — В два часа общий сбор у капитана.       Пик подняла глаза, коротко кивнула. Как и воображал, поразительное спокойствие.       Жан и Конни в этот день, к счастью, были на месте. Элиас ворвался в их скромный кабинет, всё ещё переводя дыхание.       — Сбор в два у капитана, — выдал он на одном выдохе.       Жан выпрямил спину, подобрал ноги под сидушку стула.       — В два? А сейчас сколько? — спросил Кирштейн, не удостоившись ответа: секретарь уже выскочил обратно в коридор.       У лестницы Элиас притормозил. Ладони вспотели, пальцы нервно мяли шерстяную ткань верхней одежды. Где искать Райнера Брауна? Райнер относился к военному подразделению, а значит, теоретически мог оказаться где угодно: на учениях, в казармах, в архиве, даже в подвале оружейной.       Элиас уже сделал было шаг к выходу, собираясь пуститься в бесполезный бег по всему городу, но резко развернулся и направился к ближайшему телефонному аппарату у дежурного поста. Металлическая трубка холодила ладонь, когда он снял её с крючка и попросил соединить с военной частью. Несколько секунд в проводе шуршало электрическое шипение, потом на том конце ответил усталый голос:       — Старший лейтенант Браун… Ушёл ещё утром, — равнодушно ответили ему.       Связь оборвалась сухим треском из трубки. Элиас поморщился и на секунду прикрыл глаза. Он снова поднял трубку и попросил дежурного, с которым бывало перекидывались парой слов, соединить его с тюремным корпусом. После недавнего инцидента, подробности о котором ему никто не мог растолковать, вполне логично, что Браун мог оказаться именно там. Ответили не сразу. Когда наконец в трубке раздался хриплый голос конвоира, Элиас поспешно представился и задал тот же вопрос.       — Браун? — переспросили на том конце. — Сегодня не видели.       Элиас медленно опустил трубку обратно на крючок. Побегать всё же придётся. Мысль об учебном центре мелькнула первой, и он, не теряя ни секунды, бросился прочь из здания. Кивнув коренастому охраннику, оставил двери захлопнуться под собственным весом. По брусчатке отчеканивалась неровная рысь. На ходу накинул не по размеру широкое в плечах пальто и, едва не сбив с ног женщину с корзиной, пробормотал короткое извинение, даже не оглянувшись.       Учебный центр гудел, как улей. На плацу новобранцы маршировали толпой, сапоги отбивали ритм по мокрому камню. Инструкторы надрывали голоса, перекрикивая клацанье сапог. Запах пота, сырости и оружейной смазки стоял густой стеной.       — Старший лейтенант Браун здесь? — выдохнул Элиас ближайшей группе, хватая воздух ртом.       — Сегодня не видели, — один из юношей в одинаковой форме только пожал плечами.       Остальные переглянулись, как будто и сами не были уверены, существует ли Браун вне легенд. В груди неприятно стянуло. Элиас обежал казармы, остановил дежурного, но тот лишь развёл руками: Браун здесь не проходил.       Элиас уставился на старенькие наручные часы. Пятнадцать минут до назначенного времени. Этого не хватало ни на что, кроме как вернуться и признать поражение. Внутри всё чуть-чуть похолодело, но ноги уже разворачивали его обратно, к департаменту.       На входе в здание его остановил дежурный, потребовав документы и профессионально делая вид, что они впервые друг друга видят. И в самом-то деле! Он же никуда не торопится! Нервно порывшись в карманах пальто, нащупал-таки небольшую книжонку, подтверждающую его место работы здесь. Охранник, как ни в чём не бывало, сменил личину обратно, улыбнулся и протянул документ. Элиас только схватил бумагу и направил все силы на финишную прямую.       В кабинете уже стояли Жан, Конни и Пик, каждый по-своему занят своими мыслями и бумагами, которые притащили с собой. Их спокойствие контрастировало с внутренним напряжением секретаря, который остро ощутил всю тяжесть ответственности за организацию собрания. Он сделал шаг вперёд, собираясь произнести своё сообщение, когда дверь тихо приоткрылась и внутрь вошёл сам Райнер Браун. Элиас на мгновение замер, не веря своим глазам. Браун появился с обычной гримасой доброжелательности, словно молодой секретарь и не бегал часовой марафон, охотясь за ним, как за уткой без ружья.       Пик поймала взгляд растерянного Элиаса и едва заметно подмигнула.       Он быстро отвернулся, делая вид, что проверяет свои важные бумаги, роль которых нелепо выполняла пропускная книжка, и поспешил выйти. Не хватало, чтобы капитан Фингер заметила его покрасневшее лицо.       Рейд на пивоварню, расположенную за городской чертой, начался поздним вечером, когда солнце уже окончательно провалилось за зубчатый рельеф крыш и складских труб. Полицейские «туринги» один за другим отъезжали от департамента, оставляя Элиаса в клубах солярного дыма. Замерзшие пальцы сжимали блокнот. Глупость, конечно, но секретарь не станет врать ни себе, ни другим, будто не переживает за исход этого рейда. Он уже в полной мере оценил, с чем они имеют дело. Челюсть до сих пор неприятно отзывалась после того, как здоровяк лупил его на улице у вонючего бара. По слухам, профессору Бауэр тоже сильно досталось во время их последней вылазки в Гринхолл. И пусть большую часть опасности этой работы Элиас не заставал, легко читал беспокойство на лицах Кирштейна и Спрингера. И, как и они, не мог скрыть его на своём.       Главной группой захвата командует Браун. Это Элиас услышал из-за двери капитанского кабинета. Ворчание Пик Фингер о том, что Райнер ещё не оправился и рискует умереть молодым идиотом, тоже дошло до его любопытных ушей. Правда, не удивился этому ни на секунду. В команде Аккермана такие вещи, видимо, были в порядке вещей. Не лезть на рожон, не дождавшись выздоровления. Нет, речь не об этом. В порядке вещей было не оставлять своих, будь ты хоть при смерти. А может, и после смерти тоже.       Ну а что он? Ему только и оставалось ждать за своим скромным столом в приёмной, пока шум двигателей и скрип покрышек не вернутся во двор. Элиас их обязательно дождётся. Даже если команда капитана Аккермана вернётся к утру, он будет здесь, на своём месте, готовый законспектировать всё, что ему скажут.       Две минуты понадобилось, чтобы четыре группы одновременно заняли позиции у всех окон и у двух выходов из здания. Люди двигались короткими перебежками вдоль стен, прижимаясь к холодному кирпичу. Даже если бы кто-то внутри попытался вырваться наружу, шансов уйти у него практически не оставалось. Старую пивоварню окружили тихо и быстро, перекрыв любой возможный путь для побега.       Ещё минута ушла на проникновение в подвал. Выбив дверь с петель железным тараном, офицеры бросились внутрь.       Четыре минуты длилась перестрелка. Короткие вспышки выстрелов вырывались из треснувших окон, глухие хлопки разносились по небу, смешиваясь с криками и резкими командами. Довольно быстро выстрелы начали редеть, а затем стихли так же внезапно, как и начались.       Восемь минут понадобилось, чтобы обездвижить и связать девять человек, находившихся внутри. Их выводили по одному — с заломленными руками, в грязной одежде, с лицами, на которых ещё держалось выражение недавней паники.       Сто семь минут ушло на то, чтобы вынести из подвала все ящики с взрывчаткой. Работа оказалась одновременно тяжёлой и крайне деликатной. Каждый ящик приходилось поднимать осторожно, передавать из рук в руки и аккуратно грузить в машины. И чем больше ящиков поднимали из подвала, тем отчётливее становилось понятно, с чем именно они имели дело. Деревянные крышки, грубые гвозди, промасленная бумага, внутри которой скрывались аккуратно упакованные бруски взрывчатки. Объёма этого груза хватило бы, чтобы стереть с лица Земли небольшой город.       Сама операция заняла относительно немного времени. Но нервов она стоила всем куда больше. К счастью, обошлось без потерь. Ни со стороны полиции, ни со стороны задержанных.       Доклад секретаря был готов не просто к рассвету, а к обеду следующего дня. Точно так же, как и офицеры, Элиас покинул свой пост, с ужасным недосыпом и пропущенными ужином, завтраком и обедом. Работа выжимала все соки.       Допросы шли без перерыва. Пока люди были шокированы, пока у них не успела выстроиться коллективная версия событий, пока паника ещё чесалась на коже — их можно было трясти, как яблоню. Прожди полиция хотя бы до утра, и задержанные бы дружно запели фальшивым хором.       Райнер в возможности прикорнуть на лавке себе не отказал, пока у военного есть шанс поспать — нужно пользоваться. Руку под голову, шинель поверх — и вот он уже где-то над мирской суетой вонючего, отсыревшего тюремного корпуса. Несколько часов он таскался рядом с машиной, начинённой взрывчаткой, а после следил, чтобы ни один из подчинённых солдат не проворонил переноску ящиков в хранилище, будить его сейчас будет верхом бесчеловечности.       Жан Кирштейн вышел наружу, морщась от редких солнечных пятен на небе и наблюдая, как вдалеке из главного здания департамента выходит знакомый неуклюжий силуэт секретаря.       День был неприятно холодным: колючий ветер грыз пальцы, не давая долго возиться с пуговицами кителя.       — Всё, что удалось вытянуть, — раздался глухой голос Конни за спиной, — это что отправка шла морским путём в Реймфилд на Севере.       Конни выглядел примерно так же, как Жан: глаза красные и тяжёлые, воротники рубашек помяты, галстуки висели криво. Недосып у них был уже хронический, почти как форма. Зря они не легли на лавку напротив Брауна, сейчас её уже занял какой-то пожилой конвоир.       — Это генерал и сам уже выяснил, — коротко отозвался Жан, даже не повернув голову. Руки нырнули в карманы брюк, тщетно пытаясь спастись от холода за тонким слоем ткани. И правда: ночные труды сводились почти к одному — к подтверждению того, что Арлерт и Фогель уже успели собрать в своих мудрёных головах. Конни бы это знал, если бы присутствовал на собрании у генерала…       Спрингер поёжился с непривычки. Подошёл к другу на один уровень и встал сбоку, глядя, как за кирпичным забором разливается осенняя хмарь, проглатывающая маленькую фигуру Элиаса на горизонте.       — Видел, что к химику приставили охрану… — с тихим нервом в голосе спросил Спрингер. — Это из-за…       — Нет, — Кирштейн перебил его сразу, не дав закончить. Как и говорил, в совести Спрингера сомневаться не приходится… — Леви считает, что после того, как он выдал место, ему может грозить опасность. Хотя, странно, что в этом вообще есть нужда. Тюрьма и без того охраняется так, что муха не пролетит.       Жан стоял, перекатываясь с пятки на носок, чтобы хоть как-то разогнать кровь. Бесполезно, ветер пробирался под одежду. Воротник давно поднят, толку — ноль. Конни рядом чуть сутулился, втянув голову в плечи, его этот влажный от моря климат тоже выстуживал каждый холодный сезон.       — Мне жаль, что тебе от капитана досталось, — хрипло сказал Конни.       — Да плевать мне, кому и сколько досталось, — Кирштейн только усмехнулся. — Кроме сложностей с расследованием, ты подарил Хасселу лишний повод отстранить всех нас от работы. Цитирую: «Элдийцы не могут успокоиться, пока не перебьют всё разумное население». Повезло, что Фогель его мнение не поддерживает.       — Повезло, что Пик смогла вытащить из химика информацию, — добавил негромко Спрингер.       Жан коротко кивнул. Везение — это всё, что им помогло в текущей ситуации. Уж на какой кривой козе Фингер смогла подкатить к Крамеру, они не знали. Леви молчал, Пик отнекивалась, а Райнер нервно косился на первых двух, сообщая ребятам, что трепаться, увы, не может.       Кирштейн громко выдохнул, образуя тёплое облако перед лицом. Он на секунду задержал на друге взгляд. Стоит ли вообще что-то говорить? Конни не нуждался в его упрёках, да и в поддержке, как будто бы тоже. Фраза «Ты молодец! Круто врезал!» прозвучит весьма интересно, если не сказать провокационно.       — Знаешь, — продолжил Кирштейн, не торопясь, пробуя тщательно прожевать каждое слово, — я всё думал, что бы я сделал на твоём месте. И, если честно, картина выходит так себе. Думаю, я бы тоже не стал с этим ублюдком особенно церемониться. Я бы тоже…       — Спасибо, — тихо сказал Конни. Где-то во дворе хлопнула металлическая дверь, выпуская на свободу измотавшихся сотрудников и служащих, спешивших разойтись по домам. Кирштейн коротко кивнул и отвернулся, пытаясь рассмотреть редкие фигуры прохожих в опустившемся на город облаке. — Жанчик.       Удар в плечо не заставил себя долго ждать. А он ещё о нём и беспокоился!       — Так и знал, что ты, гад, не забудешь это, — пытался перекрыть заливистый смех Спрингера, но каждое его слово только вызывало новую волну и тонуло в хохоте. — Я не шучу! Назовёшь меня так при других — и тебе крышка!

──── · ❆ · ────

             Леви спустился в подвал архива. Отсыревший воздух гулял в носу запахом мха и пыли. С ним боролись не один год и, хоть успехи были весьма скромными — по стенам тянулась сырость, дерево темнело, а бумага размягчалась — для хранения информации лучше места не найти. Даже случись здесь нашествие колоссальных титанов, все записи так и останутся целы. О пожаре и вовсе не стоит беспокоиться: здесь и свечку не зажечь. Леви уже давно держал это место на примете: случись что в городе — в этом каменном подвале можно было бы укрыться и переждать любую заваруху. Правда, теперь архивариусы только и были заняты тем, что дублировали все бумаги, которым угрожала плесень.       Среди всех сотрудников этого архивного грота Леви приглянулся только один. Он не суетился, не задавал лишних вопросов, был собран и внимателен. Что понравилось капитану больше всего, этот человек одинаково хорошо обращался и с документами, и с чаем.       — Чем могу помочь? — обезличенно спросила Гретель, подойдя ближе.       Леви протянул небольшую сложенную вдвое записку. Девушка оглянулась через плечо и, удостоверившись, что странные секретные поручения капитана никто не застанет, принялась читать. Но всего одного слова хватило, чтобы её лицо исказилось удивлением. Брови сошлись, губы чуть поджались, и она подняла на Леви короткий, вопросительный взгляд.       Она знавала при нём двух людей с указанной фамилией, и раз капитан не посчитал нужным дописывать ни имён, ни адресов, то они думают об одних и тех же людях. С младшей из сестёр Гретель виделась лично, пусть и весьма недолго, а старшая то и дело указывалась в отчётах о вскрытии и медицинских заключениях. Которую из них он решил проверить? Почему вот так, без формуляра и запроса, а на коротком клочке бумаги?       За спиной девушки остановилась пара коллег. Гретель сложила записку и вернула Леви.       — Стеллаж начинается в четвертом ряду, — она указала рукой в сторону. — Вам нужны папки с зелеными маркерами врачей и красными научных сотрудников.       Предупреждать Аккермана о том, что не стоит ничего выносить из архива без официального прошения, она не стала. Не считала дураком ни его, ни себя.       Леви благодарно кивнул и побрел вглубь подвала. Деревянные стеллажи вытягивались в длинные ряды, уходящие в полумрак, и с каждым шагом пространство всё больше напоминало лабиринт. Папки лежали вплотную, некоторые перекошенные, другие набухшие от влаги, третьи и вовсе расползались по краям, превращаясь из аккуратных архивных дел в грязные, потемневшие свёртки.       Он просто посмотрит. Одним глазком. Никакое это не вторжение в личную жизнь. Ему просто необходимо выяснить об этой семье хоть что-то.       Чутьё Аккермана редко подводило, подумав о неладном, голова держала все мелкие неурядицы у себя внутри, пока они не начали мешать ему спокойно спать. В конечном итоге Леви решил удостовериться, что семейство Бауэр — обычные люди, не представляющие никаких проблем, которые он сам успел себе придумать. Леви провёл пальцами по краю одного из стеллажей, и на коже тут же остался тонкий, липкий налёт. Чёрт дёрнул его трогать это. Он резко вытащил из нагрудного кармана платок и короткими, раздражёнными движениями принялся вытирать пальцы, не отрывая взгляда от верхушек деревянных полок, где в полумраке тянулись буквы.       Б… вот здесь. Бауэр оказалось довольно-таки много. Фамилия повторялась снова и снова, цепляясь за взгляд, как репей. Того и гляди, начнёт колоться.       «Закончить бы с этим побыстрее», — понадеялся Леви, перебирая корешки в поисках тонких цветных полосок. Как и сказала Гретель, ориентироваться придётся на них. Наконец взгляд зацепился за нужное. Сначала корешок с красной пометкой, следом — зелёный. Среди десятков Бауэр больше никого с такими отметками не было. Остальные корешки пестрели синими, чёрными, белыми ленточками, выцветшими, местами отслоившимися от бумаги. Он вытащил личные дела, чувствуя, как картон под пальцами чуть пружинит от сырости. Это хорошо. Скорее всего, их никто отсюда не выносил. Начал с зелёной.       Пара регистрационных листов. Информация об образовании и должности, домашний адрес, предыдущее место жительства, имущество, список родственников. Сведения о предыдущих документах и справках. Листы быстро шуршали под пальцами, пока Леви поверхностно проходился по заголовкам. Сам не знал, что искал. Вернее, он знал. Он хотел не найти ничего подозрительного ни в одном из этих личных дел, и, как рассчитывал, с Марисой Бауэр никаких осложнений не возникло.       Красная папка оказалась почти невесомой. Леви раскрыл её и сразу уткнулся взглядом в три листа: больше похоже на личное дело младенца, появившегося на свет неделю назад и не успевшего оставить никаких следов. Личные данные — адрес, место работы, перечень имущества. Образование, оформленное так же, как и у Марисы: университет Хизуру, переезд в Эстерн по программе привлечения специалистов, снизу печать городского совета. Далее сведения о семье: «Не замужем».       И это всё? Леви задержал недоверчивый взгляд на последней строке. На проблемы со зрением это не было похоже, а вот на проблему в архиве — вполне. Родители? Сестра, которую она так любит? Прошлый адрес? Хоть какой-то намёк на Север, откуда она приехала? С кем он, мать вашу, вообще знаком?       «Химик, знакомый с оружием» — со злобой уставился на тонкую папку. В голове все мысли заволокло туманом и сыростью, Леви положил руку на грязную полку и пытался привести себя в порядок. Если Эвелин Бауэр как-то связана с его расследованием, что ей было бы весьма легко, то он оказался в невероятной заднице! Если он спал с человеком, причастным к угрозе всей столице и хрупкому миру, который сейчас удавалось держать, он сам её пристрелит.       Доктор Бауэр… Хорошо иметь при себе личного хирурга, который захаживает к Эвелин по любой нужде и следит за её здоровьем. Очень удобно, нужно признать. Глубокий вдох. Выдох. Это притянуто за уши. Мариса была в шоке, когда они с Эвелин заявились в госпиталь перемазанные грязью и кровью. Скорее всего док ни в какие тёмные дела вовсе не втянута. Они друг о друге заботятся, как и все нормальные семьи! Если у Леви её не было, не означает, что он может обвинять всех остальных.       Кроме этой полупустой бумажки, которой не жалко и подтереться, у капитана больше не было никаких доказательств. Простое предчувствие, что Эвелин что-то недоговаривает. А он опять спешит с выводами… Леви оглянулся в поисках хоть какого-то стула, табурета. Ничего. Только те же деревянные стеллажи с потемневшими краями и рыхлыми досками, на которые даже смотреть неприятно, не то что опираться.       И на что он, собственно, рассчитывал? Дома он у неё ничего не нашёл, запасы лекарств и пара химикатов едва ли выглядят подозрительно в доме профессора химии. То, что у неё не было такой же убедительной биографии, как у Марисы, цепляло. Вызывало вопросы, раздражало своей недосказанностью. Но если смотреть трезво, что он сейчас очень старался делать — проблемой это не было. Подозрительно — да. Но только и всего. Леви мог бы спросить об этом занятном различии личных дел у самой Марисы, но она опять станет защищать Эвелин, и никакого толка из этого допроса не выйдет.       Старшая Бауэр жила в Дерроне, Хейвене, Реймфилде: много переезжала. Выходит, и Эвелин вместе с ней. Но почему тогда одна этот факт прячет, а другая нет? Сведения о родителях, прежний домашний адрес. Единственный ребёнок семейства Бауэр. Ничего необычного или того, чего бы он не ожидал.       Леви закончил читать, когда колено особенно остро отозвалось на его неладное отношение. Он машинально перенёс вес на здоровую ногу, выровнялся, но неприятное покалывание осталось, въелось в кость. Впрочем, неважно. Всё равно ничего. Ни одной зацепки, ни одной детали, которая стоила бы его внимания, его времени и этого злополучного похода в сырой архив. Леви медленно втянул воздух, и так же церемонно выдохнул, пытаясь выровнять внутренний шум.       Он должен думать о деле.       Информацию получили. Химик жив, если не считать того, как его приложил Спрингер. Сеть накрыли. Взрывчатку вывезли. Наркотики — тоже. Радуйся, Аккерман! Наслаждайся лаврами.       «Скажи спасибо и больше с ней не трахайся», — отрезал он свои разошедшиеся размышления.       — Где… ужен… керман… — басистый хриплый голос путался в деревянных стеллажах и лабиринтах шкафов. Леви вскинул голову, на секунду прислушался, затем быстро вернул папку на место и пошёл к выходу.       — Браун? — остановился капитан, щурясь от яркого света вестибюля.       Гретель, даже при всей своей крепкой комплекции на фоне Брауна выглядела миниатюрной, стояла поперёк прохода, выставив руки в стороны. Очевидно, пыталась успокоить свалившегося на голову военного, у которого вот-вот откроется второе дыхание для нового забега. Но пока он просто согнулся, пытаясь отдышаться и бессильно отмахнуться от стоявшей у него на пути сотрудницы архива. Леви подошёл ближе, и Браун дёрнул взгляд в его сторону.       — Химик мёртв, — выдавил он наконец.       Леви замер. Мысль не укладывалась. Минуту назад он не мог поверить в обратное — что всё прошло гладко, а теперь не может не усомниться в услышанном. Несколько секунд он просто смотрел на Брауна, не двигаясь, как будто ждал, что тот сейчас скажет что-то ещё, и всё это станет ошибкой.       — Конни… — Райнер сглотнул, выпрямился, заставляя себя договорить. — Полковник Хассел арестовал Конни.       

──── · ❆ · ────

      Из кабинета Хассела уже битый час доносились голоса. Не разговор, а глухая канонада из обрывков фраз, в которых вежливости было не больше, чем у гремучей шпаны в тёмной подворотне. Слова прорывались сквозь закрытую дверь и давили на голову, пульсируя в висках.       Леви при этом внутри не находился. Пик настояла. Сказала, что будет лучше, если он не станет подливать масла в огонь. Ни своим рвением обелить Спрингера, ни колкостями, ни тем самым взглядом, которым он обычно смотрит на людей, когда считает их идиотами. Да и вообще — своим присутствием. Леви спорить не стал. Если честно, он и сам понимал, что сейчас способен сорваться на любого, а скандал с полковником — последнее, что им нужно.       Он стоял у окна в конце коридора, опираясь плечом о холодную стену и наблюдая, как утренний туман медленно расползается между крышами. Внизу по двору лениво шли люди, кто-то курил у ворот, кто-то тащил ящики в складскую пристройку. Обычный рабочий шум города дарил неприятное ощущение, будто он сейчас за бортом.       Из-за двери снова донеслось что-то громкое, короткий удар ладонью по столу. Леви даже не обернулся. Можно было не сомневаться, что именно происходит внутри. Хассел сейчас размахивает бумагами и строит из себя человека, который раскрыл преступление века. Аргументы у него, впрочем, были из той же серии.       Конвоир нашёл мёртвого химика. Хассел вспомнил, кто недавно набил этому химику морду. Дальше оставалось сложить два и два — и получить три. Блестящая умственная работа. Таких идиотов в погонах ещё поискать…       Самого Спрингера он, к слову, ни о чём не спрашивал. И вряд ли станет. Даже если сам Конни до конца не уверен, хотел ли он убить Фридриха Крамера или нет, Леви знал это лучше него: Конни бы этого не сделал. И незачем оскорблять его подобными подозрениями и вопросами. Оставалась только одна мелочь — доказать это всем остальным.       Леви оттолкнулся от стены и опёрся руками на деревянный подоконник. Паника здесь не поможет, она никогда не помогала.       «Держи голову холодной», — отдал мысленный приказ, который знал наизусть.       Крамер, выходит, правильно делал, что молчал до этого. Химик прекрасно понимал, чем заканчивается болтовня в его ремесле. Боялся, что его убьют, если он начнёт трепаться. Так и вышло. Практически сразу после того, как департамент устроил облаву на склад и выгреб оттуда всё до последнего мешка.       Интересно было и другое. Насколько легко оказалось убить человека, сидящего в охраняемом тюремном блоке. Крамер находился не в обычной камере для пьяниц и мелких воришек. За ним следили. Камеру проверяли. Еду приносили под надзором. И всё равно кто-то сумел до него дотянуться. Не сам же он себя отравил.       Дверь кабинета открылась, и Пик вышла в коридор. Она на секунду остановилась, оглядела пустой проход и, заметив Леви у окна, направилась к нему.       — Мы договорились, что до окончания расследования Конни будет под наблюдением. Как и вся твоя команда… и весь наш отдел… — сказала она. — Но зато не в тюрьме.       Пик шумно выдохнула и прислонилась к прохладной стене, того и гляди, от прошедшего разговора с полковником из неё пар повалит. По тому, как тяжело опустились её плечи, было видно, скольких сил стоили эти дебаты.       — Спасибо, — тихо сказал капитан.       При жизни Фридрих Крамер редко появлялся перед ними в достойном виде. Каждая их встреча будто намеренно лишала марлийского учёного последних следов приличия, а сама судьба шаг за шагом обдирала с него остатки аккуратной, достойной жизни. Впервые Леви увидел его в Гринхолле: химик пытался уйти от преследования, огрызаясь редкими выстрелами и прикрываясь вооруженными помощниками. Тогда Райнеру сильно досталось. Второй раз был за городом, когда Крамер вылезал через окно заброшенного склада, задыхаясь в облаке параксиона. Там и Леви отхлебнул будь здоров! В подставной лаборатории химик выглядел ещё хуже. Разбитый нос, рука, пробитая насквозь — Эвелин постаралась. Последний штрих добавил Спрингер. После встречи с Конни лицо химика было избито до такой степени, что прежние черты угадывались с трудом.       Чем ближе департамент безопасности подбирался к Фридриху Крамеру, тем хуже становилось его положение. Венцом всего знакомства с полицией стала его смерть. Окоченевшим трупом с пеной у рта и синюшным цветом кожи, так сильно напоминавшим то, с чего началось всё это расследование. С трупа в морском порту Вестрейс.       Аконитин и неизбежный поход к профессору химии. Как занимательно сложилась жизнь…       — Нужно позвать доктора Бауэр. Пусть осмотрит тело. Возможно, она подскажет, как быть дальше. А ещё лучше… — предложила осторожно Пик, но Леви медленно повернул голову, разгадав продолжение фразы. Пик замолчала. Несколько секунд смотрела на него, потом отвела глаза и тихо усмехнулась. Да, она может идти далеко и надолго со своим предложением пригласить сюда профессора. Леви в прошлый раз ясно дал понять, что ему Эвелин поперёк горла встала. Она устало оттолкнулась от стены и пошла к себе, измученно бросив через плечо: — Неважно.