Крылья над Севером

      Будильник нещадно ударил по ушам в назначенные шесть тридцать. Зарывшись в одеяло, она потянулась к тумбочке, вслепую нащупывая холодную металлическую дужку. Нажала на ещё свежий, не разработанный механизм. Трель продолжалась. Пальцы сомкнулись в кулак и без длинного замаха резко и точно ударили по часам. Колокольчик жалобно задребезжал и погас. Вылезать из кровати совсем не хотелось, накануне голова имитировала мёртвый муравейник с осыпающимися тоннелями и стенками. Кое-где пробегали мысли, но каждую безжалостно придавливало обрушившимся песчаным проходом.       Стоя в ванной перед зеркалом, кое-как собрала волосы: тяжёлые пряди выбивались из заданного им направления и оставляли раздражающие хохолки. Через несколько утомительных минут на них стало плевать. Натянув мужские брюки, подшитые изнутри под женскую талию, и заправив вовнутрь белую рубашку, Эвелин прошла на кухню.       Бауэр включила спиртовую горелку посильнее, насыпала через стеклянную воронку перемолотые кофейные зёрна, тёмные крупицы растворяющейся пылью упали на дно.       Эвелин задержалась у установки, уперевшись ладонями в край стола. С лабораторным проектом было покончено. В академии её ожидали только формальности и бумажная война. Эластрат, как она назвала марлийскую формулу, через пару дней передадут в комиссию. Два тома технической документации, два десятка ночей с помутневшим взглядом и один сломанный дозатор — делов-то. Если всё пройдёт без сбоев, она сможет отправить вещество в госпиталь. Самым приятным во всей этой истории было то, что больше не придётся пересекаться с профессором Грэнвиллом. Ни обсуждений, ни затянутых разговоров, ни его привычки смотреть на старательно прикрытые одеждой части тела. Она даже улыбнулась краешком губ, представив, как захлопнется за ним дверь в последний раз.       После подписи Марисы, вещество, над идеей которого профессор трудилась последние месяцы, можно будет запустить в экспериментальное применение. Хороший проект вышел, надо признать. Если бы сестра не надоумила, она бы и не взялась за это дело. «Кажется, до Гула Земли в Марлии проходили операции… для похожих случаев», — сказала Мари. Скорее всего, сестра постарается предложить капитана в качестве первого пациента. Не сможет переступить через свою жалость.       Эвелин встряхнула головой. Не её дело. Всё, что от неё требовалось, уже сделано. Её работа заканчивается на пороге её лаборатории. Как только вещество покинет кабинет, оно перестанет быть её задачей. Кому его передадут и что с ним будет дальше — не то, за чем стоит следить. И уж о её жалости к капитану не было и речи.       Звук установки изменился, стал резче, и жидкость уже переливалась через выводную трубку, стекала вниз, оставляя тёмные разводы и жесткий кофейный запах.       — Чёрт.       Сожгла… Эвелин сняла круглодонную колбу, открутила со штатива пару трубок и положила в раковину. Из цилиндрической склянки перелила горячую воду себе в кружку. Сегодня будет наслаждаться самым чистым из возможных напитков.       На столе вместе с наспех сваренной кашей и чашкой воды расположились подписанные доктором бумаги и отчёты. Эвелин раскрыла верхнюю папку, пробежалась глазами по последней странице, когда из документов выскользнул сложенный вдвое листок.       «Сунула-таки», — поругала мысленно настойчивость старшей сестры. Не станет она помогать Аккерману. Он чётко дал понять, что ей в департаменте больше появляться не стоит. Она отложила лист в сторону, поудобнее откинулась в кресле, удерживая тарелку на весу, и принялась за завтрак.       Взгляд то и дело упирался в этот клочок бумаги из полицейского блокнота.       Он пришёл к доктору с каким-то важным делом, но Мариса пыталась всучить это ей. Должно быть, дело с химикатами связано. Опять отравление, не иначе. Эвелин замерла с ложкой каши в руке… Мариса с себя последнюю рубашку снимет, но не оставит попрошаек без помощи. Это Эвелин знала с детства, с тех пор, как Мари тащила домой бездомных котов, а теперь переключилась на людей, которые даже спасибо не всегда могли сказать. Она зубами зажала во рту ложку и потянулась к дразнившему сознание листку. Просто взглянет, чтобы потом с чистой совестью выбросить эту бумажку в мусорное ведро. Вместе с назойливыми мыслями.       «Следы рвоты и пены изо рта, синюшность ногтей и губ, кислый запах. Исключить аконитин».       Она перевернула лист: на обороте пусто. И это всё? Она усмехнулась, не балуют в департаменте подробностями. Думают, что врач и с таким набором информации всё расшифрует? Эвелин задумалась, ложка замерла на полпути ко рту, каша стекла обратно в тарелку густым комком. Кого-то отравили аконитином. Она продолжила отправлять кашу в рот, складывая негустую информацию. Убили марлийского химика? Ну да, Крамер предупреждал, что его убьют, если он начнёт говорить. Видимо, так и вышло. И в чем проблема? Для чего просить о помощи доктора, используя эти жалкие записки?       «Отправьте бедолагу в морг и пусть хирурги его потрошат как положено».       Может, в этом и проблема? Она притянула чашку, сожалея о неудавшемся кофе, и отпила горячей воды.       Кофе… «Вы это на кофейной гуще увидели?» — передразнило её воспоминание.       «Просто у него не самые приятные воспоминания, связанные с химией», — брови недовольно сошлись, пока она старалась дословно вспомнить разговор. — «Умерла его мать. Врачи сказали, что это всё из-за газа, превратившего её в титана». Газ Крамера.       Предположим: в тюремной камере был отравлен заключённый. Врача не вызывали, чтобы не спешить с официальным объяснением. Чтобы что? Оставить пространство для манёвра, подогнать факты под нужную версию. Эвелин кинула ложку в тарелку, сама уставилась в записку. Выходит, кого-то из команды Аккермана подозревают в убийстве заключённого… Леви хочет его оправдать.       Да уж… не везёт Спрингеру. Вообразить какого-либо другого офицера департамента Эвелин даже не стала пытаться. Ни у кого не было больше личной неприязни к Фридриху Крамеру, чем у Конни. Она и во время своего последнего визита подозревала, что офицер Спрингер поработал над его внешним видом. У придурка точно была сломана челюсть, говорил с трудом. Правильно капитан делает, что суетится, дело — дрянь. Обвинить парня в этом убийстве — раз плюнуть: с аконитином Спрингер знаком, сама рассказала, Фридриха Крамера ненавидит. Имеет доступ и к первому на складе улик, и ко второму в допросной.              Но травить бы Спрингер его точно не стал. «Бывший разведчик опустился до такой низости, как яд?» — оправдала его профессор. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы составить представление об элдийцах. Им бы после всего случившегося сидеть тихо и не создавать лишнего шума. Да и на идиотов, как она для себя признала, они не были похожи. Убивать марлийца, тем более важного для расследования — последнее, что им нужно.       В чём же задача? Нужен яд, вызывающий такие же симптомы, как аконитин, но невозможный для использования офицером Спрингером. За этим приходил Аккерман. Эвелин засмеялась в голос от сложившейся в голове картины. Обратился к Марисе с таким вопросом? Понятно, почему она при первой же возможности пыталась скинуть это дело на неё. Необычайно привлекательный размер гордости должен быть у капитана, чтобы в такой критической ситуации обратиться не к химику, а к хирургу.       Аконитин…       «Да много что подходит…» — лениво подумала Эвелин, отправляя в рот последнюю ложку каши. — «Хоть наши сорняки с Севера». Офицер, постоянно находящийся на службе, никак не сможет добраться до другого региона, найти нужное растение и вернуться аккурат к тюремному завтраку. Готово. Задача на две ложки каши.       Она отложила пустую тарелку на стол и повертела в пальцах записку. То, что для неё казалось очевидным, не бросалось в глаза. А вот стоило представить на своём месте сестру, как рассуждение встало как вкопанное. Мариса Бауэр… уважаемый хирург, стремящийся стать ведущим специалистом в городе, будет подделывать заключение о смерти.       «Аккерман совсем охренел?» — нахмурилась Эвелин, вникая в происходящее. Какая же она идиотка, что даже не потрудилась выслушать сестру! Но Мари ведь не настолько глупа, чтобы рисковать своим удостоверением врача! Эвелин уткнулась лицом в ладонь, пытаясь представить разумное поведение старшей Бауэр. Представить, как она шлёт «господина Аккермана» далеко и надолго с такими просьбами и захлопывает перед его любопытным носом дверь.       Надежды нет… Чёрт… Может, заявиться в его кабинет и высказать в лицо всё, что она об этой просьбе думает? Да вот только, скорее всего, её запрут в изоляторе на пару дней. Элдийский засранец точно не спустит ей этот визит с рук. Обещал ведь.       Все как будто нарочно игнорируют логику. Сестра, ввязавшаяся в это расследование, довольно опасное, надо признать. Леви, рискующий свободой Спрингера и не обращающийся за помощью к профессору химии. Даже Фридрих Крамер, согласившийся на пари и проигравший ценную информацию. Химик был прав: его убили за то, что начал трепаться. Вероятно, департамент, полиция и военные сразу накинулись на адрес, который он выдал. Преступники среагировали на облаву. Поняли, кто их сдал, и заткнули ему рот. Теперь уже навсегда.       «Насколько же легко убить человека, находящегося под охраной? Должно быть, у них руки далеко протягиваются…» — она задумчиво постучала ногтями по деревянному столу.       Будут ли преступники проверять смерть своего химика?       А если увидят заключение? Её глаза широко распахнулись, уставившись на листок. Леви хоть понимает, какие проблемы её ждут, если обман раскроется? В лучшем случае уволят с работы, заберут удостоверение и посадят в тюремный блок вместе со Спрингером. В худшем… она привлечёт внимание тех, кто действительно убил Крамера. Если до него смогли дотянуться в охраняемой тюремной комнате, что этим людям стоит найти врача, написавшего очевидную ложь в протоколе?       — Дьявол! — выругалась вслух и вскочила из-за стола. Уж лучше это будет она, чем Мари. Пусть в документе стоит её никчёмное имя и Мариса никак не будет связана с этой махинацией, с этим расследованием и с этим злополучным департаментом!

──── · ❆ · ────

      В кабинете у полковника развернулась настоящая канцелярская бойня. Следуя пройденной тактике, с полковником по большей части общалась Фингер, филигранно подбирая слова и натягивая на себя дружелюбную улыбку, чего Леви из себя выдавить против воли не мог. Скрестив руки на груди, он изображал недвижимую статую, подпирающую стену. Пик размахивала перед Хасселом заключением госпожи Бауэр и твердила, что Спрингер не мог так быстро съездить до северного региона, раздобыть ядовитую траву и вернуться к Фридриху Крамеру, со злым и жестоким умыслом отравить его! Если бы он хотел убить химика, он бы сделал это своими собственными руками! Но говорить это полковнику Фингер не стала.       Хорошо бы это не прозвучало.       Сам же Конни как бедный родственник стоял перед столом полковника и выслушивал весь этот обмен любезностями. Брал пример с капитана Леви — молчал.       Последние дни Конни и делает только, что стоит перед чужими дубовыми столами и выслушивает за свой единственный промах. Он уже начал жалеть, что действительно не придушил Крамера собственноручно, старик ведь всё равно откинулся, да и Конни досталось по первое число и от Леви, и от Пик, и от Хассела. Только ленивый не ткнул его носом в это служебное дерьмо.       Сколько же лицемерия в этой бюрократии и политике. Если бы присутствующие, и полковник в том числе, не были обременены службой, никто бы и не встал на защиту этого марлийского химика. Кому охота защищать преступников? Так откуда столько шума? Правила. Да… не соблюдай департамент правила, и весь новый мир погрязнет в беспорядках уже к сегодняшнему ужину. Бумажки, формуляры, регламенты — вот что держало всё это шаткое сооружение, а вовсе не справедливость, которой тут и не пахло с самого начала.       — Свободны, — пронеслось единственное слово Хассела, которое дошло до ушей Конни. От затянувшейся какофонии он стоял, не разбирая, о чём ведётся разговор, давно перешедший на личности. Хассел быстро отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена и он больше не желает лицезреть никого из присутствующих.       Трое офицеров с облегчением вывалились из кабинета полковника. Правда, двум из трёх радость освобождения вышла с горьким привкусом: им ещё предстояло посещение генерала для отчёта, как тот выразился, об их балагане.       Единственное, что сглаживало это утро, так это то, что история с Конни Спрингером и Фридрихом Крамером, тянувшаяся последние дни неприятным зловонным шлейфом, наконец закончилась. Леви чувствовал, как с каждым шагом прочь от кабинета Хассела с плеч сползает по меньшей мере мешок песка. Не весь вес, конечно, капитан давно сжился с ощущением, что на него нагружено больше положенного, но хотя бы тот груз, что подкинул Конни.       Всё, что касалось его команды, теперь официально закрыто. Свою часть работы Аккерман выполнил — нашёл исполнителя и выгреб из города всю химозную дрянь. Теперь он может вернуться к своему привычному бумажному рабочему образу.       Он прошёл в свой кабинет, кинув на ходу Элиасу, чтобы тот приготовил ему чашечку кофе. Да, секретарю не послышалось. Утро с полковником выдалось настолько дерьмовым, что ненавистный напиток будет казаться вполне приемлемым. Удачные условия для маленького эксперимента.       Леви был чертовски рад зарыться с головой в неказистые бумаги на своём столе. Чем больше ненавистных формуляров ему предстоит заполнить, тем меньше шансов, что кто-то снова влезет со своими «надо обсудить» и «у нас проблема». Он листал быстрее обычного, цепляясь за работу, как за повод не поднимать голову от стола, и потому шум за дверью дошёл до него не сразу.       — Он занят, подождите… — голос Элиаса за стеной перемежался торопливыми шагами.       Леви сразу поморщился, даже не успев разобрать, кто или что может находиться в приёмной. Занят, да. Чертовски занят и хотел, чтобы его не беспокоили. Будьте добры, дайте ему десять минут тишины, чтобы встретиться с горячей чашкой наедине и без свидетелей. Неужели это так много? Как было бы славно, если бы пацан сейчас стоял насмерть и никого в его кабинет не пропускал! Надежда умерла, когда дверь распахнулась и с треском ударилась о стену. Капитан скривил губы в тонкую линию и поднял взгляд на человека, который бы посмел или имел глупость, так к нему врываться.       В кабинет залетела младшая Бауэр. Щёки слегка раскраснелись, прядь прилипла к виску, пальто нараспашку. Явно бежала. Взгляд капитана переходил с вздымающейся под рубашкой груди на её лицо. Пока пытался всмотреться в углубившиеся между бровями морщинки, разум подсказывал, что в нижнем ящике стола лежат металлические наручники.       — Вот, — она сразу протянула ему через стол несколько листов.       Леви поднял бровь и посмотрел на неё, не торопясь реагировать на этот жест. Бумаги остались висеть между ними. Плевать он хотел на то, что за газету она ему принесла. Она вообще помнит, чем закончился их прошлый разговор? Он ясно дал понять, где теперь проходит граница, и в здравом уме пересекать её не станет никто. Но Бауэр, кажется, плевать хотела на его предупреждения, как и на всё остальное, что мешало ей поступать по-своему. Леви выпрямил спину и откинулся в кресле. Подальше от неё. Пусть сначала объяснится, зачем к нему ворвалась. Потом он решит, выполнять ли обещание насчёт её ареста.       — Заключение о смерти, которое оправдает Спрингера, — выдохнула почти на исходе сил. Встряхнула листы и протянула ближе.       Леви не шелохнулся. Не спешил вообще что-либо делать, кроме как смотреть на неё и прокручивать в голове два простых, но крайне неприятных факта. Во-первых, он не говорил о Спрингере, когда обращался к Марисе. Ни единым словом не обмолвился и никак не выдал друга. И, во-вторых, он, мать его, обращался к Марисе! К тихой и рассудительной половине семейства Бауэр. К той Бауэр, которая не вызывает у него желания проверять карманы на предмет оружия и улик.       Зараза опять взялась за своё. Снова лезет куда не следует и вот-вот начнёт испускать ядовитые замечания.       Леви на секунду опустил глаза на листы в её руке: бумагу со скрипом сжимала кожаная перчатка. Злость подутихла от понимания, что под ней. Эвелин ведь не из-за холодной погоды их носит. А из-за того, что он хреново справился со своей работой. Желание силой выставить её за дверь столкнулось с другим, куда более липким и неуютным. И именно из-за него, а не из интереса к тому, что она там притащила, пальцы всё-таки сомкнулись на бумагах. Взял. Просто чтобы она ушла быстрее.       — Мариса приходила час назад, я принял её заключение о смерти, — сказал он негромко, укладывая бумаги на стол.       — Ну так прими моё! — ответила моментально. Вспыхнула мгновенно, как сухой порох от единственной искры.       — Я уже передал подписанные документы начальству.       — Отзови их.       — Эвелин, — понизил голос на пару тонов. — Дело закрыто.       «Начинай…» — Очередную колкость, хлопок дверью, презрительный смешок, всё то, чем она обычно защищалась или нападала. Он ждал от неё предсказуемо неприятных ответов. Он этого почти хотел, потому что тогда у него не останется причин не исполнять своё слово и вновь вытирать ноги о собственные правила и обещания.       Она тяжело, как загнанная лошадь, выдохнула и упёрлась обеими руками в спинку гостевого кресла. Пальцы в перчатках вцепились в обивку, голова свесилась вниз, пряди волос качнулись вперёд, закрывая лицо.       — Твою мать, — выдохнула она вниз.       Что-то случилось. Что-то, что гнало её через полгорода и заставило ворваться в его кабинет. Леви встал с места и обошёл стол. Тихий звук неровного сбитого дыхания делился на двоих и заставлял переживать схожие эмоции.       Между последним шагом и своим местом, между «убирайся вон» и «что случилось» он себя остановил. Если она его сейчас назовёт идиотом, он даже согласится. Иначе не объяснить, с чего вдруг хвалёная выдержка летит ко всем чертям, стоит ей хоть на секунду потерять свою. Он ведь даже не знает, кто перед ним стоит. А всё, что ему известно, не внушает ни капли доверия. Ещё не поздно отстраниться, не подходить ближе и не тревожить свой разум чужим сумасшествием.       — Объясни, — коротко спросил Леви, прислонившись к столу перед ней.       — Решил помочь своим друзьям, втягивая мою сестру в это дерьмо? — огрызнулась Эвелин, не поднимая головы. Голос дрогнул на имени старшей Бауэр. Ещё немного подтолкнуть, и она точно взорвётся. — Ты не подумал, что грозит Мари, если обман раскроется?       — Ты удивишься, но подумал, — в противовес спокойно.       Она подняла на него взгляд и с непониманием уставилась, перескакивая с обесцвеченного глаза на здоровый.       — Дело не будут пускать в судебный процесс. Доктору Бауэр ничего не грозит, — Эвелин скривила злую улыбку и собиралась уже что-то выплюнуть ему в лицо. Но он и это прекрасно понимал. Не первый день с ней общается. — С сегодняшнего дня в госпитале работает охрана. Они присмотрят за Марисой на всякий случай.       Эвелин приоткрыла рот и теперь смотрела на него с удивлением.       «Что? Профессор считала идиотами абсолютно всех?» — прокомментировал всё, что было написано у неё на лице, капитан. Он бы, может, даже оскорбился, если бы не видел сейчас, как медленно гаснет этот боевой запал. Приятное дополнение к её развалившейся самоуверенности.       В кабинет с тихим стуком зашёл секретарь, неся на блюдце чашку кофе. Ложечка неприлично громко звякала о белый фарфор. «Проходи быстрее, чтоб тебя!» — подумали оба.       Леви потянул руку навстречу и перехватил блюдце, не дав Элиасу растянуть свой маршрут до стола. Секретарь робко кивнул и поспешил выйти. Хоть здесь догадался драпать быстрее… Капитан с небольшим звоном поставил чашку на край стола и показал Эвелин сесть. Вернулся на своё место.       Выходит, она так волновалась из-за Марисы. Прибежала не для того, чтобы испытать его терпение и не для того, чтобы помочь Конни. С чего бы ему вообще надеяться, что она будет помогать Спрингеру? Капитан, пусть и не жаловал такой расклад, всё-таки мог его понять. Если встанет выбор между его командой и Марисой Бауэр… Леви сжал челюсть от таких размышлений. И он, и она будут защищать свою семью. Рано или поздно они начнут друг другу мешать на этом пути. Уже начали.       Она с недоверием повертела чашку с его утренним экспериментом.       — Крамер сказал, что ему конец, если начнёт трепаться, — уже спокойнее. — Так и вышло. Если вы не в состоянии обеспечить безопасность даже в тюрьме, то что говорить о каком-то госпитале! Как ты можешь утверждать, что дело закрыто? — тон начал срываться и тяготел к новому скандалу. Не надолго её хватило. Страх рвался наружу единственным доступным ей способом: злостью.       — Не думаю, что преступника будет интересовать врач, подтвердивший смерть, но меня эта мысль тоже посещала. И поскольку вредить твоей сестре я даже и не думал, попросил назначить патруль. А дело… больше не в моей компетенции. Теперь им занимается совет международных отношений и Фогель. А ты и подавно не должна к этому приближаться.       Эвелин изогнула бровь и уставилась на него. Отпила кофе и сморщилась. Леви проводил взглядом её гримасу и едва заметно хмыкнул: по ходу, ему тогда эту жижу и вовсе пробовать не стоит.       — Можно было сразу обратиться ко мне, гордость не позволила? — всё-таки съязвила. Она с грохотом отодвинула блюдце, процарапав половину стола, к нему.       — Я не обязан консультироваться у тебя, — спокойный тон, чтобы закрыть тему.       — А подвергать опасности мою семью, выходит, за милую душу! — свела на нет все его попытки.       — А что? — с вызовом глянул на неё капитан, отбрасывая идею вежливо говорить. — Сама хотела?       Он не видел своими глазами, как Эвелин приставляла револьвер к виску, но вообразил это с такой ясностью, будто стоял в двух шагах. Три щелчка. Три пустых гнезда. А если бы иначе? Если бы патрон лёг в другую камору? От этой мысли на скулах заиграли желваки. Сумасшедшая. Абсолютно, беспросветно сумасшедшая.       Эвелин застыла. Всего на секунду в зрачках полыхнуло.       — Да ты совсем совести не знаешь! Вместо того чтобы сказать спасибо, ты на меня решил всех собак спустить?       — Спасибо? — своим ушам поверить не мог. — Спасибо? Как я мог забыть о благодарности! Наш никчёмный департамент бы в жизни не справился с этим допросом! Заключённый бы просто умер со скуки! Спасибо, Эвелин, что устроила ему перед смертью такое веселье!       — Пока по городу разгуливают вооружённые преступники, ты предпочитаешь ждать, чтобы у задержанного появилось настроение болтать?       — Я предпочитаю, чтобы мои люди не дохли во время работы, — случайно вырвалось. Она не его человек. Не его подчинённая. Не его ответственность. Она сама по себе, всегда была сама по себе, и он не имеет на неё никаких прав: ни командовать, ни бояться за неё. Зря ляпнул…       — Твои люди — это твои элдийцы, — выделила первые два слова. — Я к ним не отношусь, Аккерман.       Леви замер. Слова застряли поперёк горла — не протолкнуть, не проглотить. «Ты же ведь и сама…» — прорывалась мысль из головы, пыталась добраться до языка и покинуть рот. Выходит, не только Мариса, но и она сама не знает.       Быть может, недостающие документы не её вина? Элдийцев нигде не любили, с чего бы к ней оказывали другое отношение. Жива — уже достижение. А документы… Мариса могла её приютить. Да и как он мог забыть, что сам полжизни не знал своей фамилии.       Он смотрел на неё и не узнавал собственных мыслей. Ещё пять минут назад раздражение плотно сидело в груди, а теперь куда-то делось, оставив после себя неловкость.       Он ведь уже избавился от этого назойливого чувства. Выдрал с корнем, как выдёргивают сорняк, который по ошибке принял за полезное растение: вредный, ненужный никому, ядовитый. Откуда-то из-под рёбер, молчаливый и упрямый, он снова пробивался наружу. Всё давно сгорело. Все, кто пытался укорениться и прорасти на этой выжженной земле, — сгорели вместе с ней. Какого чёрта эта зараза снова тревожит его размеренную жизнь?       «Устал», — осело тяжёлым осадком в голове.       Эвелин вдохнула — и вдруг запрокинула голову, уставившись в потолок.       — Устала, — сказала вслух то, что он носил в себе годами и не показывал никому.              В кабинете задержалась тишина. Каждому было удобно думать о своём. До неприличия отвратительный кофе остывал на столе. Посетителя Леви не решился прогонять.       Он поднял документы, которые Эвелин ему так старательно пыталась всучить: один в один заключение доктора Бауэр, только с другой подписью. Поистине, роднёй становятся, а не рождаются.       — Я обратился к твоей сестре, потому что она не коротает вечера в баре самого неблагополучного района, — тихо объяснил Леви. Искренне старался не повышать голос ни на секунду. — Потому что у доктора Бауэр убедительное досье. И я почему-то уверен, что она не станет рисковать своей жизнью. Потому что… твоя сестра — хороший и уважаемый человек.       — В отличие от меня, — задумчиво подхватила Эвелин.       Да, но он не это имел в виду.       — Что ж, — профессор поджала губы и поднялась с кресла. Длинные пальцы ловко заходили по пуговицам, продевая их в петли и стягивая борта чёрного пальто вместе. — Прошу прощения, капитан, что осквернила вас своим присутствием, — спокойным тоном вычеркнула его из своей жизни и направилась к двери.       — Ты ничего не сделала, чтобы я считал иначе, — бросил ей в спину, когда она уже взялась за ручку.       — А ты спрашивал? — обернулась она и уставилась прямо в глаза.       Нет. Не спрашивал. И не собирался. Он хотел как обычно, найти информацию сам, сделать выводы и принять простое решение. Но просто никак не получалось. Всё, что он находил, противоречило друг другу, заключения казались идиотскими, а решения не было видно за пеленой назойливых подозрений. Именно поэтому он молчал, глядя на неё через весь кабинет. Потому что ответ был — «нет». И сказать это вслух — значило признать, что он судил её, не выслушав. Что он, капитан Леви Аккерман, который был уверен в том, что видел людей насквозь, именно с ней ошибся. Возможно, с самого начала.       Он тяжело выдохнул и отвернулся. Выдерживать этот простой усталый взгляд было сейчас просто невозможно. Пусть уходит. Пусть сейчас эта старая скрипучая ручка опустится и Эвелин просто выйдет из его кабинета.

──── · ❆ · ────

      Пора было уходить, пока старый охранник не решил, что она окончательно поселилась в лаборатории и начала мешать его ночному покою. Эвелин заперла шкаф с реактивами, проверила горелки и повесила на спинку стула лабораторный халат.       На первом этаже было тихо. Эвелин спустилась по лестнице и прошла мимо поста почти неслышно, но рассчитывать на удачу не пришлось. Старикан всё равно проснулся, поднял голову и смерил её взглядом, в котором читалось всё: и недовольство, и упрёк, и несказанное «опять она».       — Доброй ночи, — попрощалась профессор, не сбавляя шага.       Сырость после вечерней прохлады уже осела на мостовую тонкой ледяной коркой. Лужи схватились по краям, хрустели под каблуками и расходились тёмными трещинами. Воздух пах мокрым камнем, прелыми листьями и далёким дымом — где-то работали котельные печи.       Сворачивала с одной улицы на другую, мысли перестали цепляться за голову, и раздражение, которое она получила ещё утром, понемногу отпускало. Потому что весь день, весь дурацкий, длинный, ни на что не годный день, голова была занята вовсе не химией. Не её достижением, которое скоро увидит свет. А им! Одним грубым, неотёсанным, не знающим приличий, совершенно несносным капитаном.       Она уже проходила во двор, когда заметила машину. Полицейский «Туринг» стоял у обочины, в стороне от фонаря. Вот что значит «накаркала»…       Эвелин подошла ближе: в салоне было темно, силуэтов не видно. В окнах её квартиры — тоже. Она тихо усмехнулась. Ну да. Кто же включает свет, когда лезет в чужой дом? Аккерман решил устроить очередной обыск?       Ступени перебирались под ногами тяжело и неохотно, разборки с офицером — она надеялась, что он был всего один — точно не входили в её планы на вечер. Ей сейчас нужно было совсем другое: поужинать, желательно выпить горячего кофе и засесть с книгой на диване. Глядишь, там её и сморит в сон.       Она подошла к входной двери и задержала дыхание: сердце нарочно сдавливалось рёбрами и она вся обратилась в слух. Из квартиры не было слышно никаких звуков: ни шагов, ни шороха одежды, ни тем более разговоров. Рука потянулась к дверной ручке, и она попробовала медленно надавить без ключа. Проверить.       — Какого ты обо мне мнения? — спину прострелило от неожиданности, и она резко обернулась. Леви стоял позади так же тихо, как и она до сих пор.       «Именно такого…» — мысленно ответила ему Эвелин и скривила подобие улыбки. И пусть попробует убедить её в обратном. Но мысли быстро пришли в рациональный вид: нужно соблюсти манеры и поприветствовать гостя:       — Что ты здесь забыл? — отвернулась и торопливо возилась с замком. Ключ, как нарочно, шёл туго, когда нужно поскорее войти.       — Пришёл задать несколько вопросов, — после слов за спиной раздались тихие шаги. Леви чуть толкнул её плечом и забрал ключ. Рывком потянул дверь на себя и провернул неподатливый механизм. — Или предпочитаешь провести всё как положено, в допросной?       Он толкнул дверь и отошёл, освобождая ей проход. Ну какое благородство! Разрешил зайти в собственный дом, так ещё и предлагает более удобные условия для допроса. Если капитан хотел поговорить по-хорошему, то он это мастерски скрывал. Эвелин перешагнула порог и развернулась к нему лицом. Готова в любой момент хлопнуть дверью перед носом. Наговорил ей гадостей, напоил помоями, а теперь решил заскочить на чай?       — Уже поздно, — обвела взглядом лестничную клетку и остановилась на его трости. Хромоту никак не показывал. Ну и плевать, разве что зазря поднялся.       — Ты дольше тянешь время здесь, в дверях, — оскалился в ответ.       Они ещё несколько секунд простояли на пороге. Эвелин уже чувствовала, как между ними начинает накапливаться дискомфорт. Скандал на лестничной клетке, да ещё в такой час, ей был не нужен. А просто так этот капитан отсюда точно не уйдёт. Да и пришёл он, потому что она сама выпалила ему эту глупую идею утром. Эвелин коротко подняла руку, задирая манжет пальто, и посмотрела на наручные часы.       — У тебя ровно час, и потом ты уйдёшь при любом раскладе, — выпалила она.       — Договорились, — сухо ответил Леви.       В тесной прихожей пришлось ненадолго потолпиться: дверь неудобно открывалась вовнутрь, полы пальто цеплялись друг за друга, а локти то и дело грозили столкнуться. Эвелин уже приготовилась отстраниться, заранее отвергая любую попытку прикосновения, но Леви не спросил. Он молча перехватил её за воротник и не слишком бережно потянул вниз, помогая освободиться от уличной одежды. Эвелин с мрачной ясностью отметила, что границы он — нет, они оба — всегда нарушают и, кажется, даже не замечают этого.       Не задерживаясь, она прошла на кухню, на ходу потянув за свисающий из плафона шнурок. Леви двинулся следом и остановился у стола, пока Эвелин машинально потянулась к спиртовой горелке, уже представляя первый глоток ароматного, горячего кофе. Пальцы зависли в воздухе. Колбы на месте не было. Гадство! Она с досадой прикрыла глаза. Утреннее безобразие, которое она в спешке оставила в раковине после сгоревшего напитка, напрочь вылетело из головы.       Профессор устало закатала рукава рубашки выше локтей и принялась мыть стеклянную посуду. Ничего, капитан переживёт эти лишние минуты. Раз уж вломился к ней с расспросами, то подождёт. Она получит свой чёртов кофе, даже если ради этого придётся отмывать полкухни.       Леви тем временем просто сел за стол, на своё привычное место. Эта мысль заставила руки с колбой и ёршиком застыть на весу. С каких это пор у него здесь вообще появилось пригретое место? Эвелин мельком покосилась на него через плечо. Сидел, опёршись одной рукой о край стола, и наблюдал за её вознёй. Благо, молча. Это вообще-то было одним из качеств, которые Эвелин в нём нравились. И следует заметить, что далеко не единственное. Но она сделает всё возможное, чтобы этот капитан ни об одном из них не узнал.       Колбы наполнились водой и заняли положенные места, спиртовка ожила от короткого росчерка спички, и через несколько минут на кухне раздалось знакомое бульканье. Кофе начал подниматься по стеклянным трубкам густой тёмной жидкостью. Зная, что этот сноб кофе не жалует, она не собиралась ничего ему предлагать. Налила одну чашку, поставила на стол перед собой и уже собиралась сесть, когда услышала:       — Спасибо, — процедил без тени благодарности и с грохотом процарапал блюдцем по столу, придвигая чашку к себе.        Нерв под глазом неприятно тикнул. «Терпение», — процедила про себя Бауэр. Молча потянулась к шкафчику, достала второй набор. Резкими движениями повторила нехитрую процедуру и наконец опустилась в кресло с другого края стола. Сквозь горячий, поднимающийся от белой чашки пар, виднелись серые глаза.       — Вы с Марисой не сёстры, — начал Леви, не отводя от неё взгляда.       — Неужели не похожи? — едко прокомментировала, не успев прикусить язык. С чего начал, то и получил. Дружелюбная атмосфера, если она вообще когда-то намечалась, треснула окончательно — и в этом была её доля вины. Не то чтобы она всерьёз собиралась её поддерживать… но и так откровенно грубить, пожалуй, не стоило. Она незаметно зажала кончик языка между зубами.       Леви скривил губы и уставился на Эвелин. Пытался вызвать каплю стыда, и у него бы это получилось, если бы она была в более бодром состоянии.              — Какая твоя настоящая фамилия? — спросил он спокойно.       Эвелин усмехнулась. Хороший вопрос. Она и сама на него не могла ответить. Мать не знала. Отца тем более. Господин Хоффман приютил, но не удочерял. Она не Хоффман. Может, Бауэр? Фамилия, взятая у соседской девчонки, потому что нужно было как-то подписывать бумаги, звучала ещё менее убедительно. Назови она любую, взятую с потолка, — подойдёт.       — Фамилии нет, — ответила коротко. — Одолжила у Мари.       Леви осторожно поднёс чашку к губам и отпил. Брови еле заметно дернулись вверх. Не ожидал, что это лучше, чем его департаментские удобрения? Или то, что она ответила правду?       — У Марисы досье побольше твоего. Там сказано, что она жила в Доррене, Хестене, Реймфилде… — на последнем слове он поднял глаза на Эвелин.       — Я тоже, — спокойно отозвалась она. — Ты можешь смело делить досье Марисы на нас двоих. Сэкономишь время на домашних допросах.       Но стоит признать, что допрос за чашечкой кофе, который она хотела получить ещё утром, не так уж и плох. Если бы не его чёртов китель, она бы и не подумала, что беседует с офицером. Эвелин без стеснения прогулялась взглядом по его груди. Должно быть, он остаётся в своём кабинете допоздна, если заявился к ней в форме.       — Почему ты не стала делать такие же документы, как у неё? Не хотела указывать предыдущие города?       — Не хотела.       — И почему же?       Она чуть наклонила голову, разглядывая его лицо.       — Мои желания как-то связаны с твоим расследованием?             Леви замолчал и поставил наполовину пустую чашку. Они просидели так минут десять, не меньше. С тихим звоном фарфора и редкими движениями рук. Эвелин допила свой кофе и теперь время от времени косилась на часы.       — Расскажи о семье, — коротко сказал он наконец.       Перед надломленным разумом мелькает пёстрый поток воспоминаний. Эвелин нахмурилась. Хоффман с его низким голосом и тяжёлым запахом сигар, который не выветривался из дома. Сводные братья, с которыми она никогда не могла соперничать и всегда была слабым звеном в их доме. Старик Гектор, который нянчился с ней и воспитывал. Богатый и просторный дом, служивший общим гробом для всех его обитателей.       Крышку сама заколотила.       От пальцев медленно отливала кровь, заставляя кожу цепенеть, а лицо терять все маски равнодушия.       — Приёмная семья, если… если этих людей можно так назвать, — постаралась ответить без выражения. — Занимались скотоводством, держали крупную ферму в Реймфилде.       — Пасла скот? — спросил он, откидываясь глубже в кресле.       Эвелин стиснула губы, не давая злой усмешке прорваться, увела глаза в пол. Поднимет их, и он точно увидит всю эту гниль.       — Травила вредителей, — с лёгким отвращением поправила его. Вместе с новым глотком кофе смаковала сказанное.       Она не дала ему продолжить. Если уж этот разговор неизбежен, лучше вести его самой, пока он не начал задавать вопросы, на которые ей не захочется отвечать. Постукивая ногтями по чашке, она подбирала слова.       — С Марисой познакомились там же, ещё когда под стол пешком ходили. Её отец был врачом в семье господина Хоффмана, и мы часто пересекались, — она замолчала, ненадолго задержав взгляд на столе. Леви не перебивал. — У них в доме повсюду книги валялись, — с небольшой улыбкой вспомнила Эвелин, — а я тащила всё, до чего могла дотянуться. Господин Бауэр нашу дружбу не сильно жаловал, но контролировать двух несносных детей не мог. Помню, он зашёл ко мне, когда я заболела, и с удивлением увидел в комнате свои книги.       Эвелин легонько усмехнулась и потянула уголок губ вверх.       Неприятно было это всё. От собственных слов становилось погано. Пусть господин Бауэр и был против, чтобы его единственная дочь водила дружбу со швалью Хоффмана, он всё-таки был хорошим человеком. Мари сейчас его точная копия. Эвелин тяжело вздохнула, представляя, как её отец вертится в гробу от того, что они с Марисой Бауэр «родня».       — Уехали, когда отец Марисы умер, мне тогда было… — она прошлась взглядом по потолку, — двадцать три. Долго искали место, где можно остановиться, перебирались из города в город, пока не выбрали Хизуру. В основном из-за университета. Ну а дальше ты и сам всё знаешь. Катастрофа. Мир развалился. Мы переехали в Эстерн.       В горле стоял плотный, неприятный ком.       — Фогель считает, что все ниточки ведут в Реймфилд. Поставка взрывчатки и наркотиков велась именно туда, — после небольшой паузы сказал Леви.       — И раз профессор химии с Севера, ты решил, что я причастна, — договорила она спокойнее. Он только кивнул. — Спешу разочаровать, но нет.       — Признаться, — Леви аккуратно растянул на губах улыбку и склонил голову вниз, — я и правда разочарован. Даже оружия нигде не прячешь?       «Пять баллов за то, что признался, Аккерман», — одобрила мысленно его скупое признание в незаконном обшаривании её квартиры.       — Капитан, я работаю в академии, оружие, которое я могу себе позволить, — розочка из пробирки. Но до такого меня ещё не доводили… — осеклась, вспоминая Томаса Грэнвилла. Он её провоцировал каждую встречу и совершенно не так, как это делает Аккерман. Леви доводит её до бешенства, минуя стадию отвращения. Можно сказать, с капитаном у неё благородная неприязнь.       Леви немного засмеялся, разоружая заготовленную на этот разговор грубость. С интересом заметила, как в уголках глаз появились складки от дурацкой улыбочки, отвратительно заразительной с его стороны.       — Почему уехали?       Удар под дых и ухмылка медленно сползала с её собственного лица.       — Перебрались в края потеплее, — выдала подготовленный для всех и каждого приличный комментарий.       — Это не ответ, — с серьёзным видом подметил Аккерман. Всё понимает и нарочно топчется на самом болезненном месте.       Замереть, закрыть глаза и провалиться сквозь пол.       Эвелин поднялась из-за стола, подхватила чашку и унесла её в раковину. Вода зашумела, смывая оставшийся кофейный налёт, приятно холодила кожу рук. Шагнула обратно к столу и потянулась за его. Резкий и короткий хват сковал запястье ещё до того, как она прикоснулась к фарфоровой ручке. Эвелин замерла. Единственный источник света, лампа на стене, отбрасывала тёплое, приглушённое сияние, которое до них доходило лишь частично, легонько касаясь лиц. Его было достаточно, чтобы различать, как едва заметная морщина между угольными бровями углубилась.       Одно неосторожное движение — и она сорвётся. Куда и как — неизвестно, но лучше бы это произошло без зрителей. Вырвала руку, резко двинув в сторону. Чашка полетела вниз и разлетелась белыми фарфоровыми искрами по тёмному полу.       Проминая тяжёлым взглядом пол, она отступила на шаг, упёрлась в столешницу бедром. Дышала тяжело, часто. В висках стучало. Хотелось разбить всё, что попадётся под руку. Хотелось сделать хоть что-нибудь. Более всего — чтобы он ушёл.        «Эстерн. Палмер Роуд. Одиннадцать», — глубокий вдох.       — Эвелин? — услышала она за закрытыми веками.       На секунду или на несколько, растянувшихся до тяжёлого, неповоротливого ощущения времени, ей показалось, что он сказал что-то ещё. Опять это обманчивое чувство. Она опять вообразила то, чего нет. Голова медленно и тяжело заставляет шестерёнки вращаться и вытеснять эмоции. Ещё один вдох. Язык бы сейчас и двух слов не связал: слюна во рту разливалась холодящим паралитиком.       Оно и не нужно. Пальцы потянулись к белому воротничку.       Брови Аккермана сошлись ещё сильнее, и он исподлобья уставился на неё. Смотрел на лицо, не давая усомниться, что пришёл сюда исключительно ради дела. А то, что у неё под расстёгивающейся рубашкой, его не интересует. Но Бауэр нисколько не замедлилась в своём решении ответить на вопрос молча. Они, в конечном итоге, только так и могли общаться. Да и он уже всё видел.       — Какого… — Леви отвернул голову, пока она продолжала отщёлкивать пуговицы и разводить полы в стороны. Он будто нарочно не хотел видеть, а ведь сам пришёл сюда за такими необходимыми ему ответами. Если бы капитан просто разложил все имеющиеся у него карты, то давно бы всё понял сам.       Не всё. Но то, что ему необходимо.       Она скинула ткань с плеч и развернулась спиной. В груди тяжело колотило. Она не первый раз раздевается. В подвале «Пьяного пса» стеснение только показывало, какой ты неопытный: посетители, не способные сменить бельё в общей раздевалке, стояли только за барной стойкой, а не за канатами. Но сейчас было неприятно. Дискомфорт развернулся из маленького платка в огромную простыню, которой можно было бы обернуться целиком. Эвелин упёрла руки в край стола. Часы били секундными стрелками по ушам. Один, два, три…       Тридцать два, тридцать три… Ничего не происходило. Эвелин всё стояла, запутавшись в тихом сдавленном дыхании, которое, следовало сильно постараться, она приводила в норму.       — Извини, — еле слышно раздалось позади. Слово прозвучало так тихо, что его можно было бы принять за воображение. Возможно, так и было.              «А теперь вставай и проваливай», — загадала простое желание. Он действительно поднялся. Тихое шуршание одежды приблизилось за спиной, но она не пошевелилась: провожать не станет. Выход найдёт сам.       Вопреки увесистым предположениям, рядом с ней к столу невесомо прислонилась трость. Эвелин что-то тихо промямлила, похожее на «выметайся» — сама своих слов не разбирала — но края рубашки натянулись и заставили её выпрямиться. Ткань пошла вверх, возвращаясь на плечи, а приятный запах начал подбираться к чувствительному обонянию. Эвелин развернулась в надежде увидеть хоть какое-то объяснение происходящему. Сама уже ни черта не понимала. Но и так легче не стало: лицо было хмурое и холодное. Точно с таким же он сидел минуту назад.       Леви взялся за самую нижнюю пуговицу. Пальцы двигались неуверенно, с заметным усилием. С тремя было неудобно, и он несколько раз промахивался, задевая ткань, прежде чем попасть в петлю. Эвелин опустила взгляд, не находя в себе сил поднять его выше. Перед глазами были только его руки и белая ткань, которая постепенно сходилась. Они поднимались по шву, к следующей пуговице, потом ещё.       Она хотела бы пережить это наваждение самостоятельно. Можно закрыть тему и разойтись. Но эти движения сбивали с толку. Он никогда не спрашивал, нужна ли помощь — просто протягивал платок, помогал надеть или снять пальто, а сейчас застёгивал рубашку. Было неприятно подмечать эти детали, за которыми, как она уже выяснила, ничего нет. Он просто так воспитан.       — Не делай так, — выпустила сдавленный воздух из груди, к которой он подобрался. Она аккуратно положила руку на его запястье, останавливая движение.       Разжала пальцы, отпуская его руки, и принялась застёгивать оставшиеся пуговицы сама. Но её собственные оказались не намного ловчее. Казалось бы, привычные движения, тысячу раз повторённые за жизнь, выходили неумело и позорно медленно. Леви следовало бы сделать шаг назад. Тыльная сторона её ладони то и дело задевала зелёный китель.       Он протянул руки вперёд и опёрся ладонями на край стола, по обе стороны от неё. Смотрел куда-то за её плечо. Взгляд расфокусированный, тяжёлый. Весь этот допрос с самого начала, с её колкостей, с его спокойствия, с чашки кофе, которую он всё-таки выпил, очевидно, пошёл не по его сценарию. Да и она сама не рассчитывала на подобное.       — Осталось что-то ещё, что ты хотел узнать? — нарочито спокойно выдавила она.       Он медленно повернул к ней голову. Их лица разделяли теперь какие-то жалкие дюймы: она видела каждую морщинку у его глаз, каждый мелкий шрам на скуле, отражение лампы в зрачках. Если бы она чуть наклонилась вперёд… Или он…       — Надеюсь, тот, кто это сделал, мёртв, — упирался взглядом в её глаза.       Она ошарашенно вперилась в его серые. Неизвестно, чего в ней сейчас больше: изнеможения от этого разговора или облегчения. Слишком устала, чтобы гадать, о чём он думал, когда это произносил. Это не слова офицера. Такое в Эстерне точно не положено. Кажется, это его собственные.       — Мёртв, — прошептала. — И уже давно.       Она ожидала, что он спросит «как» или «зачем». Но Леви не спросил ничего. Он аккуратно кивнул. Эвелин прикрыла глаза, зажмурила веки сильнее, до цветных кругов, до лёгкой боли, которой сейчас не хватало, чтобы встряхнуть затуманенное сознание. Давилась своими обманчивыми предположениями, которые Леви постоянно подкидывал и даже не задумывался.       — Так тоже не делай, — попросила она, не открывая глаз. Голос сел до хрипотцы.       — О чём ты? — спросил Аккерман. Тоже шёпотом. Губы слишком близко. Они буквально говорили друг другу в рот — она чувствовала его дыхание на своей коже, тёплое, с пряным привкусом кофе.       — Это… — она сглотнула, пытаясь собрать слова. — Это не очень похоже на дистанцию, которую ты просил соблюдать.       Она открыла глаза: уголок его губ дёрнулся в горькой улыбке, не той заразительной, но не менее привлекательной.       — Бауэр, — произнёс неожиданно строго. — Ты последний человек, который может меня в этом упрекать.       Тишина затянулась. Секунда. Другая. Третья.       — У нас проблемы, да? — спросила Эвелин.              Леви не отвечал несколько ударов сердца. Просто стоял, опираясь на стол, запертый в этой кухне так же надёжно, как и она.       — Похоже на то.       Эвелин уже перестала различать время — оно растеклось вязкой патокой, смешалось с запахом кофе и лёгким шлейфом травы и дерева. Тёмная радужка, почти чёрная в приглушённом свете, проходилась по её губам. Но приближаться к ним он не спешил. Хочешь — бери сама. Она сжала пальцы на краю стола за спиной. Разговор выпотрошил подчистую, внутри всё ходило ходуном. Даже после Гринхолла ей было лучше, чем сейчас. Леви, кажется, тоже был вымотан. Она чуть подалась вперёд и мазнула губами по уголку его рта. Поцелуем не назвать, скорее, случайностью. Гордость от такого не пострадает. Хотя был у капитана один, пусть и не самый очевидный плюс: тянуться никуда не приходилось.       Он повернулся к ней и придвинулся ближе, отвечая точно таким же ничего не значащим жестом. Для кого был этот спектакль наивности, Эвелин не задумывалась, похоже, каждый отыгрывал его для себя. Она почувствовала, как его губы чуть разомкнулись, и, не давая себе больше времени на размышление, смирилась и прикрыла глаза.       — Обещал, — осторожно выдохнул вместо поцелуя. Руки, запирающие её у стола, расслабились; он выпрямился и сделал пару шагов назад, оставляя на её коже неприятный, отрезвляющий холодок.       Шаги ушли в коридор. Эвелин стояла, приросшая к столу, и слушала, как затихает звук капитанской трости. Уставилась в пол, путаясь в происходящем и желаемом всё больше. Подняла руку и посмотрела на циферблат: ровно час.