Крылья над Севером

      «Брондвель» неровно шёл по припорошенным улицам и выщербленным проулкам. Ночной снег успели раскатать редкие повозки, превратив его в тёмную кашу на мостовой, вдоль тротуаров лежали серые сугробы, а жёлтый свет фонарей отражался на наледи тусклыми пятнами. Рассвет ещё не набрал цвет. Грязно-серый градиент расползался по небу Гринхолла, не особо тревожа местную гуляющую до утра пьянь.       Ещё вчера Эвелин бы поставила всё своё жалование на то, что доедет до ближайшего перекрёстка и встанет там памятником санитарного мошенничества, но Саймон Рид оказался весьма талантливым механиком. Вернул автомобиль с того света — пусть запишет это в своей послужной книжке. По крайней мере, от нужды тащиться через весь город по вязким сугробам он её избавил. Возможно, стоит отдать Мари должное: выбрала рукастого.       При мысли о Марисе Эвелин в тревоге перевела взгляд на руки: покраснели. Она осторожно разогнула пальцы на руле, проверяя, насколько свободно двигаются суставы. Казалось бы, сколько она в этой дыре ни практиковалась, всё равно мало. И операция в подставной лаборатории, совсем недалеко отсюда, в двадцати минутах, показала, насколько мало.       Колёса наехали на наледь, и машину повело вбок. Эвелин дёрнула руль в противоположную сторону и потянула за тормозной рычаг. Эффекта — ноль, а если быстро оценить ситуацию, стало только хуже. Автомобиль, бестолково развернувшись, скользнул боком через пустой перекрёсток и мягко впечатался в небольшой сугроб. С детства знала, что зимой нужно ехать медленнее, либо ходить пешком, раз навыка не имеешь. Несколько секунд она сидела неподвижно, слушая, как глохнет мотор. Хорошо только, что народу всего пара нетрезвых зевак. Небольшое волнение прокатилось по спине только, когда всё закончилось, и двигатель окончательно замолчал.       Навыки вождения тоже оставляли желать лучшего.       Эвелин потянулась к ключу зажигания и вдруг, на одну секунду, вырвалось жалкое: «Пожалуйста». Обращаться к ухажёру Мари повторно было бы верхом стыда. Уверенная в том, что чуда не повторится, Бауэр провернула ключ. Что оказалось напрасным: колымага, словно доказывая, что на неё зря клевещут, без проблем заработала поршнями и выплюнула тёмный пар из выхлопной трубы. Эвелин осторожно вывела машину из сугроба и остаток дороги тащилась не сильно быстрее пешеходов, цепляясь взглядом за каждый блестящий участок мостовой.       Оставшиеся пару часов до работы проспала как младенец. Сон оборвался будильником, напоминая о глупости бессонной ночи перед рабочим днём. Взбодрившись холодной водой, в зеркале увидела вполне рабочую версию профессора Бауэр: не свежую, с тенями под глазами, зато вертикальную. Завтрак проигнорировала, залившись привычным напитком, и вышла из дома. Растрачивать топливо до такой ерунды, как академия, она не собиралась. Здесь идти всего ничего. Она натянула пальто, проверила сумку и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.       В академии оказалось непривычно уныло. Даже самые говорливые экземпляры теперь сидели над конспектами, бормотали формулы себе под нос и смотрели на преподавателя с особым вниманием, готовясь к полугодовым экзаменам. Даже ничего взрывать нет нужды, чтобы утихомирить или завлечь аудиторию.       А вот в лаборатории тишина звенела особенно громко, аккомпанируя пустым склянкам. Даже часы на стене вдруг стали мерзко заметными и ложились не в такт. Никогда в жизни Бауэр не подумала бы, что заскучает по Фольмеру. Ну как же так? За столько времени этот фоновый шум, оказывается, стал необходимой примесью к лабораторному воздуху. Эвелин недовольно скривила губы, болтая хромку в грязной колбе. Теперь и посуду после синтеза приходилось мыть самой, так же как и следить за потрёпанными шлангами у газовых баллонов и сроком годности у реактивов. Кстати, именно из-за этого недосмотра она сейчас и сливает свой эксперимент в помойное ведро. Но наказание она не отменит. Даже если эта разлука будет неприятна не только ассистенту, который прямо сейчас, должно быть, согнулся над ведром в морге, но и ей самой. Должна же быть у неё гордость.       Работа прошла на удивление бесполезно. Собственноручно понизив себя до лаборанта, Бауэр закончила наводить порядок в кабинете только к самому вечеру, а повторить провалившийся синтез не было никаких сил и никакого желания.       Нет. Она не вернёт Фольмера раньше назначенного срока. Шутить про совместные бессонные ночи с Томасом Гренвиллом бесплатно не выйдет. Какого-то чёрта только платить приходилось им обоим.       По дороге домой Эвелин думала о том, что вернётся ровно в такую же лабораторию. В квартире её ждало почти то же самое: столы, склянки, книги. И тоже ни души.

──── · ❆ · ────

      — Армин! Поздравляю! — Жан гаркнул так, что стёкла дрогнули, и хлопнул Арлерта по плечу с такой силой, будто тот только что вернулся с безнадёжной боевой вылазки. Впрочем, господин Леонхарт и правда мог без боя не согласиться на подобную авантюру. Как долго его окучивал Армин, оставалось загадкой.       Леви едва удержался от того, чтобы цокнуть. Ну и стоило ли устраивать всё это именно здесь, в его кабинете? Пространство, где ценились порядок и сосредоточенность, с одной фразы превратилось в балаган. Где же ещё хоронить остатки дисциплины, как не у него под носом. Взрослые детины пережили титанов, государственный переворот и конец света, но новость о помолвке перенести молча не смогли. Капитан, конечно, не собирался выказывать недовольство, но оттого оно никуда не делось. — Прощай, наш друг! — Жан театрально заключил Армина в объятия, заодно прихватив Конни. Троица слиплась щеками. — Вот и закончилось наше время! — причитал он, а Конни быстро подхватил хор, и теперь в кабинете стоял откровенный базар. Всхлипнул так убедительно, что на глазах у Кирштейна и впрямь блеснули слёзы.       Леви поднялся из-за стола и подошёл ближе. Шум вокруг Армина не стихал, вопил, как дурно настроенный оркестр. Пришлось протянуть руку прямо через это торжественное месиво.       — Мои… поздравления, — сухо объявил капитан. Арлерт, всё ещё наполовину пленённый дружескими объятиями, кое-как высвободил руку и пожал его ладонь.       Никакой трагедии не случилось. Никакой неожиданности тоже. Все и без того прекрасно знали, что Арлерт и Леонхарт живут вместе. Теперь они просто узаконят свой биологический порыв. И на кой, спрашивается, устраивать из этого спектакль? Леви вернулся за стол и сел, отгораживаясь от этой темы рабочими бумагами. Рано или поздно они устанут, наговорятся, прожуют все свои восторги и свалят отсюда, оставив кабинет, а главное, его самого, в покое.       Леви всегда считал, что брак — это бюрократическая собачья чушь, отношения — сомнительное предприятие, а совместного проживания ему с головой хватило в казармах разведкорпуса. Он прожил с этими убеждениями не один десяток лет, и они ещё ни разу его не обманули. С ними же, в общем-то, и планировал состариться, вопреки беспочвенным переживаниям Фалько Грайса, который почему-то всерьёз считал одиночество худшим исходом человеческой жизни. Да и кто его вытерпит? Разовое харево — вот что никогда не доставляло проблем. Ни в подземке, ни на поверхности. Чистая, понятная сделка, где никто никому ничего не должен.       В последнее время, правда, эта стройная версия его будущего мигала перегоревшей лампочкой и давала сбои в наблюдении за собственными возможностями. В голову всё чаще лезли неуместные, бестолковые мысли, от которых пользы было, как от козла молока. Только мешали нормально спать, всплывали в самые неподходящие минуты и с мерзким упорством цеплялись за физиологические потребности. Все эти мысли, сколько их ни гони, описывали один и тот же проклятый круг и возвращались к младшей Бауэр. К человеку, с которым он ещё недавно планировал держаться не менее чем на расстоянии вытянутой руки.       И Эвелин, похоже, придерживалась того же мнения. Во всяком случае, ничего в ней не намекало на человека, способного добровольно влезть в подвенечное. Женщина, которая смотрела на малейшую его заботу, как на подозрительный химический элемент, вряд ли мечтала о домашнем очаге, вышитых салфетках и фамильном серебре. Ах да, ни он, ни она фамилией похвастаться не могли.       Торжественная музыка, умилённые лица гостей, празднично-белый костыль и улыбка, обрамляющая лицо вкруг. С какого пьяного перегара вообще можно было бы это вообразить? Он даже пытаться не станет. Леви не сразу понял, с чего вдруг Армин стоял перед ним счастливый, взъерошенный, с дурацким конвертом в руках, и говорил что-то про предстоящее торжество. Слушал вполуха.       Медленно, как вода просачивается сквозь трещину, абсурдная мысль заполняла голову. Женщина, с которой он знаком без году неделю, стоит к нему спиной и копошится с чаем… или с чёртовым кофе. Был бы он против, если бы она спала в его кровати? Прекрасно. Вот именно об этом и стоит думать сейчас, на службе.       А она была против, когда он проснулся в её?       Не была. Во всяком случае, не выставила его сразу за дверь, не попыталась отравить, не разбила о его голову ближайшую склянку и даже соизволила вести себя по-человечески. Женщина, с которой они только и делали, что собачились. Один раз переспали и сразу же всё усложнили. Как будто ему в жизни не хватало проблем. Отрицать, что между ними совсем ничего нет, он бы не стал. Не врать же себе в таком очевидном вопросе. На обычные отношения это, впрочем, не походило даже издалека. Да и точно ли они оба были на них способны?       «А ты спрашивал?» — пронеслась в голове фраза, оставленная в этом самом кабинете. Леви поморщился и подтянул листы повыше, прикрывая лицо. И как об этом можно спросить? Пригласить Бауэр на свидание? Помойная дыра в Гринхолле прекрасно подойдёт, считай ресторан.       Армин бросил на него вопросительный взгляд, но Леви уже стёр с лица всё лишнее.       — Капитан? — спросил молодой советник. — Вы ведь придёте?       — Подумаю.       Видеть счастливую суку, позабывшую обо всех своих грехах, и натягивать на себя улыбку… «Всегда мечтал». Леви опустил взгляд к бумагам, но строчки перед глазами не спешили окунать его в работу. Когда шум и перебранка в кабинете стихли, а Конни и Жан перестали изображать похоронную процессию по холостяцкой жизни товарища, Армин сунул руку внутрь пиджака и протянул капитану скромный белый конверт.       — Для сестёр Бауэр, — негромко пояснил он. — Я не знаю, где они живут, а в академию или госпиталь в ближайшее время ехать не собираюсь.       Леви медленно поднял взгляд от бумаг.       — Совсем страх потерял, Арлерт?       Да Армин в жизни бы не осмелился сделать из него посыльного, если бы не имел на руках чего-то, что спасёт его жизнь после такой наглости. Парень же, словно ненарочно, только мягко улыбнулся: проверял, до какой степени можно дразнить тигра в клетке. Паршивец точно что-то знает. И точно не от него. Спасибо хоть вслух ничего ни об одной из Бауэр не ляпнул. Леви коротко цокнул языком и забрал конверт. Сжал его тремя пальцами так, что хрупкая бумага промялась.       В кабинете прибавилась ещё одна душа. Не успел он кинуть приглашение на стол, как Армин повернулся к секретарю, который зашёл с очередной кипой бумаг. Элиас, занятый своей службой, и не ожидал, что к нему тоже протянется рука. Но Армин, видимо, решил сегодня раздавать удары по всем фронтам.       — Для вас, — спокойно сказал советник Арлерт.       Элиас поднял брови, на секунду даже растерялся, его редко куда звали вне службы. Сначала посмотрел на конверт, потом на Армина, потом почему-то на Леви, будто именно капитан должен был подтвердить передачу приглашения. Взял драгоценный конверт обеими руками.       — Мы… — Армин чуть замялся, заранее оправдываясь. — Мы решили, что свадьба не будет пышной. Так что не ждите многого. Всё пройдёт тихо.       Глаза у Конни заблестели, как у ребёнка перед фокусником. Жан, стоящий рядом, подхватил его настрой и, поняв всё без слов, кивнул. Если не они устроят шоу, то кто? Никакой тихой свадьбы не будет. В головах этой парочки планы уже закрутились, сцены и декорации воображаемого празднества начали выстраиваться одна за другой.       Леви с сочувствием посмотрел на горе-жениха, да и сам Армин это понимал: он никак не повлияет на свою собственную церемонию.       После ухода Арлерта и его шумной свиты кабинет ещё пару минут перекидывал их крики от стены к стене, но обязательно через разболевшуюся голову капитана. Очередной день, в скрюченном сидячем положении, наконец закончился. К позднему вечеру Леви чувствовал, что глаза слипаются, а пальцы норовили прирости к перьевой ручке — ещё немного, и он начнёт подписывать документы с закрытыми глазами, полагаясь на мышечную память.       Он молча собрал стопку подписанных документов, оставил их на краю стола Элиаса и, прихрамывая, вышел из здания. Морозный воздух впивался мелкими иголками в лицо, выбивая остатки кабинетной духоты. Леви опустился в кресло машины, щёлкнул замком и завёл мотор. На соседнем сиденье белел конверт, именно он отчего-то весь день маячил у него перед глазами, мешая сосредоточиться. Сёстрам Бауэр. Простейшая миссия — передать приглашение. Завтра можно заехать в госпиталь к Марисе. Или, на крайний случай, заглянуть в академию. Нет, послать посыльного мальчишку было бы лучшим вариантом.       Леви вывернул на главную улицу, миновал перекрёсток у пекарни, привычно взял левее, в сторону своего дома. Проехал. Он сбросил скорость и посмотрел на свои руки на руле, как на предателей, которые продолжали сворачивать к университетскому кварталу.       «Добрый вечер, я мимо проезжал», — попробовал скроить простенькую отговорку и сразу испытал к ней отвращение.       Он заглушил мотор у одиннадцатого дома и старался объяснить себе, что ничего в этом нет. Он ведь просто хочет поскорее избавиться от этого поручения. К чему вообще оскорблять и себя, и её оправданиями?       В окнах на третьем этаже было темно. Никакого света, никакого намёка на то, что она внутри. Только чёрные провалы стёкол и слабый отблеск уличного фонаря, дробящийся в замёрзших разводах. Какого чёрта он вообще решил, что она должна быть дома? Что она должна сидеть и ждать, пока капитан Аккерман соизволит заявиться с конвертом, который мог бы передать и завтра? Или в любой другой день. Или вообще швырнуть Арлерту обратно в его довольную белобрысую физиономию. Леви выбрался из машины, хлопнул дверцей и потащил тяжёлую ношу на проклятый третий этаж.       Нужная дверь ничем не отличалась от остальных, но за ней обитало порядочное количество его воспоминаний, даже больше, чем за прожитые четыре года. Нелепый предлог стоять перед её квартирой белел в руке. Пристроил конверт в щель между дверью и косяком. Можно было оставить его у Марисы в госпитале. Можно было послать Элиаса. Можно было дождаться утра и передать приглашение в академию, если уж Армину хватило наглости сделать из него почтового голубя. Но он почему-то стоял здесь. Из-за письма, разумеется.       Щеколда за дверью резко щёлкнула.       Не повезло. Леви даже развернуться не успел. Только успел коротко скосить взгляд на лестничный пролёт, предполагая, что успел бы свалить, будь у него две здоровых ноги. Бауэр, разумеется, услышала его возню. Конверт, зажатый между досками, выскользнул вниз и нелепо шлёпнулся на пол между ними.       Бауэр стояла на пороге в тёмных брюках и белой рубашке. Волосы на висках чуть влажные, должно быть, от снега. Только что пришла.       — Тебе письмо от Арлерта, — сказал он наконец и указал пальцем вниз. Паршивее вышло бы только, если бы он швырнул конверт ей в лицо.       Бауэр медленно перевела взгляд с его лица на пол, потом обратно. Леви сжал челюсть. Ну конечно. Именно так всё и должно было произойти. Они ещё пару секунд стояли друг напротив друга. Она, конечно, не пошевелилась. Пришлось наклониться. Леви, скрипнув зубами от боли, подцепил конверт двумя пальцами и медленно выпрямился. Вот теперь действительно не грех было швырнуть ей эту бумажку, чтобы перекрыть её самодовольную… Леви поднял взгляд и осёкся.       А где, собственно, её самодовольная улыбка?       — Мимо ехал, — сказал Леви. И почти сразу захотел забрать слова обратно. Она ведь даже ничего не спросила, неужели сейчас нужна была такая дешёвая ложь?       Бауэр молча взяла конверт, игнорируя это враньё, как пустое место. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в узком проёме, пока из квартиры тянуло сухим теплом, а с лестничной площадки — холодной пылью и мокрым деревом.       Хватит. Надо заканчивать эти вечерние визиты на Палмер Роуд. Ничем хорошим они ещё ни разу не заканчивались. Он развернулся к лестнице.       — Зайдёшь? — бросила ему в спину.       Леви остановился, не дойдя до первой ступеньки.       — Завтра служба, — сказал он, оборачиваясь через плечо. — Так что я, пожалуй…       Эвелин всё ещё стояла в дверях, держа конверт в опущенной руке. Просто смотрела и, кажется, ждала другого ответа. Договаривать было нелепо. Если бы не хотел зайти — не приехал бы. А сейчас она развернётся на пороге и закроет дверь, с двумя вариантами: он останется либо снаружи, либо внутри.       Ботинки привычным образом выстроились в ряд у стены, а его пальто заняло соседнее место рядом с женским.       Одиннадцать шагов до гостиной. Ещё шесть — от дверного проёма до дивана. Половица у самого перехода чуть проседала под весом и скрипела. Перешагнул. Он задержался у комода. Деревянная полированная поверхность была пустой, только тонкая полоска уличного света легла по краю. Леви машинально провёл взглядом по комнате: диван, книжный шкаф, столик, окно, коридор в ванную. Всё на своих местах, и, к счастью, никаких бутылок вина.       Эвелин прошла к дивану, подобрала под себя ногу, устраиваясь поудобнее, и развернула конверт.       Леви не двинулся. Диван был плохой идеей. У этого предмета мебели уже имелась отвратительно богатая история, и стоило сесть рядом, как что-нибудь снова шевельнётся под ногами. Сорняк, не иначе. Живучая дрянь.       — Что ж, наконец познакомлюсь с госпожой Леонхарт? — небрежно сказала она, пробежав глазами по строчкам.       Одной фамилии оказалось достаточно, чтобы в груди поднялся старый, вязкий осадок. Ненависть перестала быть удушливой, перестала разъедать собственное горло и требовать немедленно сомкнуть пальцы на чужом. К сожалению, пусть за годы она и остыла, но никуда не делась. Ни тогда, ни потом, когда мир вывернуло наизнанку, когда разведчикам с острова и марлийским воинам пришлось встать рядом против общего конца, они это не обсуждали. Между ними просто положили эту кучу дерьма, прикрыли сверху военной необходимостью, и все сделали вид, что так можно жить дальше. Среди воняющего дерьма. Армин вот, например, вполне себе счастливо поживает.       Форму хотелось снять вместе с прошедшим днём. Китель тянул плечи, воротник неприятно касался шеи, ткань успела вобрать в себя запах пыли и чернил. Всего того, от чего он, как выяснилось, приехал сюда избавиться. Он подошёл к дивану, распустил пуговицы и аккуратно повесил пиджак на спинку.       — Вы не ладите? — заметила затянувшуюся паузу.       — Многовато между нами костей закопано. — Он не хотел говорить об этом с ней. Не здесь, не сейчас и вообще никогда, если повезёт. Отмерил достаточно приличное расстояние от Бауэр и сел.       Эвелин снова опустила глаза к приглашению.       — Ты пойдёшь? — спросила она.       Он имеет больше опыта присутствовать на похоронах, чем на свадьбах. За что, опять же, спасибо новоиспечённой невесте Армина. Вся эта херня со свадьбой не более чем издёвка над ним. Нужно вдохнуть. И выдохнуть. Всё давно закончилось. Всё давно сгорело и оставило после себя только серый невесомый настил.       — Сходи с Марисой, — сказал он наконец. — Вам там будут рады гораздо больше.       Эвелин засмеялась.       Леви резко поднял на неё глаза. Смех попал точно по нерву. Внутри ещё не успело осесть всё, что подняла фамилия Леонхарт: обломанные тела, мёртвые лица, Армин с этим своим проклятым конвертом и спокойным правом быть счастливым рядом с женщиной, которую Леви никогда не простит. А Бауэр вдруг смеялась. Над чем? Над его ответом? Над тем, как он, видимо, жалко выглядел с застрявшими в горле костями Петры, Оруо, Эда и Гюнтера? На миг захотелось ответить ей что-нибудь острое, паскудное, чтобы сразу стёрло эту улыбку с лица. Совсем берега потеряла. Зря пришёл.       — Ей есть с кем пойти, — ответила она. — Она тоже с удовольствием обойдётся без меня.       И всё это, уже поднятое, готовое сорваться с языка, оказалось ни к чему. Глотай сам всё то, что хотел выплюнуть. Леви перестал двигаться и пару раз моргнул, прогоняя красную пелену, пока смысл её слов и, как оказалось, искреннего смеха не стал понятен. Вот о чём она подумала. О сестре. Она даже не смотрела на перерытое в его голове кладбище, а он уже вообразил, что она туда плюнула.       — И когда ты успела так спеться с Арлертом? — спросил Леви, цепляясь за первую попавшуюся нитку, лишь бы увести разговор в сторону. Любую сторону.       — Мы познакомились на дне города у Фогеля, — ответила она после короткой паузы, всё ещё глядя в приглашение. — Армин оказался очень приятным в общении человеком.       — В отличие от меня, — вернул ей её же слова.       Эвелин улыбнулась, чем ещё больше застала его врасплох. Ей точно нездоровится… Бауэр уже второй раз не огрызнулась там, где вполне могла, и не воспользовалась удобным местом, чтобы его задеть. Смеялась, отвечала почти спокойно, даже — если не принимать желаемое за действительное — пыталась быть любезной.       Оба замолчали. Комната не могла предложить капитану ничего нового, кроме возможности не встречаться с Бауэр взглядом. Ровные корешки книг расставлены не по алфавиту, а по научным предметам, плотные шторы, которые способны были придушить даже дневное солнце, сейчас расходились, выпуская на улицу свет от пары ламп. Только на ковёр смотреть не стоило. Однажды из этих примитивных узоров уже полезли цепкие побеги, потянулись к ногам, обвили колени, полезли выше и привинтили его к этому месту. Если не будет смотреть — то их там и нет.       Эвелин, судя по всему, занималась тем же самым: изучала собственную гостиную. Ну и о чём им говорить? Нахрена он согласился зайти? Сидит теперь как идиот и не может придумать ни одной темы для нормального разговора.       Леви уже почти решил, что пора вставать и уходить, когда тишину неожиданно прервало негромкое урчание. Бауэр медленно опустила взгляд куда-то себе на колени, надо думать, собиралась силой воли приструнить собственный желудок и запретить ему вмешиваться в разговор. Короткий смешок он всё же не смог сдержать, за что она сразу смерила его острым взглядом. «Ещё один звук — и он пожалеет, что вообще поднялся на этот этаж».       «Молчу», — поднял руки и отвернулся в сторону, чтобы не прыснуть ещё раз. Нащупал трость и поднялся с дивана.       Шесть шагов от дивана до выхода из гостиной, не доходя до прихожей четырёх, налево. Обошёл обеденный стол и по-хозяйски потянулся к холодильному шкафу.       — Скромно у тебя, — блестяще резюмировал он увиденную куриную грудку и несколько картофелин на нижней полке, когда за спиной прошелестели шаги.       — Ужин при свечах сегодня не планировала.       При свечах — это последнее, чего ему сейчас не хватало. И без того вечер держался на тонком, скользком равновесии, которое легко было испортить одним лишним словом, взглядом или движением. Свечи только довели бы этот абсурд до полного идиотизма. Не хватало ещё мягкого света, теней на стенах и прочей бульварной дряни, от которой нормального человека должно выворачивать.       — Соль-то хотя бы найдётся? — Леви вытащил курицу, проверил запах, потом достал картофель и положил всё на стол.       — Верхний слева.       Верхний справа держал чашки и кофе. Под правой рукой столовые приборы и ножи, в ящике под левой — доски и миски. Нижний ящик справа с чаем и приправами. Если бы Бауэр сейчас вышла из кухни, он всё равно смог бы приготовить этот жалкий ужин без единого вопроса. Про соль он на всякий случай уточнил.       Рукава одинаковыми и ровными подворотами поднялись до локтей, трость прислонилась к столешнице, а уцелевшие три пальца сомкнулись вокруг рукояти небольшого ножа и принялись чистить картофель. Получалось ровно, но к большому сожалению, медленно, и рука очень быстро уставала. Дурацкая, мелкая работа, которая когда-то не стоила бы и половины мысли, теперь требовала внимания и терпения. Леви, разумеется, виду не подал.       Эвелин шагнула ближе. Он машинально ждал, что сейчас она остановится у него за плечом, посмотрит на эту жалкую возню с картофелем и протянет руку за ножом. Скажет что-нибудь вроде: «Дай сюда, я быстрее». Или даже ничего не скажет — просто заберёт, потому что у неё получится чище, легче, без болезненного напряжения в пальцах. Да и кухня эта её, с её ножом и её картошкой. Ну что за паскудство. Хотел как лучше, а выходит, опять сделал неуместную хрень, за которую она недвусмысленно попросит его свалить.       Она наклонилась к нижнему ящику, достала сковородку, поставила её на плиту и потянулась за курицей.       Стоило сосредоточиться на ноже, ведь если он ещё немного уведёт зрачок в сторону и посмотрит на неё, то она точно обнаружит на его лице эти мерзкие предположения. Хотелось наоборот, как раньше. Чтобы она плеснула в него ядом, он огрызнулся в ответ, и оба оказались на равных. А сейчас она выставила его козлом.       Как же с ней тяжело.       Они двигались по кухне почти бесшумно. Не идеально, но достаточно слаженно, чтобы Эвелин делала шаг в сторону и пропускала капитана к раковине, а он подавал полотенце и тарелки, когда она за ними тянулась. Не то чтобы Аккерман собирался за ней ухаживать. Само слово вызывало желание вымыть рот. Он просто видел, что ей нужно и упрощал. Если её это и удивляло, то она никак не комментировала. Леви на секунду задержался у раковины, смывая с ножа крахмал. Кажется, она тоже старалась: Бауэр явно удерживала язык за зубами. И если он предполагал, что она ему нравится, то сейчас приходилось признать и обратное.       Ужин разложился по тарелкам и отправился на стол. Вилки негромко касались тарелок, за окном редкий снег цеплялся за стекло и сразу таял прозрачными дорожками. Курица вышла лучше, чем он ожидал от такого жалкого набора продуктов. Под конец Эвелин достала две чашки, не такие, которые использовала для кофе и не ту, которую он покупал. Эти были для чая. Поставила одну перед ним и села напротив, обхватив свою обеими руками. Горячий пар на секунду смягчил её лицо, размыл резкие линии скул и чуть сведённые брови.       Он потянулся к чашке, ухватил её за края и сделал глоток. За окном сплошная темень. Отражение кухни лежало поверх чёрного пятна, за которым слабо проглядывались уличные фонари. Допить посредственный чай, забрать китель и проваливать, пока этот незапланированный визит не перевалил за десять часов вечера. Блестящий, мать его, план, который он отложил на минуту позже. А потом ещё на одну. И ещё.       — Можешь переночевать, — ответила именно то, что он хотел.       Леви провёл большим пальцем по ручке чашки. Кажется, это и есть конец. Он либо попробует, либо откажется и вернётся к себе домой, под нескончаемые расспросы Фалько и попытки свести его с этой же «профессоршей». Мальчишка, сам того не зная, тыкал пальцем ровно туда, где и без него давно нарывало.       Он сделает всё сам. И если ничего не выйдет, то винить придётся только себя.       — Если мы собираемся продолжать, то у меня есть... — протянул он не заинтересованной в общении с ним пустой чашке.       — Продолжать что? — Эвелин чуть склонила голову и поджала губы.       Неужели нельзя было продолжить свой спектакль благородной девицы и помочь ему? Промолчать — всего-то. Весь этот разговор, на который он отважился, требовал просто адского самообладания, а она сейчас решила пошутить.       — Не прикидывайся дурой, Бауэр.       Она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, приглашая продолжать. А продолжать, как выяснилось, было неудобно. Леви худо-бедно знал, чего хочет. По крайней мере, в общих чертах. Он не собирался снова находить её в полуживом состоянии, вытаскивать из чужих подвалов, выслушивать доклады о том, как профессор Бауэр влезла в очередное дерьмо, потому что считала себя умнее всех. Но так же, как и она весь вечер, он прикусил язык, прежде чем успел сказать это как есть.       — У меня есть пара условий, — сказал он.       Эвелин вопросительно изогнула бровь. Приготовилась высмеять всё, что он озвучит.       — Никаких расследований. Если я говорю «не лезь» — ты не лезешь. Без фокусов. Без внезапных озарений, тайных визитов и прочей самодеятельной херни.       — Если расследование касается Марисы, то можешь оставить свои условия при себе. Извини, но я не стану ждать, пока департамент и полиция соизволят обеспокоиться безопасностью моей семьи.       Вот и упёрлись. С этим аргументом у него было плохо. Паршиво, если точнее. Можно было сколько угодно ненавидеть её методы, её уверенность, её привычку идти туда, где нормальный человек хотя бы на секунду задумается о завещании, но здесь она говорила логично. Если бы дело касалось его людей, он бы тоже не сидел сложа руки, пока какая-нибудь бумажная тварь поставит нужную подпись.       — Если дело касается доктора Бауэр… — Леви задумчиво постучал пальцами по столу. — Я хочу хотя бы быть в курсе, что ты собралась делать. Сюрпризы на службе мне не нужны. И как я уже сказал, вредить твоей сестре я не собираюсь.       Потому что, если уж они действительно собираются продолжать, — это странное, неудобное, криво собранное нечто между ними, — то он не хочет снова узнавать обо всём последним. Не принимала решения за него, не пропадала и не рисковала — это такая сложная просьба?       — Доверить единственного моего близкого человека тебе?       — Уж попробуй. — Скажи он что-нибудь мягче: прозвучало бы фальшиво. Пообещай защищать Марису любой ценой: Эвелин сразу же сочла бы это дешёвой попыткой купить её доверие.       Эвелин хмыкнула, но промолчала. И пока она не послала его нахрен, он продолжил:       — Второе: помойная дыра в Гринхолле, «Пьяный пёс».       Эвелин опустила руки с припухшими костяшками на колени. Леви не собирался говорить о Кроде. Не собирался спрашивать, что именно между ними было, продолжается ли это сейчас, и почему мысль о чужой куртке в её шкафу была неприятной. Это уже было бы слишком. И слишком похоже на ревность, а до такого позора он пока не докатился, и капитан надеялся, что она тоже не станет его в этом уличать.       — Не многовато правил? — спросила с язвой в голосе. — Может, сразу комендантский час назначишь?       — Не стану спорить, соблазн есть. — «Привязать к батарее и в ус не дуть».       — Допустим… — задумалась Бауэр. Леви вопросительно поднял бровь, не верил в такой простой разговор. — За исключением сестры, — добавила она.       Леви усмехнулся краем губ. С этим пунктом спорить было тяжеловато. Бесполезно, если точнее. Можно было сколько угодно строить из себя человека, способного диктовать условия; Мариса Бауэр для неё стояла на первом месте. А он не уверен, что у него вообще есть хоть какое-то место здесь. Но на первых порах…       — Сойдёт.       Не стало легче. Не стало понятнее. Просто один из множества криво торчащих гвоздей наконец забили поглубже. Леви задержал взгляд на кружке, потом медленно скользнул им по столу, по соседнему стулу, по тёмному проёму двери, ведущему в прихожую. Обычно на этом люди жмут друг другу руки, поднимаются из-за стола, забирают свои бумаги и расходятся каждый по своим делам. Сделка завершена, условия оговорены, дальнейшее присутствие сторон не требуется. Да вот только он уже согласился и зайти, и остаться.       Теперь перед ними самый неудобный промежуток: между её посредственным чаем и спальней.       Если сейчас не обозначить нейтральный вариант, они оба сорвут чудом прошедшие переговоры.       — Думаю, лучше не спешить, — тихо произнесла она, почти себе под нос, не поднимая на него глаз. Леви медленно выдохнул, чувствуя, как где-то в груди ослабевает неприятный узел. За эту фразу он сейчас был благодарен.       — Я посплю на диване, — Леви встал из-за стола и отнёс чашку в раковину.       Пока капитан наводил порядок, Эвелин вышла из кухни и, кажется, свернула в ванную. Через стену донёсся приглушённый шум воды. К тому времени, когда он закончил мыть посуду, усталость окончательно добралась до костей, разложила в теле тяжёлые мешки с песком, особенно в больной ноге.       В гостиной его уже ждали подушка с чистой наволочкой и старый плед, аккуратно сложенный на краю дивана. Жаль, пижамы к этому комплекту не прилагалось. Но он сам загнал себя в это положение. И ничего, кроме «доброй ночи», сказать Бауэр теперь не мог. А вот она, видимо, и на это уже сил не имела, только кивнула и закрылась в спальне.       Сам диван, вопреки внешнему виду, не питал к человеческим спинам ни малейшего сочувствия. По крайней мере, прошлый был мягче. Ремень брюк неудобно впивался в кожу, рубашка стягивала плечи, если он хотел повернуться на бок. Словом, удобней было бы уйти после ужина. Сон никак не шёл, и всё что оставалось до рассвета — пялиться в чужой потолок. Если их отношения выглядят так, то выглядят они нелепо и не слишком удобно. Так прошло несколько часов, отмерить которые он мог только тихим тиканьем на запястье.              За стеной сдавленно всхлипнули. Леви приподнял голову, прислушался. Ничего.

──── · ❆ · ────

      Увлекательное двухчасовое созерцание собственного потолка заставило её пожалеть о предложении капитану остаться. Ни свободно выдохнуть, ни выругаться. Эвелин уставилась на блеск маленьких металлических стрелок: часы на тумбочке отмеряли каждую минуту этой несуразной затеи. Именно сегодня подушка казалась слишком высокой, плотно набитой, как куль с мукой. Матрас именно сегодня прогибался каждой пружиной и жёстко подпирал лопатки, не давая им расслабиться; стоило перевернуться на бок — и они вонзались ей в рёбра. Под одеялом было слишком жарко, а без него ночной холод прокатывался мурашками по груди и рукам. Нет, это всё ни в какие ворота.       «Не строй из себя старую ведьму и прояви чуткость».       Эвелин стащила из-под головы подушку и прижала к лицу, чтобы разочарованный выдох, перемежающийся с тихим воем, не покинул спальню. Весь вечер, между прочим, проявляла. Улыбалась. Не комментировала его очевидный абсурд. Чай налила. Ни разу не предложила капитану убраться к чёртовой матери, хотя поводы появлялись регулярно. И всё равно вечер закончился самым неловким образом. Что ещё от неё требовалось? Рассыпать по гостиной лепестки роз? Сейчас Эвелин очень пожалела о том, как стремительно вылетела из кабинета доктора Бауэр и оборвала их разговор. Возможно, тогда бы она успела ухватить больше советов по этой части, сейчас их критически не хватало. Потому что проявить чуткость, как выяснилось, было мало. Здесь требовалось просто колоссального размера терпение.       «Он хочет попробовать», — убедилась в прошедшем вечере Бауэр. Для чего бы ещё были все эти условия. Смешать два нестабильных вещества и посмотреть, не разнесёт ли лабораторию к чёртям собачьим. Почему бы и нет?       «Терпение — это добродетель», — повторила она правило, которое Мари вдалбливала в неё лет эдак десять. Стоило ей хоть немного отступить от привычного поведения, как капитан тут же начал наглеть и поджигать без фитиля её дорогостоящее терпение. Вон уже и правила появились. Никакого «Пьяного пса»? Если завязать капитану оставшийся глаз и дать тесак, он без сомнения попадёт именно в самое нужное место! Нет, разумеется, тащить в их постель третьего человека она бы и не подумала, для этого нужно совсем не иметь ни стыда, ни чести, ни мозгов. Но вот способов поумерить ночные кошмары у неё заметно сократится. И долго она так протянет?       С Элиотом Кродом было проще. Каждый получал то, о чём договаривались, и возвращался в свой мир, не тревожа другого обязательствами, условиями и чувствами. Но с Кродом она не хотела ничего пробовать и не согласилась бы, предложи он подобный список требований. С Леви могло бы быть так же. Нет, даже лучше. Они могли бы быть чертовски хорошими любовниками. Получить от капитана желаемое оказалось самой простой вещью на свете: она просто делала то, чего хотела сама, и он сразу же отвечал. Не задавал вопросов и, дьявол, не смотрел косо на её желания.       Но этого очень быстро стало мало. Хотелось обернуться в приятный запах, который легко уносил её в спокойный сон.       Эвелин медленно выдохнула и перевела взгляд на часы. Стрелки издевательски сдвинулись всего на несколько минут. Да сколько можно? Она почти была уверена, что он тоже не спал. Такой человек не засыпает спокойно в чужой гостиной после переговоров о прекращении войны. То, что они спят в разных комнатах, — тоже часть её хорошего к нему отношения. Не торопиться. Лежать и мучиться от бессонницы. Мариса могла бы гордиться результатами своего воспитания.       Капитан ей нравился. Это было очевидно и не требовало долгих научных доказательств. Раздражал он, впрочем, тоже превосходно. До такой степени, что сейчас лежал за стеной и мешал ей спать. Она приподнялась на кровати и задержала дыхание, прислушавшись — ничего. Если бы сама не отдала вторую подушку, то и не сказала бы, что в квартире ещё кто-то есть. Так точно уснуть не получится. Она пролежит на острых матрасных пружинах до рассвета, утром зальётся кофе и постарается не вырубиться за лабораторным столом в академии.       Эвелин внимательно следила за каждым своим шагом, хотя сама не понимала, зачем. Если он не спит, всё равно услышит. Если спит — тем более: глупо красться по собственному дому, как вор. Но она сейчас именно вором себя и чувствовала. Шкаф, спасибо ему, скрипнул открывшейся дверцей, оповестив всех, что она бодрствует и на кой-то чёрт роется в одежде. Пальцы прошлись по плечикам, различая ткань, и остановились на халате. Если уж она решила попробовать отношения с Леви, может же она воспользоваться тем, что ей было нужно? Раз уж эти отношения могли принести пользу, то вот она, в тонком хлопке, который сохранит успокаивающий запах аптекарской ромашки и коры.       Лишь бы этот трюк не раскрылся, а то будет весьма неловко. Но запретов на использование капитана для совместного сна не было, а значит, и осудить её будет не за что. Эвелин небрежно завязала пояс и так же неаккуратно, должно быть, из-за глупого волнения, хлопнула дверцей. Испугалась резкого хлопка и зажмурилась, проклиная собственные кривые руки. Если сон и сковал капитана, то она его сейчас благородно освободила. Ну, теперь лечь обратно, как она оставляла себе запасной вариант действий, было просто смешно: выходи и докажи, что ты не зря здесь гремела шкафами.       Она прошлась до двери и тихонько потянула на себя. Леви лежал на спине, одна рука была закинута под голову, другая — поверх пледа. Глаза сразу встретились, пока она по-идиотски пристраивалась у дверного косяка.       — Решила разбудить весь дом? — поприветствовал её Аккерман.       Это лучшее, что он вообще мог сказать на её появление. Вся эта вечерняя и ночная неловкость сконцентрировалась в зажатых плечах и шее, мешала не просто спать, а спокойно лежать. Она понадеялась, что ему тоже не слишком комфортно — плавать в этом дерьме одной не хотелось.       В гостиной было намного светлее из-за неприкрытых штор, и Эвелин могла различить, куда Аккерман смотрит. Вечно отутюженный капитан снова недоволен её бесформенным халатом.       Эвелин обогнула диван, чувствуя босыми ступнями каждую щербину в половице и короткий ворс ковра. До края дивана оставалось два шага. Она не успела ни остановиться, ни придумать — зачем, собственно, вышла из спальни в половине второго ночи. Но, судя по всему, Леви знал это лучше неё: подвинулся ближе к спинке и поднял плед, чтобы она устроилась под ним. Эвелин забралась на диван, толкаясь коленями, вот чёрт, кажется, о его больную ногу, и уложила голову ему на грудь. Ногу умостила между его бёдер, руку кое-как протиснула между их рёбрами. Брюки были неприятны к голой коже, колючий плед вызывал желание почесаться, а его накрахмаленная рубашка громко шуршала под ухом.       — Удобно? — тихо спросил Леви, ёрзая в тесном пространстве. Найдёт ли он здесь хоть крупицу удобства — вопрос спорный, но пусть попробует.       — Отвратительно.       Она сделала глубокий вдох, с наслаждением понимая, как напряжение в мышцах даёт слабину.