Крылья над Севером

      Профессор Бауэр на ходу стянула чёрное шерстяное пальто: сырая ткань, скользнув по телу, тяжело шлёпнулась на сгиб локтя, пропитывая белую рубашку влагой, отяжелевший подол шлёпал по коленям каждую ступеньку. Чёрт бы побрал эту южную погоду. Не декабрь, а болото, и запах от вечно сырых дорог соответствующий. Тяжёлая дверь лаборатории приветливо скрипнула, пропуская профессора в свою стеклянную обитель.       Фольмер, занятый привычной сушкой химической посуды, сперва замер на мгновение, потом осторожно отложил хрупкие детали на полотенце и, раскрыв рот, посмотрел на неё.       — Не хочу, — сразу ответила она ему на очевидный вопрос.       Ян медленно свёл брови и опустил ладони на край стола, готовый возмущаться. Всё на лице читалось. Он уже набирал воздух для протеста, но, как всегда в этом вопросе, был довольно медлительным. Спорить с кем-то у него выходило плохо, тем более спорить с ней.       — Там всё равно нечего делать, — продолжала Бауэр свой односторонний диалог, копошась у вешалки.       Открытая конференция, посвящённая последним разработкам медицины. Ректор собственной персоной презентует её труды и торжественно расскажет о других открытиях медицинской академии. Нового там всё равно ничего не будет. Все научные сотрудники и без того давно знают проекты друг друга. Без общения и обмена информацией никакой научный прорыв просто невозможен. Такие презентации скорее для людей, не вовлечённых в науку, для гостей и будущих студентов: показать, что лабораторные крысы заняты делом, копаются в реактивах, пишут важные бумаги и не зря получают свои жалования.       — К тому же на этой презентации будет профессор Грэнвилл.       Ян вздохнул, но ничего не ответил. Эвелин на секунду замерла, когда мельком окинула взглядом своего ассистента. Поскольку виделись они практически каждый день: утром, днём, часто и по вечерам, перемены не бросались в глаза. Но сейчас, когда Фольмер снова склонился над стеклянной посудой, нахмурив лицо в глубокой концентрации, профессору Бауэр кольнул глаза один нюанс. Инородный, не свойственный этому месту компонент. Светлые пряди волос разделились надвое и свисали перед его лицом, закрывая лоб и глаза. Пока парень сосредоточенно продувал колбу от ацетона, у неё было несколько секунд, чтобы неприкрыто пялиться на его новый абрис.       Нарочно ли Ян это сделал? Или просто устал стричь волосы и махнул на свой внешний вид рукой? Эвелин прошла к своему столу и посмотрела на его коротко стриженый затылок. Очевидно, что нет. Бауэр опустилась в кресло и отвернулась к противоположной стене, бесцельно рассматривая свой кабинет. Он ведь не нарочно так? Не специально же этот мальчишка пытается копировать… его. А если и так, то для чего? Едва ли Ян Фольмер обзавёлся новым кумиром в лице офицера.       Ответ лежал на поверхности. Настолько очевидный, что Бауэр его профессионально слепо обходила за версту. Она резко развернулась к нему и окликнула:       — Ян, — голос прозвучал почти скучающе, прекрасно отыгрывая равнодушие. — Если ты планируешь как-то сменить свою внешность, то прошу воспользоваться шпильками или же отстричь то, что может попасть в мои реактивы.       Фольмер замер с колбой и резиновой грушей в руках. Боялся повернуться и продолжал ссутулившись сидеть над посудой. Строго уложенным волосам Эвелин Бауэр никто и никогда не смел сделать подобного замечания. Было большой ошибкой рассчитывать, что она сможет проявить хоть немного лояльности к его желанию показать себя.       — Я… эм… — он открыл рот, закрыл, снова открыл. — То есть… профессор, я не… — мямлил, как в первый день их знакомства, пока наконец не выдавил тихое: — Хорошо.       Несколько часов в кабинете стояла идеальная тишина. Ассистент немного замкнулся в себе и был не особо разговорчив: отвечал коротко, по делу, без обычного вороха вопросов. Ян по натуре был довольно болтлив, комментировал каждый развод на пластинке хроматографии, озвучивал все свои мысли вслух, а сейчас ничего. Эвелин такая немая работа была только по сердцу, но привычка подмечать отклонения заставляла её чувствовать вину. Совсем немного. Да что врать, за столько месяцев работы в одном кабинете, она к нему привыкла. Ничего бы его волосы не испортили, кроме её настроя работать сосредоточенно.       Резким сквозняком с запахом лаванды в кабинет ворвался профессор, не нуждающийся в представлениях.       — Душенька!       Попросить бы Фольмера отвернуться и обставить всё как несчастный случай. Эвелин с досадой отправила взгляд в заколоченное на зиму окно.       — Профессор Грэнвилл, — натянуто улыбнулся её ассистент. За её отсутствие, а департамент хорошо постарался, чтобы она реже заглядывала в академию этой осенью, Фольмер на собственной шкуре успел прочувствовать все прелести общения с ним.       Томас Грэнвилл прошёл вдоль лабораторных столов, кивнул молодому лаборанту и принялся сердито размахивать парой листов с печатным текстом:       — Вы это видели? — Ещё немного, и он ткнёт этим листом ей в лицо. — Возмутительно! Как жаль, что вы не присутствовали на презентации нашего ректора! Мы бы с вами…       «Никаких мы! Никогда с вами!» — прокомментировала про себя Бауэр, отворачивая кресло в противоположную сторону, но Грэнвилл этого даже не заметил, обошёл с другой стороны и пододвинулся ближе.       — …сразу же возразили! В его речи не было ни слова о нас! — продолжал навязывать ей свои возмущения. Он навис над столом, и Эвелин пришлось откинуться в кресле, чтобы видеть его лицо.       Носок ботинка встретился с лакированными мужскими туфлями. Бауэр подогнула ноги под себя, но теперь её колени упирались в его. Да что за паскудство!       — Ужасная несправедливость, — ровно согласилась профессор Бауэр, подпирая подбородок кулаком. «И кто придумал заколачивать рамы на зиму? А если потребность возникнет? Как сейчас, например».       — А как же наши бессонные ночи? А как же наши труды? — не унимался Томас. Он расправил брошюру с обведённой карандашом колонкой.       У стола напротив Фольмер начал краснеть. Эвелин скосилась на него, ожидая спасительного вмешательства или хотя бы профессиональной солидарности, но и там поддержки она не нашла: Ян заливался не смущением, а смехом.       — Думаю, вам стоит немедленно поговорить с ректором Вишепом, — Эвелин поднялась с места, изогнув спину, чтобы не оказаться на груди у близко стоящего Томаса. Взялась за плечи его дорогого пиджака и с силой развернула. — А затем, возможно, и поднять вопрос на уровне города. Такие вещи нельзя оставлять без внимания.       Ладони вот-вот начнут покрываться нервным потом от соприкосновения. Но Эвелин решила перетерпеть этот вынужденный контакт, продолжая подталкивать профессора к выходу. Грэнвилл завёлся с новой силой. Расправил страницу и принялся читать:       — Ведущие хирурги Эстерна получат разработку восстановленной технологии марлийских учёных… Специалисты отмечают… Развитие медицины…       — Лучше сегодня же обратиться в мэрию с жалобой!       — Медицинский препарат «Эластрат», ужасное название, милочка… Вещество было разработано исследователями медицинской академии имени Аурелиуса! И это всё! Ни слова обо мне или даже о вас.       — Вы ещё успеете, пока ректор не ушёл на совещание, — бросила она, открывая ему путь в коридор.       Приятный звук закрывшейся двери приглушал его чтение вопиющих утренних новостей. Эвелин медленно развернулась, подпирая вход спиной. Ассистент поднял справочник по органике, прикрывая половину лица. Но глаза поверх пожелтевших страниц впивались в Бауэр.       — Ни слова, — тихо предупредила она.       — Понял, — серьёзно кивнул Фольмер. — Никаких обсуждений ваших бессонных ночей с Томасом.       Эвелин замерла с удивлённой улыбкой. Пока эта неожиданная смелость переваривалась в её голове, взгляд прокрадывался к помощнику, попутно растягивая губы в лучезарную улыбку. От такого радушного выражения у Яна быстро пересохло во рту.       — Это и правда смешно… Надеюсь, шутка стоила двух месяцев работы в морге, Фольмер, — ужасно приветливо огласила своё распоряжение. Он в испуге расширил глаза. Но перечить не стал. Опустил голову, сжал челюсть и молча кивнул. Видимо, и правда стоила. Эвелин попросит сестру принять неоплачиваемого помощника для вскрытий. Поделом ему.       Но сейчас бумажной работы было не разобрать, и химики принялись избавляться от неё. Оба не поднимали головы от скучной технической документации.       — Профессор… — через пару часов всё же подал голос. — А вы не для господина Аккермана взялись за этот проект?       Грифель карандаша сломался, оставив на бумаге чёрную вмятину. Этот проект не стоял в планах, не вытекал из предыдущих исследований, не был навязан кафедрой. Неудивительно, что вызвал вопросы. Эластичный материал, который послужит заменой изношенным человеческим тканям, как заменяют сломанные детали в машинах. Были в Марлии талантливые химики, это Эвелин без труда признавала, как и то, что её заслуги здесь не больше, чем у патологоанатома во время эпидемии. Воссоздать то, что уже придумано другими людьми — не так уж и тяжело.       — Я взялась за это, потому что доктор Бауэр упомянула. — Эвелин взяла с подставки канцелярский нож и в пару движений сточила графитовый кончик. — Как веществом распорядятся в центральном госпитале, меня не касается. И офицера Аккермана тоже.       Фольмер не стал развивать этот вопрос дальше. Он не доучился на врача, но понимал достаточно, чтобы связать факты между собой, и достаточно ума имел, чтобы не расспрашивать дальше. Пока этот карандаш не оказался у него меж бровей. Или того хуже, продлить своё пребывание среди гниющих тел до полугода. Доктор Мариса Бауэр, разумеется, была приятной компанией, но не была достаточной мотивацией, чтобы он заходил туда чаще, чем никогда.       Эвелин прокрутила между пальцами карандаш и вернулась к работе. Со временем лаборатория сможет произвести ещё несколько образцов. Не сразу, не быстро, но сможет. Значит, вопрос не в том, кому достанется первый, а в том, как долго придётся ждать остальным.

──── · ❆ · ────

      Эвелин в этот день, к всеобщему удивлению, вышла из академии вовремя. Без задержек, без «ещё десять минут», которые растягивались до темноты. Просто закрыла журнал, убрала записи и пошла к выходу. Длинноволосый Фольмер оказался впереди, и когда она вышла следом за ним, он притормозил, обернувшись. Профессор Бауэр в дверях в это время суток выглядела как неизученный феномен. Охранник у выхода тоже прищурился, провожая её взглядом. Он явно не верил, что на этом всё закончится, и мысленно готовился увидеть её снова через пару часов.       Но никакого подвоха не было. Госпожа Бауэр собрала свои вещи и покинула рабочее место в назначенные часы. Когда ещё был шанс застать вечернюю смену у своего однофамильца в госпитале. Нужно было проверить, не выдумал ли Леви этот патруль, и поговорить с Марисой.       На шерстяных ворсинках и особенно на волосах быстро скапливался иней. Ресницы едва заметно слипались, а щёки покалывал первый мороз. Здание стояло тяжёлым светлым массивом, и на его фоне два постовых выглядели почти частью архитектуры. Неподвижные, вытянутые, с растущими из спин ружьями.       «Не соврал», — отметила Эвелин. Всерьёз она и не думала, что Аккерман будет зря трепаться, но проверить, убедиться и закрыть вопрос стоило. Какой же из неё учёный, если она будет воспринимать всё на веру.       Работа им, если вдуматься, досталась паршивая: стоять на крыльце, в сырости и холоде, когда влажность от моря пропитывает одежду, а ветер доводит дежурство до откровенного издевательства. Эвелин на ходу смерила их строгим взглядом. Тяжёлая дверь закрылась за спиной, и тепло колко заиграло на холодных щеках. У стойки, рядом с дежурным врачом, стоял ещё один, без ружья, но с пистолетом на поясе. Ему повезло куда больше товарищей снаружи. Эвелин встряхнула отсыревший воротник пальто. По очереди стянула перчатки, оголяя расшитую розовыми шрамами кожу на руке.       Коридор с двух сторон обтягивали закрытые двери, но ей нужна всего одна конкретная.       — Заходите, — отозвалась Мариса на знакомый стук.       В кабинете стоял привычный больничный запах, можно сказать, запах Мари. Эвелин прошла к столу и, не отрывая глаз от сестры, облокотилась руками на спинку гостевого кресла. Сверлила хмурым взглядом, нагоняя на доктора волну беспокойства, которой та очень быстро поддавалась.       — Может, сядешь? — спросила Мариса, надеясь начать разговор без перепалки. Но старшая сестра себя не обманывала: раз стоит, значит, нервничает. И, скорее всего, из-за неё, раз готовится отчитывать, как малое дитя.       Эвелин набрала воздуха в грудь.       — Видела охранников у входа… — начала с притворной улыбкой Эви. Качнула головой в сторону коридора, откуда пришла. — Есть предположения, почему они здесь?       Мариса громко выдохнула и сложила пальцы на переносице. Глаза под веками устало ходят из стороны в сторону, разминая ноющие мышцы.       — Заведующий сказал, что распоряжение департамента безопасности, — наконец произнесла она, не открывая глаз. Эти события точно не стоили такой тревоги, которую сейчас изображала Эви.       Эвелин достала из кармана сложенный вдвое листок с печатью этого самого департамента и небрежно бросила ей на стол. Хамить могла и без слов. Мариса опустила руку и посмотрела на бумагу. Ну да, подбросила ей дело. Разве из-за этого стоит так нервничать? Да и дела-то уже никакого нет, она справилась сама. Сама! Чем не могла не гордиться.       — Ты можешь не браться за это, я уже решила задачу, — с усталой улыбкой пролепетала Мари.       — О, я знаю! Ты умница! — её голос стал в разы жёстче. — Ты с меня шкуру готова была спустить, когда я работала с департаментом. Но за собой почему-то не замечаешь того же. Эти офицеры здесь стоят из-за тебя. Потому что ты решила проявить себя.       Мариса подняла на неё глаза. Усталость сменилась твёрдостью. Она годами терпела и уступала Эви, наблюдая за её выходками, и из раза в раз шла навстречу.       — Эвелин, смени тон! — рявкнула на сестру доктор Бауэр. — Я не участвую в опасных вылазках и оперативной работе! Я не прихожу к тебе в лабораторию по уши в крови и, кажется, — она с отвращением сморщила нос, — чужих кишках… Не лежу при смерти в белой отраве! И не подставляю лицо под чужие кулаки в вонючем баре.       Она схватила брошенный листок, скомкала и бросила в ведро под столом. Чтоб глаза не мозолил!       — Я работала исключительно с бумагами! Даже… — она запнулась, заметив, что повысила голос и сразу сбавила громкость до шёпота, — даже тело в морге ещё не осматривали! По сравнению с тобой, я ничем не отличаюсь от капитанского секретаря!       Эвелин бы посмеялась от такого сравнения с капитанским секретарём. Даже кривое подобие улыбки на секунду проскользило.       Мариса заметила эту усмешку и, разумеется, приняла на свой счёт. Она резко поднялась, упёрлась ладонями в край стола и подалась вперёд. Настольная лампа качнулась, и свет метнулся по стенам блеклыми тёплыми пятнами.       — Эви… Ты говоришь собирать барахло — и я собираю. Говоришь уезжать — я бросаю всё и срываюсь в новый город. Говоришь, что расследование важно, и это ради безопасности — я закрываю рот и молча смотрю, как ты рвёшься на тот свет. Ни разу! Я ни разу не поставила под сомнение твои решения и твои действия! Но, бога ради! Стоило мне хоть немного себя проявить, и ты уже этим недовольна!       Эвелин со спокойным лицом выслушала сестринский запал, ждала, пока Мариса выдохнется и снова опустится на кресло.       — После допроса заключённого прошло всего несколько дней, и его отравили. В охраняемой камере. А теперь реши ещё одну небольшую задачку, сестра, — Эвелин уставилась на неё, нависая над письменным столом, приблизилась навстречу. — Если преступники могут убить своего химика, сидящего под круглосуточным надзором, трудно ли им будет найти врача, написавшего неожиданную для них причину смерти?       Мариса округлила глаза. Кровь отлила от лица, оставив губы бледными и ледяными. Настроение в секунду сменилось.       — Врача, фамилия которого красуется на поддельном заключении. Охранники — это замечательная мера предосторожности, Мариса! Увидишь их мёртвыми — беги, — выплюнула младшая Бауэр.       — Эви… — испуганно пролепетала Мари. Глаза забегали по бумагам, разбросанным на столе. Она вышла из-за стола и подошла к сестре, крепко сцепляя руки за её спиной.       Вместо запаха антисептика в горле разлилась гарь.       Пепел тогда шёл плотнее любого снега, ложился на волосы, забивался в воротник, таял на коже серыми разводами. Отбросило на пару метров, вывихнув плечо, шея тоже болела от резкого рывка, обрушившегося на спину. Горящий поблизости дом лишал всех органов чувств: превратился в ядовитую смесь запахов, забивающую нос, шум от взрыва лишал слуха, яркая вспышка оставила перед глазами светлые пятна, ударная волна продолжала вибрировать в спине и голове. Линн упёрлась ладонями в снег и попыталась встать. Колени насквозь пропитались талой водой, ткань прилипла к телу. Нитрат въелся в кожу, забился в складки на пальцах, набрякал кровавыми каплями, шипел едкими порезами.       Поднявшись, её повело в сторону. Ноги совсем не держали, дрожь пробирала мышцы, колени с трудом разгибались. Перед ней с адским жаром и треском полыхал особняк Хоффмана.       Получилось…       Требовалось приложить все силы, чтобы раскалывающаяся надвое голова начала соображать. Мариса должна была быть на окраине Реймфилда. Если она не полезла назад, если не остановилась где-то по дороге, если сделала хоть раз так, как ей велели, значит, сейчас она ждёт в условленном месте. Оставив полыхающий дом за спиной, Линн побрела к кромке леса. Идти по дороге значило наткнуться на людей: на выживших из фермы Хоффмана или на городских. Взрыв должны были заметить со всех сторон.       Ветки цеплялись за кожу куртки, снег под ногами проваливался, сырость добиралась до ступней. Терпимый холод быстро превратился в режущую стынь, начал стирать пальцы ног до кровавых мозолей и раздирать запыхавшуюся грудь. Полдня ушло на этот непролазный маршрут, и к городу она вышла уже в сумерках. Несколько раз кто-то пытался обратиться, жестом остановить, предложить помощь. Линн не реагировала. Слова не цеплялись, лица не запоминались, прохожие мелькали размытыми чернильными пятнами на белом снегу.       Завернув за угол дешёвой, покосившейся гостиницы, Линн едва не врезалась в девушку, вышедшую ей навстречу. Та коротко вскрикнула от неожиданности, но уже через секунду шагнула вперёд и буквально налетела на неё, сцепляя руки за спиной так крепко, что воздух болезненно вышел из лёгких. Любое касание воспринималось как опасность, и эта внезапность только подстегнула внутреннюю готовность ударить. Если бы не запах медицинского спирта и чистящего средства, въевшегося в одежду, Линн бы оттолкнула её, хорошенько впечатав в стену. Но это был её запах. Это была она. Нервы ни к чёрту. Напугала…       Эвелин подняла руки и обняла Мари в ответ.       — Что с тобой? — спросила доктор Бауэр ласковым тоном. Сложила голову на плечо сестры и прислушивалась к нервному дыханию.       — Сама не пойму, — сдавленно просипел голос. — Плохое предчувствие.       — Я тоже первым делом подумала о плохом. Но, Эви, прошло столько лет…       — Знаю.       — А потом ещё и катастрофа…       — Знаю. — Эвелин взялась за плечи Мари и отстранила её на шаг. — Будь добра, просто не лезь больше в аферы, которые тебе подкидывает Леви.       Мариса прикусила нижнюю губу и неохотно кивнула. Конечно, она сделает всё, что сестра попросит. Конечно, она будет прощать её за всё из раза в раз. Будет терпеть её подпольные бои и сломанные рёбра. Будет латать её после очередного опасного дела. Будет печь чёртовы пироги с яблоками. Она будет переживать, маяться дома и на работе, думая о самом худшем, пока она не вернётся.       Семейная ссора схлынула так же быстро, как и началась, оставив после себя только усталость, которую сёстры делили на двоих. Доктор Бауэр позаботилась о двух кружках чая и даже, выйдя на пару минут из кабинета, вернулась с тарелкой печенья. Они проговорили ещё, наверное, с четверть часа. О пустяках в основном, подтверждая, что ужасы давно прошли. И вот тогда, поймав короткий, успокоившийся взгляд сестры, Мариса решилась:       — Давно ты называешь господина Аккермана просто Леви?       Вопрос прозвучал наивно легко, невзначай, но взгляд Марисы говорил обратное: она уже ухватилась за эту оплошность и отпускать не собиралась. Эвелин посмотрела на неё с готовностью придушить за такой вопрос.       — Это его имя, Мари. Оно у всех есть, — откинулась на спинку кресла и сосредоточила все силы на безразличное выражение лица. Ботинок нервно отстукивал по полу. Сама-то к нему по имени обращалась всего раз. Сейчас просто неосторожно выразилась и не заметила. Не будет же док к этому придираться?       Мариса не сдалась. Наоборот, сделала шаг ближе и присела на край стола, складывая руки на груди. «Давай! Рассказывай!» — показывала всем своим видом. Терпеливо прождала минуту, и даже вторую. Мари легонько пнула ножку кресла, чтобы до этой упёртой задницы дошло, и она начала говорить.       Глубокий вздох и закатанные глаза ознаменовали победу чужого любопытства.       — Ты же сама нас видела… — Белая стена напротив вдруг оказалась достойной внимательного изучения и Эви отвернулась. — Просто пересеклись один раз.       — Это застала я вас всего один раз! — не поверила в такую байку Мари и демонстративно выгнула бровь. Одной встречи не хватило бы на то, чтобы они избегали друг друга. Пусть Эвелин и мастак решать сложные задачки, но с такой тайной управится любой, имеющий глаза.       — Боги… — с удивлением ахнула доктор Бауэр, — ты краснеешь?       Она потянулась к её лицу и, ухватив за подбородок, настойчиво повернула к себе. Рассмотреть это чудо природы было важнее всех манер и приличий.       Эвелин быстро шлёпнула её по руке и злобно заглянула в глаза. Насмехается… Мариса нарочно сейчас топчется по свежему, самой неизвестному, пласту её жизни. Было бы куда проще, если бы у неё самой было время разобраться, разложить всё по полкам, понять, что именно происходит, и как к этому относиться. Но Мариса никакого времени не давала. Она только шире заулыбалась, получив воображаемый ответ на свой вопрос.       — Не думала, что доживу до такого, — с торжествующей улыбкой поднялась на ноги и села на своё рабочее место.       — Прекрати, — прошипела младшая Бауэр. — Я не об этом пришла говорить!       Об этом или нет, но Марису было уже не остановить.       — Будешь делать вид, что ничего…       — Да.       — …нет, и тогда сама всё испортишь.       — Прекрасно.       — Не строй из себя старую ведьму и прояви чуткость! Господин Аккерман весьма… неплох. Хотя, не стану скрывать, меня твой выбор немного удивил. Но отношения определённо идут тебе на пользу!       Чуткость? Эвелин чутко ощутила, как поднимается давление и раздражение от этого разговора. Медленными пульсациями отдаётся под ногтями, готовыми впиться в ручки кресла, тянущими сокращениями мышц ног, готовыми унести её подальше от этой темы, желательно на другой конец города. Возможно, в бар «Пьяный пёс». Какую пользу увлечение капитаном ей может принести, она понятия не имела, но тонко улавливала, что с его появлением в её жизни начался лютый бардак. Эви, в общем-то, много знала о чуткости. Да и много она понимает, эта Мариса?       Эвелин плотно сжала губы, не позволяя себе резко ответить. Хватит. Этого разговора уже было больше, чем нужно. Поднялась со своего места и направилась к выходу.       Мариса уставилась на сырое кресло. Ткань потемнела от влаги, оставляя неровное пятно, бросающееся в глаза на светлой обивке.       — Ты пешком пришла? — спросила она вдогонку.       — Оставила метлу у выхода, — огрызнулась Эвелин через плечо, не замедляя шага. Приоткрыла дверь и развернулась.       — Давай поищем механика. Погода сейчас ужасная!       — Обязательно, — отмахнулась Эвелин. Задержалась немного в дверях и подняла на сестру глаза. — Мариса, мы договорились. Ты держишься от департаментского дерьма подальше.       Эвелин закрыла за собой дверь, и разговор остался по ту сторону вместе с тёплым воздухом кабинета и палитрой медицинских ароматов. Разбираться, что у колымаги внутри, Эвелин не собиралась. Даже мысль об этом вызывала усталость. В таких механизмах она не разбиралась, и желания проводить весь день по локоть в машинном масле не было. Переживёт зиму и так. А летом подумает, что с этой грудой металла можно сделать. Да и где теперь искать механика?       Словно по наставлению доктора Бауэр погода окончательно испортилась. Аспидное небо было плотным, без намёка на свет: ни звёзд, ни луны. Путь до дома спасали только уличные фонари, но и их накрывало липкой шапкой сырого снега, поблёскивающего в слабых лучах. С неба сыпало крупной крошкой, белые лохмотья почти не задерживались на земле, сразу превращались в грязную жижу под ногами. Двор расползся в вязкие лужи, в которых отражались горящие окна. Удовольствия никакого: снег не ложился, не хрустел, только собирался на волосах и таял, стекая холодной водой за ворот.       Шум, теснота, чужие голоса, запах алкоголя. Всё это обычно работало, вычищало из головы лишнее и, как Мари выразилась, «полезное». Заглянуть в «Пьяный пёс» всегда казалось неплохой идеей, чтобы освежить голову, но сейчас Эвелин прошла нужный поворот и продолжала двигаться в сторону дома.       Слишком много она думает об Аккермане: вон даже и Мариса заметила… Но стоит признать, она не ошиблась.       Вчерашний вечер она прокрутила в голове уже раз, наверное, двадцатый, и с каждым кругом размышлений ясности становилось только меньше. Мысли катились под откос, подпитываемые старыми добрыми сомнениями. Он ведь ничего толком не сказал, ничего не пообещал, а она уже достаточно сделала шагов навстречу. Дальше не сдвинется ни на дюйм.       Поднимаясь в тёмном подъезде, шаги гулко чеканили эхо по пустым поверхностям лестничной клетки. Когда её голова показалась над пролётом третьего этажа, глаза наткнулись на коробку: картонный куб лежал на полу перед её дверью. Посылок ждать было неоткуда: рабочая почта, полагающаяся профессору Бауэр, поступала исключительно в академию. А её домашний адрес знали всего пара человек. Пара человек и половина департамента безопасности.       Эвелин медленно подошла ближе и опустилась на корточки, рассматривая небольшую бандероль. Перевязана обычной бечёвкой, никаких записок или конвертов не видать... Для бомбы маловата... Профессиональная паранойя или просто привычка заставили аккуратно поднять коробку и поднести к носу, втягивая запах... картона? Никаких ноток серы, аммиака или меди. Занесла странную вещицу в квартиру, с трудом расправившись с дверью одной рукой; под пальцами картон проминался небольшой окружностью. Она захлопнула дверь, не глядя, стянула ботинки, придавив пятку носком, и прошла в кухню. Эвелин легонько встряхнула посылку, подозревая содержимое, а заодно и отправителя: глухой звон. Как подступиться к этой благотворительности, не понимала. Пальцы потянули за грубую верёвку и распустили узел: медленно и в полной тишине открылась крышка, показывая белую чашку и блюдце. Точно такие же, как в шкафчике за её спиной.       И действительно, не требовалось ни подписи, ни записки.

──── · ❆ · ────

      Увольнение. Почти праздник. В Эстерне его работа закончена. Дальше расследование уходит в другой регион, дело передают в руки Совета и военного подразделения. Что там за разбирательства предстоят в Реймфилде, такого мелкого чина, как капитан, не касалось.       Квартира за время его постоянного отсутствия успела покрыться невесомым налётом пыли. Редкий солнечный свет, пробиваясь сквозь запотевшее окно, рисовал в воздухе ненавистные пылевые столбы. А чего можно было ожидать, если приходил он сюда всего на несколько часов и только затем, чтобы упасть в кровать. Леви провёл ладонью по подоконнику и с отвращением посмотрел на серую полосу, оставшуюся на коже.       Тряпка. Ведро. Вода. Фалько.       Пыль он спокойно спихнул на мальчишку, оставив себе полы. Так выходило быстрее и, главное, без лишней возни с коленом. К чему тут гордость, если проклятая нога его может подвести в любой момент, и он растянется прямо на грязном полу.       — Вон там ещё пропустил, — сказал Леви, указывая на дальний угол.       Грайс вытянулся на табуретке перед шкафом. Деревянные ножки ходили из стороны в сторону под промявшейся сидушкой, пока парень вычищал пыль с самых высоких мест. Если упадёт, то точно в ведро, которое Леви поставил рядом с ним.       В соседнюю квартиру Аккерман не заглядывал. Один раз в начале их соседства хватило с головой, чтобы понять, как там обстоят дела с чистотой и порядком. Никак. Грайс, при всех своих достоинствах, к уборке относился достаточно вольно. А Габи и вовсе не считала это стоящим внимания занятием. Вечно что-то раскидано, недомыто, оставлено на потом, которое так и не наступает. Вроде марлийские кандидаты в воины, дисциплина должна пропитывать спинной мозг, но от детей, к счастью, в них осталось куда больше. Леви готов им это спустить с рук, просто не наведываясь в соседнюю квартиру.       — Леви, — окликнул Фалько, не отвлекаясь от протирания шкафа.       — М-м?       — А у вас кто-нибудь есть?       Есть скудные чувства приличия, не позволяющие совать нос в подобные дела других людей, и Грайсу стоило бы этому поучиться.       — Не твоё дело, — даже не замедлил движение швабры.       Фалько всё же спустился с табурета, бросил тряпку в ведро и деловито встал, уперев руки в бока. Явно не собирался беречь свой нос.       — В каком-то смысле моё, — заупрямился парень. — Кто будет протирать вам пыль со шкафов, когда мы с… когда я перееду? А у госпожи Браун есть одна знакомая. Медсестра, между прочим.       — Ты присматриваешь мне сиделку? — капитан медленно поднял на него взгляд: границу сопляк перешёл.       Фалько сразу вскинул руки, защищаясь заранее. Мало ли что прилетит, вон и швабра уже легла в правую руку…       — Спутницу! — поправил он, поспешно сдавая назад. — Вы же… ну… вы ещё не так стары! И выглядите замечательно!       Леви тихо фыркнул, не удостоив этот лживый комплимент вниманием. Вернулся к мытью полов. «Не так стар…» — огрызнулся про себя. Тридцать семь, а вернее сказать, уже на пороге тридцати восьми, ещё не старость. Как у пацана только язык повернулся…       — Вы сильнейший воин человечества! Вас все знают… почти знаменитость. У вас хорошая должность в департаменте. И пенсия будет приличная… Вы…       — Фалько, — перебил капитан, — ещё слово, и я подумаю, что моей спутницей хочешь стать ты.       Тишина наступила мгновенно. Через пару часов все поверхности вновь отражали свет и жилище стало достойно своего хозяина. Грязные места в квартире попросту закончились. Под присмотром Леви схалтурить с уборкой не получалось, и Грайс на секунду даже сам начал гордиться, что был причастен к такой стерильной чистоте. Хоть операционную на обеденном столе разворачивай.       За такую работу было не грех уважить помощника чашечкой чая и парой бутербродов. Металл чайника тихо зазвенел, когда капитан наполнил его водой и поставил на огонь. Сковорода легла на плиту, два куска хлеба отправились на раскалённый чугун.       — И что за медсестра? — спросил вдруг капитан, не отрываясь от готовки.       Фалько, устроившись за обеденным столом, вдруг выпрямился и просиял.       — Я сам её не видел, но Карина Браун сказала, что сперва хотела свести её с Райнером. Только оказалось, что она уже давно положила глаз именно на вас.       Давно положила глаз? В госпиталь он, конечно, частенько заглядывал, но чтобы ворковать с медсёстрами, как это себе позволял Райнер Браун, времени, да и желания, у него не было. Выходит, семейство Браун коллективно занялось сводничеством. С чьей же ещё подачи он теперь оказался завидным женихом с хорошей пенсией? При встрече обязательно выскажет пару ласковых первому попавшемуся Брауну. Но куда только Фалько смотрел? Неужели капитан настолько плохо выглядит, что ему нужна домашняя медсестра?              Представить себя с такой радушной дамочкой дольше, чем на одну ночь, было сложновато. Так размашисто и ярко его воображение не работало. У всех врачевателей, как он успел подметить, слишком раздутое чувство спасителя. Если этой медсестричке нужно кого-то пожалеть, то он спокойно может поколотить Райнера, и пусть развлекается. И старшая госпожа Браун будет довольна, что пристроила сына в заботливые руки. Нет, никаких врачей или медсестёр в его доме не будет.       А что касается хорошей должности, тут он и вовсе её разочарует, поскольку генерал Фогель обязал его расплачиваться за причинённый городу ущерб от полёта на УПМ. Спасение одной ядовитой бестии даже в таком личном вопросе вышло ему боком. Кому охота строить отношения с мужчиной, отдающим последние деньги за другую особу? Но со странным незлым чувством Леви от такого вывода только усмехнулся.       — Или вам уже кто-то нравится? — прервал его размышления Грайс.       — Не пори чушь, — осадил парня и развернулся к столу с двумя тарелками.       Эвелин ведь не единственная женщина, с которой у него что-то было. Хотя он бездарно соврёт, если будет утверждать, что было плохо. А мир не перевернётся с ног на голову, если он скажет, исключительно про себя, что она ему всё-таки нравится. Совсем чуть-чуть. И только иногда.       Парень налетел на бутерброды, как оголодавший. Чай почти игнорировал, ел всухомятку.       — Профессорша, кажется, ничего, — пробубнил с набитым ртом Грайс.       Чай пошёл не в то горло, и Леви закашлялся.       — Всё, — коротко сказал он, поднимаясь из-за стола. Пора выпроваживать. Капитан схватил тарелку с надкусанным бутербродом, разменяв её на трость, и потащил за локоть мелкого засранца в сторону выхода.       Фалько ещё предпринимал небольшие попытки сопротивляться, но даже будучи с хромой ногой, эта борьба точно не могла быть равной. Открыл дверь и, толкнув парня наружу, всучил ему тарелку.       — Может, вы пригласите её на чашечку… — предпринял последнюю идиотскую попытку перед тем, как захлопнулась дверь. Леви для пущей уверенности щёлкнул замком. Без обид, но такие разговоры с подростком он вести не станет. Да и ни с кем другим тоже.       Пацан просто ляпнул, не подумав. Откуда ему знать? Он видел её всего раз, перекинулся парой слов, и уже делает выводы. Леви сам себя спрашивал после каждой встречи с младшей Бауэр: что в ней такого? А осенило его только вчера, когда она сняла свою рубашку. Делать что должно и не ныть. Справляться со всем, что подкидывает тебе твоя паршивая жизнь, и открывать глаза по утрам. Вот что он увидел. Но пацану-то это откуда знать?       Расправившись с остатком домашних дел, он провалился в чистую постель, и совсем скоро туман снов начал застилать глаза.       Леви перевернулся на другой бок и в шоке резко вскочил. На соседней подушке мирно спала Эвелин. Тёмные волосы разметались по наволочке, и пара прядей соскользнули на лицо. Ресницы едва заметно подрагивали, когда она морщила нос во сне. Снилось что-то неприятное — она начала хмуриться сильнее, ворочаться. Леви протянул руку и потряс её за плечо. Она резко распахнула глаза и с испугом уставилась на него.       — Тебе кошмар снился, — сказал Леви, объясняя своё вторжение.       Растерянным взглядом она обвела комнату: потолок, стену, его лицо, и наконец успокоилась.       — Останешься? — спросила тихо, укладывая голову обратно на подушку. Голос совсем сонный, почти мурлыкающий.       Леви в непонимании огляделся. Удостоверился, что совесть потеряла именно она.       — Это моя кровать, если ты забыла, — негромко ответил, подняв уголки губ.       Она обвила рукой его за талию и подтянулась ближе, пряча лицо у него на груди. Не прошло и минуты, как её пальцы, лежавшие у него на поясе, расслабились окончательно. Засыпала.       Тепло, переходившее от тела к телу, нарастало. Горячило воздух. Леви закрыл глаза, пытаясь справиться с удушающей температурой, но она лишь поднималась выше, начала обжигать кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Воздух полоснул запах мертвечины. Все мышцы разом включились в работу, сбрасывая с тела остатки сна и расслабленного состояния. Он открыл глаза, когда огромная рука, серая, бугристая, с непомерно длинными пальцами, тащила Эвелин с кровати. Спала или была мертва, никак не реагировала, глаза не открывала. Титан стоял на четвереньках, с трудом помещаясь в спальне. Голова упиралась в потолок, лопатки раздирали штукатурку на стенах. Леви скинул одеяло и рванулся вперёд.       Упал. Левой ноги не было. Он уставился на кожу, заканчивающуюся округлой культёй. Ринуться в секунду не выйдет. Титан перехватил Эвелин в руках, поднося её голову к заострённым зубам. Леви пополз. Руки скользили по полу, ногти царапали доски. Что он сможет сделать сейчас? Ни УПМ, ни ножа, ничего вокруг. Но об этом он подумает позже. Даже если просто вырвать её тело из огромных лап, занять её место, выиграть время — сойдёт!       Успеть-успеть-успеть!       Глухой, сочный хруст её шеи обрушил силы двигаться, звук разрываемой кожи и мокрого трескающегося мяса пригвоздил к полу.       Пульс подскочил до воробьиного, заставив глаза открыться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках онемевших пальцев. Простыня липла к телу — мокрая и обжигающе горячая. Температура зашкаливала, но сквозь жар потихоньку пробирался озноб. Расходился по телу гусиной кожей и увеличивал амплитуду. Крупная дрожь била по плечам. Соседняя подушка пустовала, пока Леви смотрел на неё, кажется, целую минуту. Он медленно сел, свесив ноги с кровати. Обе. Сон уже расползался по углам спальни, терял детали, но отвратительный хруст продолжал стоять в ушах. Он упёрся локтями в колени и опустил голову, на несколько вдохов прикрыв глаза. Под закрытыми веками стробило всего две картинки: как горячее тело льнёт к нему, и как оно обмякает.       В темноте комнаты блеснула трость, прислонённая к спинке инвалидного кресла: коллекция доказательств его увечий. Ладонью стёр набрякший на лице пот и выбрал наименее убогую из двух опор. Тусклый свет залил пустую кухню, росчерк спички зажёг плитку под чайником, а рука потянулась к банке кофе.