Глава 26 ▸ Не тревожь крысиное гнездо
12 июня 2026 г., 20:51
Зеркало в ванной подтвердило худшие предположения: видок был отвратительный. Сон слеплял веки, волосы лезли на лоб, рубашка сцепилась грубыми складками и вмятинами, а на щеке отпечаталась скомканная ткань наволочки. Леви плеснул в лицо холодной водой, с трудом открывая глаза и смакуя в шее тянущую боль. Левое плечо затекло так, что его хотелось ампутировать, будто на нем всю ночь кто-то лежал. Потому что на нем и правда кто-то лежал.
Первые пару минут был уверен, что ни за что не уснёт с нагло придавившим его грузом на груди, но стоило вслушаться в размеренное дыхание, как глаза потеряли очертания комнаты и закрылись. Такой сон был ему в новинку. Стоил ли он пробуждения с чугунной шеей и мёртвой рукой — Леви ещё размышлял. Мебель в гостиной была категорически не предназначена для двоих, и если бы совесть позволяла сделать небольшое замечание, то капитан бы сказал профессору Бауэр, что предыдущий диван, тот самый, который он загубил белой отравой, был намного удобнее. Но теперь тело ныло, напоминая о каждом неудобном изгибе этой импровизированной постели.
В чужой ванной всё подозрительно быстро становилось знакомым. Крючок справа от двери, на который он теперь вешал полотенце не глядя. Розовое мыло на небольшом белом блюдце, источавшее запах, который он уже начинал ассоциировать именно с этим домом. Только теперь в стакане стояла вторая зубная щётка, выданная ему этим утром. Интересно, останется ли она здесь или Бауэр выкинет её сразу после его ухода?
Вышел из ванной почти в приемлемом виде. Кроме зубной щётки захотелось иметь на здешней полке запасную рубашку, чтобы не выглядеть по утрам как свинья. Опираясь на трость, прошёл выученные шаги через гостиную в сторону кухни. Леви задержался в дверном проёме ровно в тот момент, когда колено резко стрельнуло от беспечного шага. Перед глазами побелело на пару секунд, и он опёрся рукой о косяк, чтобы переждать. Не дышать. Не двигаться.
Эвелин стояла у столешницы спиной к нему. Волосы собраны в низкий хвост, белая рубашка заправлена в до зависти чистые и отглаженные брюки.
— Каждый раз, как просыпаюсь здесь, выгляжу как измятая газета, — поприветствовал её Леви, стараясь вкладывать в голос обычный тон. От боли прикрыл глаза.
— Да, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Если не хочешь, чтобы все узнали о том, где ты просыпаешься, лучше поспеши.
Раздражающе права. Времени ещё хватало, чтобы заехать домой, принять душ, переодеться в выглаженное и появиться в департаменте в виде человека, уважающего себя. Не плодить сплетни и не порочить своё чудом уцелевшее после войны звание. Она ведь не обидится, если он не станет трепаться об их — он тяжело вздохнул, перематывая все ощущения, — отношениях?
Эвелин обернулась через плечо, и всего за долю секунды, которой ему не хватило выпрямиться, вцепилась взглядом в проклятое колено. Замерла с ножом и хлебом в руках.
«Только не начинай», — мысленно умолял Аккерман не таращиться на это мелкое происшествие. — «Не смотри, не спрашивай и не подходи». Пусть занимается своими делами, а его не донимает, не превращает физический изъян в повод для хорошего отношения.
Да она и не стала, отвернулась к столешнице и продолжила размазывать масло по хлебным ломтикам.
Непривычное милосердие к его гордости. Ни сейчас, ни раньше Эвелин никогда не говорила и не жалела ни его проклятую ногу, ни правую руку, ни его испорченное шрамами лицо. Пока вежливые люди рассматривали его увечья, думая, что он не замечает, а при столкновении сразу же отводили глаза, Бауэр без стеснения пялилась на всё, что ей было интересно. И, за что он готов был ей эту наглость простить, не показывала жалости.
Трость приняла на себя половину веса и простучала оставшиеся несколько шагов, пока Леви не остановился у неё за спиной. Нож со стуком лёг на разделочную доску, и она резко обернулась. Бедро Леви скользнуло между её ног, прижимая Бауэр к столешнице. Он вытянулся вверх и подался ближе, чертя губами по уголку её рта. Стоило едва мазнуть этим неловким поцелуем, как она приоткрыла рот и подалась навстречу, придвинулась ещё ближе на жалкий дюйм, которого не хватало, чтобы губы смялись под привычным для них давлением, а кончик языка скользнул ему в рот. Леви довольно усмехнулся прямо в поцелуй, растягивая уголки рта в редкую улыбку.
Долго это не продлилось. Эвелин, почувствовав неладное, отстранилась и уставилась на него, изучая выражение лица. Щёки у неё чуть разгорелись, а брови медленно сходились на переносице.
— Госпожа Бауэр, — произнёс он тихо, всё ещё чувствуя остатки давления на своих губах. — Вы же сами просили не торопиться.
Леви поднял брови вверх в театральном изумлении — у неё научился, честное слово, — и потянулся правой рукой до шкафчика над её головой. «Что ты подумала? Я здесь исключительно по делу», — изображал всем своим видом, пока пальцы шарили в поисках фарфоровой ручки, а их лица оставались напротив. Достал две белые чашки, забрал трость и отошёл к кофейной установке. Его намерения, разумеется, с самого начала были хозяйственными, трезвыми и направленными на приготовление кофе. А она что успела надумать? Набросилась, позабыв о приличиях.
Лицо профессора исказилось таким восхищённым удивлением, что Леви и сам остался доволен своей маленькой выходкой. Мог же он себе это позволить? В конце концов, она первая начала, забравшись к нему на диван.
«Как-то так она эту приблуду присоединяла». Наполнил колбу водой, засыпал кофе в маленькую стеклянную воронку, стараясь не просыпать тёмные крупицы мимо, и зажёг спиртовку. В колбе тут же заурчало, нагреваясь, и по кухне поплыл первый, ещё слабый аромат.
— Я начинаю сомневаться, в своей ли квартире нахожусь, капитан, — сказала она. Леви и сам на затылке глаза имел, выработалось за годы службы, и прекрасно знал, какое у неё сейчас выражение лица.
Чуть повернул голову к ней, чтобы убедиться: так и есть, стоит ошарашенная. Зрелище не могло не радовать — мстительное удовольствие от того, что хоть иногда не он один теряет равновесие. Леви быстро отвернулся, внимательно следя, как тёмные крупицы оседают на дно и расплываются бурым туманом в нагретой воде. Вроде несложно. Он покрутил кран, регулируя напор, выждал, пока уровень жидкости поднимется до нужной отметки, и перекрыл подачу.
— Должна же от меня быть хоть какая-то польза в этом доме.
Сказал — и тут же пожалел. Тишина, наступившая за его словами, неприятно впивалась в спину и пробиралась до позвоночника, выкручивала тонкие и ослабшие нервы наизнанку.
«Блядь», — старался вообразить, что она этого не услышала.
— Я говорила, что не против, если ты переночуешь, — отчеканила Бауэр. От её прежней улыбки и веселого тона не осталось и следа. Даже поворачиваться к ней не было никакого смысла, голос выдавал всё. — Жить здесь я тебе не предлагала.
Фраза совершенно выбила его из колеи, и он сосредоточился на том, чтобы поскорее закончить этот ублюдский напиток. Не следовало и вовсе начинать. Сам не понимал, нужно чувствовать вину за собственные слова или винить её за такой резкий ответ. Кофе мелкой струйкой наполнял первую чашку, пока Эвелин прожигала взглядом дыру у него на спине. Неприятное чувство.
— Извини, — сказала Эвелин тише. — Не хотела, чтобы так прозвучало.
— Не надо, — отрезал Леви. — Я сам виноват.
Вот теперь утро окончательно удалось. И в самом деле, он вчера ей поставил условия, при которых они могут попробовать быть вместе, но вот какие правила есть у неё, не поинтересовался, и, видимо, только что наткнулся на одно из них. Кофе тянулся в нижнюю часть прибора медленной тёмной струёй. Леви сделал вид, что именно за этим и наблюдает с таким интересом. Одну чашку подвинул к ней, вторую оставил себе, но пить эти горькие обмылки уже не хотел. Бесцельно вертел фарфоровое дно по столешнице, перематывая черную жижу от одного края к другому.
— Спасибо за кофе, — тихим голосом произнесла Эвелин, делая небольшой глоток. Кажется, вышло сносно, раз пьёт. — И за чашку.
Леви только кивнул и прислонился бедром к краю столешницы. Отвечать было нечем. Настроение испортилось окончательно, а изображать нормальное утро с чаем, завтраком и прочей домашней дрянью не хотелось. Домашняя дрянь им сегодня не удалась. Испортил всё сам по неосторожности. Сам же и не заметил, как успел устроиться в её квартире. А она, оказывается, не была к этому готова. Прекрасное начало! Нахрена он всё это затеял, и нахрена она согласилась, только хотел узнать.
Отступать надо было сразу. Пока оба не наговорили ещё чего-нибудь лишнего. Он забрал со спинки кресла форменный пиджак, накинул его на плечи и начал неспешно застёгивать пуговицы. Хотя внутри всё скребло мелким раздражением и поторапливало выйти из квартиры, пока он не успел передумать. Или, что ещё хуже, ответить.
В прихожей взял пальто, пока её молчаливый взгляд лип к затылку. Фарфор тихо стукнул о дерево.
— Леви.
Он даже успел положить руку на дверную ручку, но всё-таки остановился. Редко она его собственным именем баловала, и звучало оно несуразно.
— Давай… — начала Эвелин и тут же сбилась, как только вышла из кухни к нему. Переступала с ноги на ногу, пыталась пристроить руки где-то на пояснице. Бауэр, которая могла без запинки оскорбить кого угодно, сейчас спотыкалась о собственный язык.
Ну вот опять. Стоит ей хоть немного не быть язвительной занозой, как он купится на это, как голодающий пёс при виде свежей кости.
— Я пытаюсь сказать… Я не хотела тебя выгонять. Всё было неплохо, просто… — запиналась и снова краснела. Издевалась и стирала в труху всё его желание уйти и не возвращаться. — Давай попробуем ещё раз?
— Хорошо, — выпалил, не подумав.
Бауэр подняла на него глаза. За это утро она и сама слишком часто удивлялась происходящему, для их первого дня вместе потрясений и замешательств точно достаточно.
— Тогда… Приходи на ужин послезавтра.
Он перебрал в голове всё, что она сказала, — и не нашёл ни одного слова, которого ей стоило бы стыдиться. А она стыдилась. Леви задержал взгляд на её щеках. Бауэр не должна была сейчас подбирать слова, не должна была первой подходить — и уж тем более не должна была осторожничать с ним. От того, на что он смотрел, становилось душно и хотелось скинуть жаркое пальто и жесткий китель.
— Договорились. Могу заехать за тобой в академию вечером.
Она прошлась взглядом по всем доскам на полу. И после очевидно тяжёлого размышления кивнула.
──── · ❆ · ────
Два дня до назначенного вечера Бауэр проходила с тупой болью в висках. Мигрень никак не отпускала. Пульсировала под кожей, въедалась в глазницы, делала свет слишком резким, голоса слишком громкими, а собственные мысли особенно невыносимыми. Эвелин, разумеется, помогала недугу изо всех сил: снова и снова прокручивала утреннюю катастрофу, разбирала каждую брошенную фразу, каждую идиотскую паузу, пока виски не начинало ломить. Строить отношения с Аккерманом оказалось тяжело. Они даже позавтракать вместе оказались не в состоянии. И она была абсолютно уверена, что ссора случилась не по её вине. Да, ответила резко. Но Леви тоже слишком многое себе позволил. Какого чёрта он вообще решил, что имеет право хозяйничать у неё дома? Помочь с ужином — ещё полбеды, но тянуть руки к её химической посуде. К её установке! Эвелин остановилась посреди коридора академии и зажмурилась, пережидая новый толчок боли в голове. Она медленно вдохнула, прижала пальцы к переносице, стараясь не выражаться в почтенных стенах. Ровный, стерильный и никем не тронутый уголок её жизни приносил хрупкое равновесие. А капитан прошёлся по нему в обуви. Ради чего? Чтобы сварить ей кофе? Чтобы доказать, что от него может быть польза? Чтобы она умилялась, хлопала глазами, как дура, и радостно распахивала перед ним все двери, потому что капитан Аккерман научился пользоваться стеклянной воронкой? Голова снова разболелась. Тем не менее вчерашний вечер она посвятила рынку. И сделала это, разумеется, не ради него. Просто холодильный шкаф действительно выглядел так, будто хозяйка питалась спиртом и кофе. К тому же, было бы досадно снова дать придирчивому снобу повод сделать замечание. Поэтому дома теперь, кроме хлеба и масла, лежали сыр, мясо, яйца, зелень, яблоки, какие-то отвратительно румяные помидоры и даже бутылка вина. На всякий случай. Что пьёт Аккерман, она не представляла, но прошлые запасы он одобрил. Взяла то же самое. Эвелин рассчитывала сегодня ненадолго заглянуть в городской морг. Совесть всё-таки немного клюнула её в душу, и она решила проведать Фольмера. Мерзавец ни разу не пожаловался, не прислал в академию никакой записки, не умолял вернуться в лабораторию. Нужно было хотя бы взглянуть, не лежит ли он под белой простынёй, и как бы не повесили ему бирку с причиной смерти: «профессор Бауэр». План был простой: зайти в госпиталь, проверить, как он справляется, помочь с текущими пробами и, если там не случилось что-нибудь интересного, вернуться в академию до вечера. Аккерман обещал заехать за ней именно сюда. На улице ударили первые морозы. Весь сырой снег, который последние дни лип к мостовой серой кашей, за ночь схватился наледью и теперь блестел под ногами грязными стеклянными островками. С неба сыпала мелкая жёсткая пудра, охотно забивавшаяся в воротник и ресницы. Кожу покалывала знакомая с детства стынь. Эвелин запахнула пальто плотнее и осторожно спустилась по ступеням. Под ногами хрустнуло. Каблук неприятно скользнул по наледи, и она на секунду застыла, поймав равновесие. Правая лодыжка напомнила о себе тупым уколом: устраивать прогулки по замёрзшей каше было не самой удачной мыслью. Она понадеялась, что капитан водит машину в такую погоду лучше, чем она. Да и глупая, совершенно ненужная идея Мари чинить машину на зиму оказалась сейчас без надобности. Пешком безопаснее выходит. По крайней мере, если она и разобьётся, то без участия ржавого корыта. До госпиталя она добралась злая и замёрзшая. В центральной больнице всё гудело активнее, чем летом. Первые гололедицы подворачивали ноги прохожим, и приёмное отделение ломилось посетителями. По коридорам тянуло мокрой шерстью, лекарствами и холодным воздухом с улицы. Пол был истоптан грязными следами, у стен толпились люди, двери хлопали одна за другой. А вот в крыле, отведённом для морга, всегда царила тишина. Ян Фольмер нашёлся у рабочего места в вполне ожидаемом положении: скрутился над мусорным ведром и вывернулся прямо в тот момент, как Бауэр открыла дверь. — Гляжу, работа идёт полным ходом, — не без добрых нот в голосе поприветствовала своего ассистента. — Жив? Фольмер, нависая над ведром и тяжело переводя дыхание, поднял большой палец. С трупами приходилось работать так же, как с любыми другими реактивами. Человеческое тело после смерти становилось сложным набором соединений и следов распада. Неприятным, иногда опасным, но полезным материалом. Ян это понимал. Теоретически. На практике его всё ещё мутило. Но это пойдёт ему только на пользу! Ещё немного, и из Фольмера можно будет сделать приличного химика. Он что-то невнятно простонал в ведро. Вероятно, благодарность. Эвелин оценила обстановку: вскрытие уже провели, тело оставили на столе открытым, инструменты лежали рядом, несколько ёмкостей под образцы были подписаны аккуратным фольмеровским почерком. До самого неприятного он, кажется, как раз и добрался. Она весьма вовремя к нему заглянула. Отпустив ассистента на пятнадцать минут, Бауэр натянула местный халат, перчатки и повязку. Эвелин работала быстро, почти машинально, и через несколько минут самые мерзкие образцы разлагающегося трупа уже лежали в закупоренных пробирках. Дальше оставались привычные анализы. Та часть лабораторной работы, за которую Ян мог браться, не опустошая желудок. Вдвоём они быстро управились. Эвелин посмотрела на наручные часы. До ужина оставалось совсем немного времени, чтобы вернуться в академию и привести себя в порядок. Очень неприятно сквозь халат к её рубашке прицепился запах формалина. Пока дойдёт до академии, должен выветриться, а дома сразу переоденется, чтобы не проводить ужин под ноты бальзамирующих жидкостей. И раз уж она всё равно оказалась в госпитале, можно было зайти к Марисе. Совершенно ненадолго. Спросить, как дела. Убедиться, что сестра не довела себя до истощения. Может быть, между делом, очень ненавязчиво и исключительно теоретически, поднять вопрос о том, что делать с… с кем бы то ни было. Она прошла мимо приёмной комнаты и, заметив самый высокий белый колпак, окликнула медбрата: — Господин Рид. Его трудно было не заметить. Рослый и широкоплечий, он выделялся среди окружающего медицинского персонала, как колоннада среди одноэтажных построек. Рид обернулся на свою фамилию и, завидев профессора Бауэр, которая в прошлые встречи проявляла себя с ним не слишком радушно, осторожно поджал губы. — Мою лучшую половину не видели? — На перевязке, во второй. Должна освободиться минут через десять-двадцать, — выпалил расписание доктора, как своё собственное. Эвелин лишь кивнула в знак благодарности и продолжила маршрут по коридору. Подождёт её в кабинете. Мариса же не будет против? Никогда не была. Она толкнула нужную дверь и провалилась в дом Конрада Хоффмана. Тяжёлый невкусный запах тлеющего табака первым ударил по рецепторам, стёр с языка формалин, вытеснил лекарственную горечь, холод, усталость, Фольмера, Рида и всё, что ещё секунду назад составляло реальность. В голове не осталось ничего, кроме этого запаха и покосившейся перед глазами картинки: шкафчики, кресло, лавочка у стены, письменный стол перед окном. Глаза цеплялись за всё подряд. Запах тлел вокруг неё, жирный, тёплый, мужской и въедливый. Знакомый до тошноты. В мозгу не складывалась информация, которую ему преподносили органы чувств. Глаза показывали кабинет Мари, а обоняние говорило, что она зашла совершенно не в ту дверь. Эвелин выдохнула всё, что находилось в лёгких, прогоняя запах из носа. Сделать новый вдох только не могла. Дыхательный спазм. Веки часто моргали, а зрачки скакали по всей комнате, не задерживаясь и не спотыкаясь ни о какие предметы. Мышцы окаменели, боясь выдать лишнее движение, только глаза могли сейчас выполнять свою работу и то делали это паршиво. Ступор. Сердце заколотило в онемевшей груди, пытаясь расправить сковавшие его прутья рёбер. Билось, как истошное затравленное животное, которого сейчас размажут по этой грудной клетке. В горло рвано вошёл первый бескислородный вдох. Запах заполнил нос и рот с новой силой. Ноги перестали держать, и её отшатнуло к стене. Должно быть, машинально, чтобы не упасть ничком прямо на пол, она постаралась подпереть стену в поехавшей комнате. Паника. Перед глазами промелькнула белая фигура. Тёплые руки легли на щёки, удерживая её голову, не давая провалиться ниже. Мариса что-то говорила. Губы двигались, лицо перекосил ужас. Её движения и слова были такими медленными, почти заторможенными. Слух постепенно возвращался. Словно через водяной фильтр, Эвелин различала отдельные звуки: «Тебе…» «Что?»… «Эви?»… Мариса поспешила отодвинуть Эвелин подальше от двери и заперла её, не допуская до происходящего посторонних глаз. Тормошила за плечи и третий раз прикладывала руку к вспотевшему лбу. То ли температуру проверить, то ли убрать скатывающиеся к бровям капли. Мариса резко обернулась к столу, явно боясь оставить её без опоры даже на несколько секунд, но всё-таки сорвалась с места. Док достала из шкафчика склянку и шприц, наполнила на ходу. Только заметив блеснувший металл иголки, Эвелин сразу же перехватила руку сестры и отвела от себя. Не нужно ей седативного, и без того как по башке огрели. Если вколоть ещё и это, ей станет только хуже. Нужно просто пару минут подышать на улице. Нужен свежий воздух. Воздух. Воздух. — Что случилось? — старшая Бауэр выкручивала руку и разжимала сомкнувшиеся намертво на её правом запястье пальцы. — Сигары? — едва шевелила потрескавшимися и пересохшими губами. Мариса оторопела и сама застыла на секунду-другую. Потом опустила нос к собственному плечу, вдохнула, пытаясь разобрать запах на себе, на халате, на волосах, на рукавах. Затараторила и начала двигаться ещё быстрее. — О, боги! Нет! — запаниковала Мариса. — Эви, это я! Это мои! Это я курю! — она положила ладонь на мертвецки холодную шею. Пыталась рассмотреть зрачки размером с крупицу сахара. — Это даже не сигары. Она вырвалась из хватки и, положив наполненный шприц с ампулой на скамейку, к которой сейчас тяготела Эвелин, подбежала к вешалке. Судорожно принялась похлопывать свои карманы, пока ладони не сошлись на небольшой бумажной пачке. — Вот, смотри. Это папиросы. Эвелин, смотри на меня. Это мои. Эвелин осоловелым взглядом прокатилась по её плечу, кисти и закружилась на табачном свёртке. Протянула руку и взяла измятую пачку сигарет. Наконец посмотрела на испуганное лицо сестры. Мариса с облегчением выдохнула, она и сама сейчас нехило струхнула. Рассудок возвращался медленно, неприятными кусками. Сначала стена под лопатками. Потом холодный пот на спине. Бумажный свёрток, зажатый в ладони. — Я пойду подышу, — от привычного, тёплого и родного сейчас хотелось бежать, не оглядываясь. Не разбирая дороги, шла по коридору к выходу, казалось, что несколько раз случайно столкнулась плечом с кем-то. Чёрт бы Мари побрал, она ведь знала. Знала, что Эвелин плохо переносит тяжёлые запахи. Знала, что от некоторых её тошнит, выворачивает, швыряет в дурноту охотнее, чем других при виде гниющего трупа. Вернее, не от некоторых. От сигар. От густого, тлеющего, въедливого табака, который не просто висел в воздухе, а ложился на язык, заполнял и сушил полость рта. Она толкнула входную дверь плечом, едва не задев вооружённого постового. Рубашка на морозе совершенно не грела, брюки мгновенно стали тонкой бесполезной тряпкой, ткань прилипла к бёдрам, холод впился в плечи, в пальцы, в мокрую от пота спину. Она прошла несколько шагов от двери и села на невысокий заснеженный бордюрчик перед крыльцом. Серый, сбитый каблуками у крыльца снег. Чёрная кромка бордюра, расходящаяся в обе стороны. Жёлтый свет фонаря на голых деревьях. Рубцы затянувшихся швов на ладони. Всё, что было вокруг, глаза перебирали, а голова с облегчением подтверждала: реально. Эвелин разжала пальцы и посмотрела на украденную упаковку, подняла пачку к свету фонаря и рассмотрела внимательнее. Обычная бумажная дрянь. Дешёвая, измятая, с надорванным краем, какую можно было купить на каждом углу. Просто сигареты. Ничего страшного. Много кто курит. Врачи так совсем часто, ввиду своей профессии. Марисе, если уж быть честной, и того полагалось куда больше. Она развернула упаковку, неловко придерживая табачные свёртки пальцами, чтобы не покатились в снег, и поднесла их к носу: непонятно. Сложно разобрать. Табак как табак, только теперь ещё смешанный с формальдегидом и медицинским спиртом. — Вам дать огоньку? — из-за спины протянулся коробок спичек. Эвелин обернулась на департаментского постового в двух шапках: из какой-то дешёвой чёрной шерсти и белого снега. Уставилась на коробок, проталкивая тошнотворный ком обратно в желудок. Убить бы. — Засунь себе эти спички в задницу, — сказала она хрипло. Мужчина медленно опустил руку с коробком и сделал шаг назад. Он, бедолага, кажется, действительно хотел помочь. Холодный воздух царапающим хрипом покидал горло, и всё равно был лучше, чем кабинет доктора Бауэр. Как же хотелось, чтобы все сейчас сделали одну простую вещь. Исчезли. Любопытный охранник, бестолковая Мари и весь госпиталь со всем содержимым. Но везло ей не больше, чем трупам в морге: по ушам прокатился визг тормозов. — Бауэр! «Как же ты, блядь, всегда вовремя», — с сухой усмешкой отметила про себя, едва уловив знакомый баритон. Патрульный, завидев полицейский «Туринг» у крыльца, отступил от профессора на шаг и взялся за ремень ружья. Капитан вышел на снег и направился к ней, сильно припадая на ногу. Даже издалека было видно: злой. Куда он так полетел? Захотел пересесть с водительского кресла на инвалидное? Каждая его попытка не хромать выглядела не более чем попыткой развеселить окружающих. Леви дошёл до бордюра, остановился перед ней и посмотрел сверху вниз. — Не начинай, — выдавила из себя. Он медленно перевёл взгляд с её лица на рубашку, на измятую пачку папирос в покрасневших от холода пальцах, а дальше за её плечо. На постового. Полицейский, надо отдать ему должное, сориентировался быстро: выпрямился по стойке смирно, словно ему в спину загнали шомпол. — Эвелин! — Имя перемешалось с грохотом распахнувшейся двери. На крыльцо выскочила старшая Бауэр. В руках держала кожаную сумку профессора и её чёрное пальто. — Прости! Я не хотела! «Прекрасно…» Сколько ещё соберётся свидетелей этого цирка? Каждого из присутствующих хотелось послать нахрен. Эвелин криво поднялась с бордюра, едва не уехав подошвой по корке свежего льда. Леви протянул свободную руку Марисе, подцепил ремень сумки и заодно забрал пальто, перекинув его через предплечье. Всё вышло слишком быстро. Эвелин собиралась свинтить при первой возможности. По мутной голове она просто не успела сориентироваться раньше него. Теперь оставалось только стоять посреди двора и смотреть, как капитан идёт к машине, открывает дверцу и бросает её вещи в салон. Влажная ткань холодела на коже, липла к лопаткам, превращаясь в тонкий ледяной панцирь. За спиной шевельнулось белое пятно больничного халата. Мариса тянулась к ней. Ну уж нет. «Не сейчас», — хотелось завопить в голос. Она не хотела слышать Мари, не хотела видеть её лицо, не хотела принимать извинения, от которых стало бы только хуже. Чтобы не начать винить её во всём произошедшем, лучше было уйти. Она дошла до пассажирской стороны и села внутрь, смяв под собой пальто, с которого ещё утром стряхивала бы пылинки. Теперь оно попало под бедро тяжёлым чёрным комом, а сумка, брошенная Леви на сиденье, уже опасно съезжала к краю и на первом же повороте обещала рухнуть на пол со всем своим хрупким содержимым. Автомобиль хрустнул шинами по ледяным лужам и отъехал со двора, оставив доктора Бауэр и постового стоять на крыльце госпиталя и обрастать снежным одеялом. Эвелин облегчённо выдохнула, когда госпиталь окончательно исчез за ледяной мутью заднего стекла. Одной проблемой меньше, но теперь появилась другая: Леви. Скосила взгляд на его профиль, не выражавший ничего. Ни раздражения, ни злости, ни тревоги. Контролировать эмоции капитан явно умел лучше неё. Как теперь от него избавиться? Велеть высадить её на ближайшем перекрёстке. Или послать всё к чёрту и, в край обнаглев, попросить подбросить до «Пьяного пса»? Он ведь не идиот, чтобы не понять такого жирного намёка? Но пока она проглотила язык, капитан вёл машину на Палмер Роуд. «Эстерн, Палмер Роуд, одиннадцать». Город терялся за снежным занавесом, белел крышами, мостовой, подоконниками, плечами прохожих, которые, пригнув головы, торопились по домам. — Обычная семейная ссора, — сказала она вдруг. Эвелин сама не вникала, зачем начала объяснять. Последнее время её словно прорвало на ненужный трёп. — Ты зря переполошился. Леви будто не услышал. Даже головы в её сторону не повернул. Сжал руль покрепче и завёл машину в аккуратный поворот. — Если хочешь, чтобы мы были вместе, прекращай ссать мне в уши. Эвелин уставилась в окно. Сама не знала, чего хочет. Хочет ли быть с ним вместе? Сейчас было не до него. Было неудобно, страшно, холодно и лишне; Аккерман тоже был лишним. Он всегда приближался, когда этого было неуместно. «Туринг» остановился у тротуара. Накидывать одежду не было уже никакого смысла, рубашка и брюки прошли все стадии окоченения и разморозки, а сама Эвелин порядком продрогла, сидя в машине. Пара шагов до дома, и ей уже будет без надобности. Она прижала вещи к боку и выбралась наружу. За спиной хлопнула вторая дверца. У неё оставалось ровно три этажа, чтобы придумать убедительную фразу, бросить её в лицо капитану и смотреть, как он, взбешенный и привычно ненавидящий её, начнёт тащить свою недорезанную ногу обратно вниз. — Похоже, ты забыл, где твой дом, — первый этаж. В голове шаром покати. — Сейчас не самое подходящее время для гостей, — второй. Ничего путного на ум не приходило. Попроси её сейчас назвать первый и простейший химический элемент, она и с этим не справится. — Спасибо, что довёз, — пробормотала, остановившись перед своей дверью. Долго не могла вытащить ключ. Металл цеплялся за подкладку, пальцы плохо слушались, карман внезапно стал сложной задачей. Как доступнее объяснить, что ужин отменяется? Эвелин копошилась с треклятым замком и, открыв дверь, сделала шаг внутрь. Обернулась, чтобы закрыть за собой, но чуть нос к носу не столкнулась с Аккерманом, который беззвучно зашёл следом. Щёлкнул за спиной щеколдой. Ох, не в том она сейчас была расположении духа, чтобы принимать гостей. Тело пробрало от плеч до колен крупной дрожью, и невозможно было понять, от холода это или от злости. — Аккерман, я серьёзно… Вода собиралась тёмными кляксами на досках. Сапоги оставляли грязные следы, пока они толпились на деревянном клочке прихожей. Эвелин стянула один ботинок носком другого, второй с трудом сдёрнула рукой, едва не потеряв равновесие. Леви снял свои быстрее, но тоже не поставил в ровную шеренгу к стене, как делал абсолютно всегда. Мокрые кляксы превращались в серую лужицу. Бауэр открыла рот, чтобы сказать, что ужин отменён, что он подвёз, что дальше она сама, и пусть убирается на все четыре. Зря разулся. Она ему сейчас ничем не поможет: ни чаем, ни ужином, ни тем более собой. — Надоело… — громко цыкнул Леви, выхватывая из её рук пожитки. «Что?» Она правильно расслышала? Унизительно, как тянут за собой непослушного ребёнка, Аккерман схватил её под локоть и потащил за собой вглубь квартиры. В голове закрутились обрывки заготовленных оскорблений. Хоть одну колкость да следовало бы сейчас воткнуть ему в спину! Через восемь, может, десять шагов Леви вдруг притормозил, склонив голову. Лица его не видела, но плечи съёжились, а дыхание и вовсе замерло. Наверное, сильно прострелило. Выпрямился и продолжил волочь её в ванную. Упрямый ублюдок. Леви затолкал её в душевой уголок и повернул скрипящий вентиль. Постепенно от воды начал подниматься пар, мажа острые края кафеля. — Раздевайся и грейся, — сказал он, развернувшись, и вышел из ванной, слегка прикрыв дверь. Пока стояла, подпирая затылком стену, драгоценная горячая вода шумела в паре шагов от неё, пар поднимался к потолку, оседал влагой на зеркале и превращал комнатку в паровой короб. Нужно было просто снять одежду. Рубашку, брюки, мокрые, холодные тряпки, прилипшие к коже. Что-то тяжёлое заполняло все внутренности. Стягивало жгуты вен в неподатливые узлы. От бессилия защипало в носу, а перед глазами поплыло. Эвелин запрокинула голову сильнее, вдавливая затылок в плитку, будто это могло остановить солёную дрянь, уже собравшуюся под веками. Правая рука неохотно полезла в карман брюк. Пальцы наткнулись на смятую бумагу папиросной пачки. Табак крошился в бумажный клапан, крученые соломинки поломались и выглядели бело-коричневым месивом. Этот запах… Этот ли? Леви стоял в дверях с зелёным халатом и полотенцем в руке. Глаза пробежались по ней с ног до головы, но больше всего рассматривали лицо. Паскудство… Согнула руку в запястье и прошлась рукавом по глазам, лишь бы он на это зрелище не пялился. Он сложил аккуратную стопку вещей на корзине для белья, отставил трость к стене и осторожно высвободил пачку из её сжатых пальцев. Кинул в умывальник. Потом взялся за верхнюю пуговицу её рубашки: мокрая ткань плохо поддавалась. — Леви… — выдохнула она сипло, сама не зная, что хочет сказать. «Отстань» или «не надо». Он стянул рубашку с её плеч, бросил на пол. Обогнув руками её спину, расправился с парой крючков белья, так же наплевательски обошёлся и с ним. Взялся за ремень на брюках. Пальцы скользнули по выступающим косточкам таза, по влажной коже и заставили её покрыться россыпью неприятных мурашек. Эвелин нахмурилась, пытаясь сморгнуть, но ресницы только слипались мокрыми пучками. Он тоже смотрел на неё, но теперь раздражённо выдохнул и опустил руку на пряжку собственного ремня. Леви чуть подтолкнул её под душ. Вода прокатилась по его телу, по её волосам и горячо ударила в спину. После зимней прогулки разница температур болезненно жгла все участки тела, до каких дотрагивалась. Пресная вода наконец добралась до лица. Эвелин подставила лоб, щёки, веки — смывала остатки слёз и удушливые запахи, принесённые из госпиталя. Чёрт… Как это было нужно. Когда открыла глаза, наткнулась на его лицо прямо перед своим. Вода стекала по его виску, собиралась у подбородка и срывалась вниз крупными каплями. Мокрые волосы, которые и так походили на уголь, потемнели ещё больше, прилипли ко лбу. Сперва просто качнулась вперёд под напором воды. Потом пальцы на его плечах сжались чуть крепче. Потом грудь коснулась его груди. Прижалась плотнее. Ещё плотнее. Пока не уткнулась лбом в изгиб его шеи, пока не положила подбородок на его плечо и не замерла так, закрыв глаза. Тело, до этого собранное в тугой мокрый комок, вдруг обмякло и растеряло все силы. Его пальцы на её спине тихонько шевелились, поглаживая кожу. Как же это приятно и отвратительно разом. Выглядит как вшивая псица, которую наконец кто-то по своей глупости погладил. Может, минуту. Может, пять минут они простояли вот так. Вода шумела над ухом, бежала по плечам, стекала между ними горячими дорожками. Из лейки пошла холодная вода, и Эвелин вздрогнула.──── · ❆ · ────
Сон расползся по краям, когда матрас прогнулся под чужим весом. Эвелин открыла глаза. Темноту в спальне разбавляла лишь узкая полоса света из гостиной, но и в ней она безошибочно различила знакомый силуэт. Полумрак съедал половину его лица, оставляя только линию скул, тёмное пятно глаз и мягкий изгиб рта. Леви сидел на краю её кровати, опираясь на трость. С кухни тянулся густой запах печёных овощей и мяса — что-то похожее то ли на суп, то ли на рагу. Она не смогла узнать и от этого разозлилась на себя. Обычно она определяла куда более сложные вещи. А тут — всего лишь еда, и та оказалась за пределами её жалких способностей. Волосы Леви, ещё недавно мокрые и тёмные, теперь лежали аккуратно, приглаженные и высушенные. Он, видимо, успел привести себя в порядок, пока её закинул в постель, а она взяла и уснула. — Прости, — тихо сказал он. — Хотел предупредить, что ухожу. Смысл сказанного дошёл до неё не сразу, слова затормозили между сонной головой и бодрствующей. Уходит. Эвелин приподняла голову с подушки. В спальне сразу поплыло, и пришлось моргнуть несколько раз, чтобы прогнать дремоту. Оставаться без него сейчас не хотелось. Она ухватила его за ладонь, когда он повернулся, чтобы встать. Под пальцами ощущались неровные шрамы, бугристые рубцы на месте потерянных пальцев, но сама рука была тёплой и приятной. Сжал в ответ. — Останься. Как же жалко… Она, Эвелин Бауэр, которая никогда никого ни о чём не умоляла, лежала сейчас и просила мужчину не уходить из её квартиры. Мир точно сошёл с ума, пока она спала. Где там была её гордость? Где весь тот выточенный порядок, который она годами взращивала и берегла как родное дитя? В прихожей сейчас, должно быть, месиво из валяющейся обуви и растаявшего грязного снега. В ванной гниющий ком мокрой одежды, в раковине размокшая папиросная пачка и грязь от раскрошившегося табака. О каком порядке она вообще переживала? Стыдно было от того, как сильно ей хотелось, чтобы Леви согласился. Посидел с ней ещё, на кровати или на диване, да хоть на полу, если никакая мебель его не устроит! — Позавчера тебя едва не перекосило от того, что я задержался, — сказал он негромко. — А теперь ты просишь меня остаться. Я ничего не пропустил? Нет, всё верно. Два дня назад ей казалось невыносимым, что он слишком легко занял место в её квартире. Сегодня невыносимой стала мысль, что это место снова опустеет. Ну, по крайней мере, если он опять не трогал её драгоценную стеклянную установку. Леви опустил взгляд на её хватку. Несколько секунд смотрел молча, потом рассеяно прошёлся большим пальцем по её костяшкам, отставил трость к изголовью и сел глубже на кровать. Говорили о чём-то неважном. О том, что суп или рагу — она так и не поняла, что именно он приготовил — пахнет на всю квартиру, и до завтра аромат не выветрится. О том, что утром хорошо бы никуда не спешить, хотя оба прекрасно знали: не выйдет. Не с их работой. Разговоры, годные только для того, чтобы не лежать в полной тишине. Эвелин цеплялась за его ответы, за выражение лица, которое не без труда пыталась рассмотреть в темноте. В ближайшие дни капитана будет не вытащить из департамента даже за шиворот. Отчего Леви был до странного доволен. Переждать нелюбимую дату и не провоцировать подростков устраивать погром в его квартире. — У тебя день рождения? — тихонько переспросила Бауэр. Хотя не понятно, для чего. Только сейчас ведь объяснил, что будет занят работой по горло. Да и ей вовсе не обязательно это зн… — На следующей неделе, — ответил Леви и уставился на неё. «На следующей неделе…» — повторила про себя, чтобы запомнить. У Леви Аккермана существовал день рождения. Какие-то подростки знали такие подробности о нём. Возможно, весь департамент знал. — И ты собирался сказать мне об этом… — Не собирался. Значит, и не скажет. Вытаскивать из него информацию Бауэр представляла возможным только одним способом: связать капитана, запереть в подвале и пытать несколько дней подряд. И то не факт, что помогло бы. Что было весьма несправедливо. Он-то в её досье порылся. Пусть там и было всего два или три печатных листа, но всё же. Знал возраст, должность, даты назначений, перепись имущества и ещё пару бестолковых сведений. Леви, судя по всему, свой день рождения не жаловал. Вообще, если подумать, он открывался медленно и скупо. Но что-то она узнала и сама, без его помощи. Знала, что он прикрывает глаза, когда боль нестерпима. Знала, что чашку он держит странно и предпочитает чай. Знала, что его раздражает грязная и мятая одежда, и что в помещении он всегда садится спиной к стене. Не всё, разумеется, но достаточно. Он всё-таки отдавал ей какие-то части себя: мелкие, удобные или случайные. А она? От этой темы стало немного неловко. Эвелин сглотнула. Горло неприятно саднило, будто табачный дым всё ещё царапал его изнутри. — Мари знает, что я плохо переношу тяжёлый запах сигар, — сказала она наконец. — А сегодня… — Не надо, если не хочешь, — сказал он негромко. Эвелин посмотрела на него с недоумением. Она и сама не знала, хочет ли. Скорее нет. Разумный человек не хотел бы добровольно вытаскивать из себя такую дрянь и вручать кому-либо в голые руки. — Господин Хоффман постоянно курил. Меня вечно тошнило от этого дыма. Она приподнялась на локтях, собираясь встать. Нужно было выбросить размокшую пачку из ванной. Немедленно. Пока запах, настоящий или уже придуманный, снова не расползся на языке. — Я всё выбросил, — остановил её. Сжатые пальцы расслабились, и кровь наконец пошла обратно, ломая суставы горячим покалыванием. Другого человека за такое самоуправство она бы, возможно, возненавидела. Сейчас же лежала и чувствовала, как в груди разрастается пустое, звенящее облегчение. Настолько сильное, что с ним нужно было срочно что-то сделать, иначе оно опять примется щипать нос и полезет в глаза. Эвелин повернула голову к комоду. «Безумие», — она совсем перестала соображать. — Леви, — позвала она тихо и показала пальцем на верхний ящик. Он встал, опираясь на трость, доковылял до комода, открыл верхнюю секцию. Заглянул внутрь и, конечно, не понял, что именно искать: там склянок и инструментов на небольшую аптечную лавку наберётся. — Справа, в углу. Леви опустил руку в ящик, за звоном стекла нащупал то, что она просила. И замер. Стоял к ней спиной, и она видела, как напряглись плечи под рубашкой. Потом медленно, очень медленно развернулся и вперился в неё испуганными глазами, держа перед собой ключ. Оба мялись, рассматривая маленький кусок металла в полоске света. — Ты уверена? Прошлась взглядом по спальне: комод, окно, тени на потолке. Господи, нет, она не была уверена. Это было странно, неприятно, пугающе. Она тут же начала утешать себя: всегда можно сменить замки, всегда можно переехать, в любой момент можно сделать вид, что этого разговора не было. Но если она не попробует — не узнает. А истина, как ей было достоверно известно из многолетней практики, достигается только опытным путём. Леви подошёл обратно к кровати и сел на свою сторону, ключ отложил на тумбу. — Нет, — тихо ответила она. — Не уверена. Просто сегодня… — Собралась и дальше выкидывать такие фокусы? — беззлобно перебил её. Намекал на весь этот вечер: отвратительный, выматывающий, унизительный, и она не могла с ним спорить. Пусть и неприятно, но он прав: терпеть её приступы он не подписывался. А впрочем, не такой уж и отвратительный этот вечер. Во всяком случае, не весь. Она потянула его на себя, заставляя Аккермана медленно опуститься на предплечье и нависнуть над ней, а все паршивые мысли задвинуть далеко на второй план. Склонился над её лицом, едва касаясь упавшими прядями её виска, но приближаться не спешил: видимо, не был уверен, что сейчас подходящий момент. Но лучшего было и не найти. Она замерла в тесном положении, сводя дыхание на ноль. Обхватила его шею свободной рукой, пальцы скользнули по подстриженному затылку, по тёплой коже, и притянула к себе, соединяя в темноте губы почти наугад. Кожу ласкал нежный запах, приятный и пьянящий, каждый раз, как подкрадывался к обонянию, ослаблял стяжку тугих мышц. Пальцы Эвелин спустились к вороту его рубашки и принялись за пуговицы, хлопковая ткань расходилась под неторопливыми движениями, открывая разлёт ключиц. Он продолжал целовать, пока она проходилась ладонями по его груди, по напряжённому прессу, и, спускаясь ниже, развела борты в стороны. Леви отстранился, освобождая руки и отбрасывая рубашку за спину: белая ткань канула в темноту, за что он точно себя проклянёт чуть позже. Трость с неприятным грохотом упала на пол, когда матрас зашевелился под неторопливыми движениями. Леви перекинул колено через её бедро и устроился между ног, прижимаясь пахом к разгорячённому от одного лишь поцелуя месту. Под халатом ничего, но и он казался лишним, тяжёлым и мешающим. Под подушечками пальцев стройное тело с тяжёлым дыханием, она провела ладонями по его груди, собирая пьянящие ощущения. Леви в долгу не остался, пальцы нащупали пояс её халата, дёрнули узел, и зелёная ткань распахнулась, открывая всё, что под ней пряталось. Она уже приподнялась на локтях, чтобы снять его совсем, пусть не мешает. — Оставь, — горячо выдохнул он ей в рот. Надавил ладонью ей на ключицу и припечатал обратно к подушке. Она всегда считала этот бесформенный зелёный халат уродливым, пусть и беспрекословно удобным, но точно не привлекательным. Была уверена, что и Леви он не нравится, а оказалось всё немного интереснее. Ахнула, когда он склонился ниже и накрыл губами оголившийся сосок. Покалывание пробирало насквозь, скругляло позвонки и жгло отвердевшую бусину, которую он прикусил. От груди вниз, по животу и до чувствительных складок между ног, вместе с горячей волной удовольствия продавливал кожу большим пальцем. Возможно ли было не застонать и не прогнуться в пояснице навстречу? Разумеется нет. Как и тот факт, что ничего разумного между ними уже давно не осталось. Колени хотели сойтись вместе, но каждый раз только обхватывали его тело по бокам, когда Леви надавливал на чувствительный узел нервов. Он оторвался от груди, оставив навершие раскрасневшимся и покусанным на прохладном воздухе, и вернулся к её рту. Наконец-то. Несколько медленных движений лишали остатков терпения. Она спустила руку между ними, потянулась к его брюкам, и, без особых усилий отщёлкивая знакомый ремень, запустила ладонь под резинку белья. Обхватила член и провела большим пальцем по головке. Кажется, так ему нравилось в прошлый раз. Не ошиблась. Леви замер над ней, дыхание споткнулось за очередным поцелуем, и с губ сорвался тихий, до одури приятный стон. Она провела так по стволу несколько раз. Медленно и с нажимом, чувствуя, как он вздрагивает от каждого движения, а его собственные действия сходят на нет. Ну и пусть. Даже когда он убрал руку от изнеженных губ и не касался её вовсе, она умудрялась глотать воздух так же рвано, как и он сам. Наслаждалась тем, как от её давления зависит чужое удовольствие. Брюки и бельё пришлось стягивать торопливо и неловко. Ткань цеплялась за бёдра, и Леви раздражённо дёрнул одежду вниз. Он даже не стал освобождать ноги окончательно, снова устроился между её бёдер, приникая горячей мышцей к влажной коже. Член проходился по раскалённым складкам. Так тоже было чертовски приятно, но хотелось большего. Она чувствовала, как он нарочно медлит, мучает, оттягивает то, чего они оба хотели. Такая близость сводила с ума, и она совершенно не понимала, как он сам может терпеть эту пытку. Так же мучительно медленно вошёл внутрь. Эвелин задержала дыхание, вспоминая давящее, тесное ощущение, а затем с облегчением выдохнула, когда он начал двигаться. Не торопясь, размеренными толчками, и каждое движение отзывалось в ней пульсирующей волной удовольствия. Она обхватила его руками, притягивая ближе, глубже, теснее. Ничего объяснять ему было не нужно. Темп нарастал, толчки становились резче, несдержаннее, мокрые звуки смешивались с их дыханием, а температура разгуливала между трущимися друг об друга телами. Леви продел руку ей под поясницу, приподнял её корпус и одним движением перекатился на бок, увлекая её за собой. Теперь он лежал на спине, а она сидела на нём верхом — раскрасневшаяся, с распахнутым халатом на плечах и с влажными волосами, прилипшими к щекам. Но такое положение вещей ей было определённо по душе. Она смахнула надоедливые пряди назад, устроила колени поудобнее по бокам от его бёдер и положила руки на твёрдый рельеф пресса. Забирала в себя всё, что он мог дать. Леви запрокинул голову, кадык дёрнулся, с губ сорвался так полюбившийся ей стон. Обманщик. Делал вид, что ему поперёк горла, когда она была сверху в прошлый раз. Но теперь-то она может отыграться за это, верно? Она задвигалась быстрее, находя ритм, от которого внутри всё сжималось и распускалось горячими волнами не только у него, но у неё самой. Если и хотела отомстить, то придётся принимать все последствия вместе. Не самое худшее, на что она соглашалась. Леви спустил одну руку с её талии и положил палец на раскалившийся нерв, влажный, скользкий от их общей смазки, и принялся провожать каждое её движение. Такими темпами изводить себя оставалось недолго, низ живота с каждым нажимом сводило всё туже. — Эв… я сейчас… — запыхавшись, прошипел он. Она и без предупреждения почувствовала: внутри всё напряглось, стало твёрже, а сладкое растяжение перемежалось нервными толчками снизу. Она сделала ещё пару движений напоследок. Приподнялась, выпуская его из себя. Обхватила пальцами напряжённый ствол, быстро проводя по нему вверх-вниз, доводя Леви до кульминации. Тело под ней выгнулось, бёдра дёрнулись навстречу, пальцы стиснули её сильнее. К чему ему было стараться молчать — не понимала. По руке и животу растекалась горячая жидкость. Но стоило ей решить, что на этом всё, как его рука между её бёдер вернулась к действиям. Леви усилил нажим, точно решил не оставлять ей повода обвинить его в эгоизме — за ней станется. Напряжение, до этого державшееся где-то у самой границы, мгновенно стянулось в крошечный эпицентр. Тело содрогнулось, размякло, и Эвелин обессиленно упала ему на грудь, уткнувшись лицом в изгиб шеи и пережидая горячую дрожь, прокатывающуюся по мышцам. В ушах ещё стробило пульсацией белого шума, сердце колотилось где-то в горле, а по телу растекалась дружелюбная, тягучая пустота, от которой ни думать, ни двигаться не хотелось, только лежать и чувствовать, как остывает разгорячённая кожа. Но стоило немного приподняться и пошевелиться, как между животами разошлось липкое, неприятное чувство. Под ней дрогнула грудная клетка. Сначала она решила, что Леви просто пытается отдышаться, но звук повторился: он смеялся. Эвелин замерла. Не сразу поняла, что могло его так развеселить. Только бы не она. Во благо его же собственной безопасности Эвелин очень надеялась, что Аккерман сейчас смеётся не над ней! — Вода, — выдохнул он сквозь тихие смешки, всё ещё пытаясь перевести дух. — Горячей воды больше нет. Оставалось слушать, как его дыхание постепенно выравнивается, а редкий, непривычный смех растворяется в темноте спальни, пока липкое напоминание об их недальновидности остывало между телами.
