Крылья над Севером

      Третий день подряд, выходя из собственной квартиры, Леви проверял, взял ли с собой оба ключа. Новый кусок металла он носил отдельно, в кармане пальто, и постоянно нащупывал его пальцами. Вешать на общее кольцо он опасался из соображений сугубо практических: мало ли, придётся срочно возвращать. Если Бауэр передумает, когда результаты их эксперимента окажутся неудовлетворительными. Собственно, именно по этой причине после их последней ночи — и, как он поклялся самому себе, последней мятой рубашки — Леви на Палмер Роуд больше не появлялся. Не хотел навязываться сверх того, о чём они условились. Они договорились проводить один ужин в неделю вместе. По субботам. То есть уже завтра.       Покамест все аспекты его незатейливого существования текли весьма предсказуемо. В департаменте — стабильный бумажный аврал, от которого хотелось пристрелить либо себя, либо своего секретаря, подсовывающего новые бумаги. Дома, за смежной стеной, попеременно разносились то истерическими криками, то лошадиным гоготом подростки. С Бауэр — субботы.        Перед предстоящей встречей он решил перестраховаться и наведаться к Марисе. Вовсе не затем, чтобы выяснять, что за кошка пробежала между сёстрами — не лезть в бабские разборки — залог спокойной, продолжительной и не изувеченной жизни, — а с намерением сугубо медицинским: получить очередную дозу спасительного обезболивающего. Которое, надобно заметить, с каждым разом действовало всё слабее. Проклятая нога, по словам старшей Бауэр, начала привыкать к поблажкам — именно так доктор и выразилась, поджав губы и разведя руками. Нервные окончания, воспаление, нагрузка, восстановление — вся эта медицинская тарабарщина сводилась к одному: болеть будет сильнее.        Леви в шутку представил саркастическую ситуацию, когда у доктора Бауэр кончится терпение, и она ампутирует ему эту проблемную часть тела.        Интересно было бы посмотреть на лицо Эвелин, заявись он к ней на ужин без ещё одной конечности. Она бы тоже сделала вид, что это не стоит её внимания? Леви усмехнулся от этой до неприличия смешной воображаемой картины. Всё-таки он очень надеялся, что она останется исключительно в его воображении. На худой конец, он просто опустит свою задницу на инвалидную коляску, придавив при этом остатки гордости и самоуважения.        Леви прошёл знакомым коридором до приёмной перед своим кабинетом и уже приоткрыл рот, чтобы привычно бросить Элиасу распоряжение насчёт чая. К этой мелкой части распорядка капитан успел привыкнуть, оттого был сильно удивлён, когда обратился к пустому месту. Леви замедлил шаг и скользнул взглядом по столу, аккуратно сдвинутому стулу и чернильнице, оставленной без крышки. Капитан толкнул дверь собственного кабинета и застыл на пороге. Ящики небольшого стеллажа были выдвинуты. Шкаф с папками и документами стоял открытым настежь. На полу валялись несколько листов, должно быть, упавших с полок. Сами полки были вычищены подчистую. Леви переступил порог и медленно приблизился к обескуражившему его беспорядку.        На верхней полке всегда лежали отчёты патрулирования. Скучная, но необходимая дрянь: маршруты, фамилии, часы. На второй — допросы и задержания, всё, что требовало быстрой проверки и ещё более быстрого доступа. На третьей — перечни вещественных доказательств, оружия, улик, сопутствующих заключений. Самая нижняя полка была посвящена делу о взрывчатке и наркотиках в Эстерне. Леви обогнул стол, рывком выдвинул нижний ящик и заглянул внутрь. Облегчённо выдохнул, только когда глаза подтвердили на месте служебный револьвер, а пальцы нащупали все патроны в барабане. Не ограбление.        «Я его убью», — подумал Леви о своём недальновидном секретаре так живо, будто уже держал Элиаса за воротник. Уж лучше бы у него имелась чертовски уважительная причина покинуть пост. Для того чтобы бросить кабинет без присмотра и позволить кому-то распотрошить идеально выстроенный порядок в многочисленных рапортах, причина должна была быть веской. Например, пожар, сердечный приступ или новый Гул Земли. Всё остальное годилось только для того, чтобы Элиас успел раскаяться перед смертью.        Леви развернулся и вышел обратно в коридор. Окружающих он стесняться не собирался.       — Элиас! — все, до кого хоть немного дошла громогласная угроза, обернулись на капитана Аккермана и притихли.        Пара офицеров, стоявших ближе остальных и до того трещавших о чём-то бесполезном, прервала беседу и принялась наперебой докладывать: секретаря видели у кабинета генерала Фогеля. Вот оно что. Допустим. Пожар, сердечный приступ, Гул Земли и генерал Артур Фогель. Леви прохромал в нужном направлении и поднялся на второй этаж. Дважды стукнул костяшками мизинца и безымянного и надавил на ручку дубовой двери.         Генерал стоял, уперев руки по краям собственного стола. Вся кипа бумаг, которую Леви мысленно уже окрестил украденной, в действительности никуда не исчезла: она высилась перед генералом неровными стопками, кое-где перемежаясь раскрытыми папками и отдельными листами, испещрёнными знакомыми печатями. У стены, вытянувшись по стойке смирно, хоть к военным он никогда не относился и звания не носил, замер его заблудший секретарь. Глаза бегали от генерала к капитану и обратно. Дело, чуял Леви, дрянь.        Голова усердно пыталась состыковать увиденное с тем, что он считал завершённым. А считал он очень определённо: вся эта возня закончилась. По крайней мере, должна была. Он же выполнил все поручения, которые ему передали. Взрывчатку нашёл и изъял. Наркотики нашёл и изъял. Производство и первого, и второго прекращено; в частности потому, что химик погиб. И если не опускаться в детали, кто именно всю эту химозную мерзость обнаружил, как именно капитан Аккерман оказался в нужной точке раньше всех, и почему половина удачи в этом деле носила фамилию Бауэр, то да — он закрыл это дело.        Артур поднял над столом седую голову и уставился на Леви.        — Элиас, — произнёс генерал спокойно и до тошного обманчиво. — Мне нужен весь отдел капитана Аккермана.        Леви перевёл взгляд на парня. Тот нервно сглотнул, быстро, почти виновато кивнул капитану в знак приветствия и пулей вылетел из кабинета. Фогель выпрямился, одёрнул китель и опустился в кресло.        — Садись, Леви, — сказал Артур. 

──── · ❆ · ────

      Эвелин растирала осадок до тех пор, пока он не превратился в однородную сероватую пыль. Фарфоровый пестик двигался по стенкам ступки короткими, размеренными кругами, с сухим шорохом дробя последние крупицы. Работа простая, оставляющая рукам привычное дело, а голову отпускает в свободный дрейф. И голова, надо признать, этим беззастенчиво пользовалась.        Ключом за последние несколько дней Аккерман так и не воспользовался, и за это Эвелин не могла его не похвалить. Мысленно, разумеется, исключительно в пределах собственной головы. Когда они расставались, он спрятал ключ в карман и пробормотал что-то похожее на: «На всякий случай». И с тех пор, судя по всему, случай этот не настал. Текущее положение дел оказалось лучшим, на какое только можно было рассчитывать. Капитан доказал, что они способны выносить друг друга дольше нескольких часов — при условии, разумеется, что оба приложат к этому достаточно усилий. Он просто проснулся, оделся, привёл себя в порядок и ушёл в департамент, оставив после себя удивительно мало следов.        Если не считать кастрюли рагу. Эвелин питалась им третий день подряд, на завтрак и на ужин, и конца этой кухонной самодеятельности пока не предвиделось: настолько вместительную кастрюлю оккупировал капитан. Готовил, честное слово, будто на роту солдат.  С её продуктами он обошёлся вполне сносно. С квартирой, впрочем, тоже. После его вторжения не обнаружилось ни грязной посуды, ни брошенной одежды, ни мокрых разводов на полу прихожей. Следов не осталось, за исключением самой еды и разве что нижней губы, которая всё ещё слегка саднила с внутренней стороны. Эвелин машинально коснулась её языком и тут же нахмурилась. Нет.       Никаких личных мыслей в лаборатории! Она сильнее сжала резиновую насадку пипетки. Прозрачная капля растворителя набухла на кончике стеклянной трубки, дрогнула и сорвалась вниз, поставив точку в нежелательном размышлении. В стеклянной чашке молотый осадок коротко зашипел; на поверхности выступили мелкие пузырьки. Эвелин склонилась ближе, мгновенно возвращаясь к работе.        В дверь лаборатории заколотили — небывало громко и до того грубо, что фарфоровая ступка дрогнула на столе. Мужчина — определила она моментально. И, судя по силе удара, мужчина в состоянии крайнего раздражения.       С улицы не донеслось ни звука мотора, ни хруста снега под тяжёлыми шинами, ни короткого скрипа тормозов. А в лаборатории стояла такая безупречная тишина, что любой внешний шум неизбежно нарушил бы её. Или нет… Она так ушла в собственные размышления, что и землетрясение пропустила бы. Чёрт бы побрал и Аккермана, и того, кто сейчас ломился к ней в кабинет. Потому что это точно был не он.        Дверь распахнулась, ударившись о стену, и в кабинет шагнул Саймон Рид. Вместе с ним внутрь ворвался холодный воздух, резкий запах улицы, отличительный городским дымом.        — Профессор Бауэр! — выдохнул он. Плечи медбрата ходили ходуном, грудь вздымалась рывками. — Вы не знаете, где… — одышка безжалостно рвала каждое слово, не давая закончить. — Доктор… То есть… Мари… А она не у вас?        Эвелин медленно опустила взгляд на стеклянную чашку. Осадок уже окончательно потемнел по краям. Реакция продолжалась сама по себе: пузырьки лениво поднимались на поверхность, растворитель втягивал цвет глубже.       Вероятно, всё дело было в их последнем столкновении. Мариса наверняка была дома. Лежала лицом в подушку, злилась, плакала из-за собственных переживаний, отказывалась впускать людей и называла это необходимостью побыть одной. Неужели сперва нельзя было самому проверить, перед тем как тревожить здешний академический покой? Через пару дней выходные закончатся, и она вернётся в госпиталь — кромсать, зашивать и спасать.       — Марк-Страйб, восемь, —  небрежно бросила профессор, не отвлекаясь от шипения на чашке. — Постарайтесь не припоминать моё имя в её присутствии.        — Её нет дома! — перебил Рид.        Эвелин подняла глаза. Внимание долговязый сумел привлечь. Он провёл рукой по растрепавшимся волосам, размазывая подтаявший снег.        — У неё сегодня по плану две операции. Даже если бы не пришла на смену, то она бы предупредила!        Эвелин медленно выпрямилась, глядя на Рида так, будто за его словами могла обнаружиться ошибка, неточность, неверно понятый график, чужая путаница, что угодно — лишь бы не то, что он действительно сказал. Работу Мариса не пропустила бы. Никогда. Её глупый альтруизм был сильнее семейных перепалок, простуд, недомоганий и паршивого настроения.        Стул резко скрипнул по полу, отъезжая назад. Эвелин сорвала с вешалки пальто, на ходу сунула руки в рукава и, мёртвой хваткой уцепив высокорослого медбрата за локоть, потащила его к выходу. За спиной остались незакрытая дверь лаборатории, невыключенная горелка и остывающий осадок.        До госпиталя они почти бежали. Рид, несмотря на свою недавнюю одышку, держался рядом, длинным шагом пересекая улицы, но Эвелин ни разу не обернулась, чтобы проверить, поспевает ли он. Тяжёлая входная дверь ещё качалась на петлях, когда Эвелин уже пересекла вестибюль. Она протискивалась между фигурами в белых халатах и серых куртках, не сбавляя шага, пока не добралась до двери с табличкой «Д-р М. Бауэр». Она дёрнула ручку ожидаемо закрытой двери. Она бросила короткий взгляд на Рида: лицо медбрата не выражало ничего, кроме растерянности, и помощи от него ждать не приходилось. Эвелин вытащила из причёски длинную металлическую шпильку. Волосы, освободившись от крепления, сразу ослабли, и тяжёлая прядь скользнула вниз, упав на висок. Бауэр раздражённо убрала её за ухо, присела перед замком и ввела тонкий металл в скважину.        Саймон, надо отдать ему должное, сориентировался без приказа: встал позади, загородив её своей широкой спиной от любопытных глаз. Толк от него всё-таки имелся. Шпилька нащупала выступающий язычок и провернула механизм. Эвелин быстро проскользнула внутрь, пропустила Рида следом и закрыла за ними дверь, стараясь не хлопнуть.        На письменном столе ворох больничных листов, на вешалке белый халат, на полу потёртые туфли. Словно на смену никто и не пришёл, как и сообщил Рид в самом начале. Запаха тоже больше не было. Как бы она ни втягивала воздух, как бы ни старалась прислушаться к плывущим по кабинету частицам, ничего, кроме карболки, обоняние не тревожило. Так боялась почувствовать то, что искала, и всё же надеялась найти. Рвотогонного запаха сигар господина Хоффмана больше не было. Бауэр подошла к стеллажу и провела взглядом по полкам. Через прозрачные дверцы виднелись ровные ряды склянок: тёмное стекло, светлое, аккуратно наклеенные этикетки, пузырьки с настойками, порошками и растворами. Мысленно она успела пожалеть, что это не обычное похищение ради медицинских препаратов. С этим она бы справилась, она бы растёрла в пыль любого, кто по своей глупости решил тронуть её единственного близкого человека. Но точно ли это был «любой»? Она бы точно справилась, окажись это Конрад?        Едва ли.       — Солнышко… Ты последние следы ума растеряла? — Гектор подошёл из-за спины и заглянул ей через плечо, смотря на те же пузырьки лекарств под стеклом. В отражении прорисовалось осунувшееся морщинистое лицо. — Ты бы и сама не стала её похищать с рабочего места.        «Отвали… Исчезни», — шипела едкой кислотой Эвелин.        Не оборачиваться. Не смотреть на него. Нет. Нет. Нет!        — Что бы ни случилось, это произошло точно не здесь, — выдал проклинаемый и ненавистный старик верные заключения. Резиновые губы растягивались в саркастичной улыбке.        Кабинет остался в полном порядке после последнего поворота ключа доктора Бауэр. Но следовать пустым словам этой мрази не было больше никаких сил. Все закончились ещё десять лет назад. Он не прав!        Эвелин вышла в коридор, протаранив плечом не успевшего отшатнуться Саймона. Будь эта каланча поменьше весом, то отлетел бы на скамейку у выхода. Мешался под ногами и раздражал.  Быстрым, почти летящим шагом она направилась к выходу. Пока медбрат копошился с замком и приводил дверь доктора в исходное положение, профессор налетела на стойку дежурного врача. Вернее, на того, кто рядом с ней бесцельно ошивался. В секунду Эвелин перегнулась через барьер, протянула руку и схватила постового за грудки.        — Где доктор Бауэр?        Пусть скажет, что она отошла на пару часов! Пусть скажет, что у неё неотложный вызов! Пусть доктор Бауэр окажется в таком простом и очевидном месте, про которое этот рослый идиот Саймон даже не подумал! Может, она в морге! Может, в зале суда, даёт показания о медицинском заключении! Может… Может…       Пальцы стиснули жёсткую зелёную ткань и потянули вверх. Будь в Эвелин хотя бы на несколько дюймов больше роста, постовой уже болтался бы у неё в захвате, оторванный от пола. Как бы ей этого хотелось! Подвесить прямо здесь и вытрясти все ответы, как монеты из копилки. Но сейчас мужчина просто перегнулся над столом, потеряв всякое равновесие.        — Что вы себе позволяете?! — сорвался он на тонкий, возмущённый крик, хватаясь за её запястья. Выламывал руки, оставлял красные жгуты скрученной бледной кожи. Плевать. Может хоть содрать её заживо, но Эвелин его не отпустит! Он расскажет, какого чёрта здесь стоял и считал ворон!        Дежурный врач, до этого пытавшийся понять, что происходит, тут же подался вперёд и обеими руками вцепился в край стойки.       — Профессор, успокойтесь! — поспешно сказал он и закрутил головой в поисках подмоги. — Господин Рид! Сделайте с ней что-нибудь!        Но подбежавший Саймон только затормозил в паре шагов и вмешиваться в текущее происшествие не собирался. Профессор его одним только взглядом всегда препарировала, а с вооружённым постовым и вовсе сейчас не церемонилась. Попытайся он её скрутить, то точно получил бы по хозяйству. Да и резона ему в этом никакого не было. Пусть и варварскими методами, но он был уверен на все сто, профессор приложит все силы, чтобы найти Мари.        Эвелин встряхнула постового вместе с его безупречно выглаженной по уставу формой. Медная пуговица скрипнула на воротнике и полетела на пол, утонув в гневных неразборчивых восклицаниях и, кажется, пожеланиях пойти в зад.        — Доктор Мариса Бауэр, — повторила она медленнее и отчётливее. — Где она?        — Успокойтесь! — почти завопил врач, уже оглядываясь по сторонам в поисках подмоги. — Немедленно отпустите его, или я вызову охрану!        Вот же идиот. Эта самая охрана сейчас нагнулась над столом, как неопытная шлюха, и пыталась ослабить стянувший шею воротник.        — Сегодня её не было, — выдавил наконец патрульный. — Я заступил ночью. Доктор Бауэр не отмечалась.        — Я же говорил… — старый ублюдок увязался за ней.        Пальцы Эвелин медленно разжались. Выходит, с вечера прошлого дня и до сегодняшнего утра. Она отставала от пропажи сестры на целую ночь. Она отступила от стойки, уже не слыша ни возмущённого бормотания врача, ни окриков постового, требовавшего задержать «эту бешеную». Саймон, верно, считал, что приличия и хороший тон в такой ситуации вполне уместны. Наперебой с сыпающимися проклятиями начал выпаливать извинения и пятиться к выходу.        От госпиталя до Марк-Страйб было около двадцати минут спокойным шагом. Эвелин преодолела это расстояние минут за десять, а может, и меньше; время распалось на отрывистый стук каблуков, проезжающих мимо телег и редких машин. Чёрт бы эту Марису побрал. Эвелин всей душой надеялась, что Гектор ошибается. Что ей только кажется. Так же, как мерещится он сам. Что этой осенью всё пошло наперекосяк по несчастливому, нелепому, но всё же случайному стечению обстоятельств. Производство наркотиков в городе. Взрывчатка. Партия товара, уходящая на Север, в Реймфилд. Запах сигар, который она была рада принять за обычные папиросы, которыми давятся врачи. Так хотела, чтобы это были простые сигареты, и так легко в это поверила! Не могло всё быть настолько дерьмово! Не могло всё так сойтись. Так совпасть.        Они не могли быть живы.        Она бежала от этой мысли как пришпоренная кобыла. Сделать последний рывок, и эти предположения, и давно умерший Гектор останутся позади. Эвелин ведь нигде не светилась. Ни в газетах. Ни в армейских донесениях. Ни в протоколах, которые могли попасть на чужой стол. Даже фотографий было всего две, и те хранились у Мари. Никаких нитей.        Эвелин резко затормозила перед подъездом многоквартирного дома. Морозный воздух неприятно холодил горло, покалывал грудь изнутри при каждой попытке вдохнуть глубже. Мысль, которая всё это время бежала следом, от госпиталя, через шумные улицы, только теперь настигла её и влетела в затылок с такой силой, что Эвелин застыла как вкопанная.        Заключение о смерти Фридриха Крамера.        «Что этим людям стоит найти врача, написавшего очевидную ложь в протоколе?»       Рид, даже при его росте и длинном шаге, всё равно сильно отставал. Завернул за угол, по выученному наизусть маршруту, когда Бауэр, совершенно не та, которую он хотел сейчас у этого дома увидеть, зашла в подъезд.        Эвелин сбавила шаг, только когда подошвы застучали по ступеням. Если в квартире кто-то был, он мог услышать её задолго до того, как она доберётся до двери. В подъезде стоял тусклый, сырой полумрак, под стать всей этой панике и дробящему нервный ритм сердцу. Там сейчас кто-то есть? Кто именно? Какая из шавок Конрада была удостоена чести? И какая честь выпала самой Марисе?       «В госпитале работает охрана. Они присмотрят за Марисой на всякий случай», — в памяти прозвучал спокойный мужской баритон. Именно этот спокойный голос обещал ей безопасность сестры. Но отчего тогда сейчас в голове крутился хриплый тенор противного старика, который говорил намного громче? Понадеялась на охрану? На полицию? Беспросветная дура! Теперь пожинай плоды своей беспечности, Бауэр.        Рид поднялся на второй этаж и замер за спиной профессора. Эвелин достала из кармана связку ключей, на которой всегда болталась пара от квартиры Марисы. Саймон двинулся следом, но она резко обернулась у самого порога.       — Стой здесь и ничего не трогай, — оскалилась она на бесполезного ухажёра.        Он открыл рот, очевидно собираясь возразить или предложить помощь, чёрт поймёт его выражение лица сейчас, но вовремя захлопнул пасть и остался на пороге.        Гостиная была в порядке. До звона в ушах тихо. Плед аккуратно лежал на спинке дивана, сложенный втрое, как делала только Мариса; книги стояли на полке без единого выбившегося корешка; шторы были задёрнуты, но не сорваны и не смяты. На столике не осталось ни опустевшей чашки, мытьё которой она всегда откладывала на потом, ни рассыпанного пепла, как выяснилось, курящей сестрицы. Подушка в спальне не была смята, одеяло не сброшено на пол, шкафы закрыты. Ничего, что указывало бы на поспешный отъезд. Ничего, что говорило бы о борьбе. Даже полотенце в ванной было сухим и никаких подсказок о времени дать не могло.        — Ты совсем отупела, якшаясь с полицейским отребьем. Я даже не удивлён, что ты ничего не видишь.        — Заткнись! — проорала Эвелин в пустой ванной.        Или, может, Эвелин действительно отупела настолько, что не видит перед своим носом ничего, кроме капитана? Все её мысли за последние дни только и были заняты, что им! Она ухватилась в растрепанные волосы, болезненно натянув кожу головы.        — Меньше бы трахалась с кем попало и больше бы следила за своей вшивой подружкой. — Он привалился плечом к стене и рассматривал соринки под ногтями. — Хотя, знаешь… Поделом ей.        Руки забили по черепушке, встряхивая остатки разума и пытаясь собрать всё, что было доступно. Мозг болезненно бился об стенки черепа под пьяными и косыми ударами скрученных кулаков. Ни-че-го. Нужно думать. Осмотреть всё ещё раз. Хоть одна деталь, но должна остаться. На кухню Эвелин прошла уже не так быстро. Она медленно двигалась, открывала дверцы, скользила взглядом по столешнице. Прошла мимо черно-белых лиц: счастливой улыбки Мари и своей недовольной… Где?        Привычного снимка, сверлящего взглядами всех, кто проходил на кухню, не стояло. Деревянная оправа распласталась по кухонному стеллажу, топорщась уголком наружу. Изображением вверх, таращась на верхнюю деревянную полку, лежала фоторамка. Кто-то трогал. Эвелин протянула руку, стащила снимок с полки и медленно перевернула.        «Мы ещё не закончили, солнышко». 

──── · ❆ · ────

      Генерал Фогель орал так, что дрожала дубовая дверь, а голос проходил сквозь стены и разносился по всему второму этажу департамента. Дежурные офицеры в коридоре притихли и старались не смотреть на дверь в самый устрашающий кабинет. Один молоденький курьер, посланный с запиской из архива, и вовсе развернулся на каблуках и ушёл прочь, справедливо рассудив, что бумаги могут и подождать.       Артур Фогель расхаживал по кабинету широкими, нервными шагами, то резко разворачивался у стены, то снова бросался к продолговатому столу, за которым команда Леви сидела, не поднимая голов. Выслушать пришлось каждому. Конни Спрингер сидел, бесцельно рассматривая сцепленные в замок ладони. Жан Кирштейн старался казаться расслабленным, чем показывать растерянность, как у неопытного кадета: сложил руки на груди и откинулся на спинку чертовски неудобного деревянного стула. Жопа так и елозила, ища удобное положение. Элиас стоял возле шкафа с документами и постепенно смещался к большому фикусу, явно рассчитывая скрыться за его листьями. Пик искоса поглядывала на эти смехотворные попытки.        И, разумеется, более всех досталось ответственному за дело о взрывчатке и наркотиках Аккерману. Сперва капитан не потрудился соврать убедительнее о деталях происшествия на миссии в Гринхолле. С его слов Спрингер натаскивал профессора Бауэр перед операцией. Да так хорошо натаскивал, что гражданское лицо сумело продержаться в заложниках у вооружённых преступников до прибытия офицеров. Сама Бауэр же уверена, что это заслуга Кирштейна.        — Так кто из вас? — крикнул Фогель на парочку элдийцев перед собой. Он не просто злился. Генерал долго и методично копал информацию на произошедшее и, судя по всему, будет продолжать копать и вытрясет душу из любого, пока не доберётся до истины.        Шансов показать себя с лучшей стороны он им давал предостаточно — Леви не мог этого не признать. И от них на службе действительно был толк! Жан быстро соображал и метил в капитаны, Конни брал упорством и рассчитывал перейти в военное подразделение. Но, видимо, ровно столько же проблем придётся разгрести генералу взамен на таких офицеров. А проблем с этим делом они сотворили больше, чем кто-либо мог!        Конни и Жан в свою очередь ничего другого не смогли, кроме как постараться убедить старика в правдивости капитанских слов: они оба работали над подготовкой к миссии. Оба тренировали Госпожу Бауэр на стрельбище. Конни при всей своей нелюбви к химикам, был готов засунуть свою гордость поглубже, лишь бы не подставлять Леви. Да и старшая сестра Бауэр нехило подсобила, чтобы смерть одного такого учёного не заперла его в тюрьме на несколько лет. Но сейчас все эти ручательства были не более чем словесным мусором, который Фогель пропускал мимо ушей.       При всей этой ахинеи, озвученной Артуром, офицеры постепенно начали и сами задаваться вопросом, как всё обстояло на самом деле. И почему капитан так прикрывал профессора? Есть ли шанс, что госпожа Бауэр смогла справиться с Фридрихом Крамером и его охраной самостоятельно? Тела преступников, которые видели Жан и Конни, не поддавались мимолётному описанию: конечности вывернуты, головы разбиты, а рука ещё живого на тот момент химика была пробита насквозь.        — И если я всё правильно понял, ни одного выстрела из служебного оружия на миссии так и не произошло! — озвучил генерал общие на весь кабинет мысли.        Был ли хоть малейший толк от тех уроков стрельбы? Фогель перевёл взгляд на Жана. Тот вжался в стул — кажется, впервые в жизни Кирштейн, который при любых обстоятельствах находил, что сказать, не мог выдавить из себя ни звука. Никто из ветеранов разведкорпуса не стал копаться в деталях. Никто не перепроверял рапорты. Все просто выдохнули и двинулись дальше, обрадовавшись благополучному завершению тяжёлого задания. Да и нужно ли было? Действительно ли так необходимо ставить под сомнение то, что профессор выжила?        — Не приходило ли в ваши элдийские головы то, что она могла быть с преступниками заодно? Потому они её и не убили! — генерал с грохотом отодвинул кресло и сел за стол.        У Аккермана такой вопрос не вызывал подозрений. В Подземном городе постоять за себя могли все живые. А если не могли, то живыми они быть переставали.  Всё, что он хотел узнать, Эвелин Бауэр рассказала ему сама. И какого чёрта они сейчас вообще обсуждают это закрытое дело? Удивить его такими мелочами, как способность врезать кому-либо, было попросту невозможно. Он прошёл через вещи куда более абсурдные и невыносимые. Да и о маленьком пристрастии профессора чесать кулаки в Гринхолле он узнал чуть ли ни при первой их встрече. Что с того? Генерал недоволен, что она не погибла?        Врезать бы ему за такие нападки, да свидетелей многовато. Леви стиснул челюсть, в висках начинало пульсировать — верный признак надвигающейся мигрени, которая теперь, после всех этих беспочвенных обвинениях и несуразных вопросов, обещала быть особенно яркой.        Держать себя в руках, выслушивая подобный бред, становилось всё сложнее. Уважая генерала, хоть сейчас этого уважения за крепкими выражениями было не разобрать, Леви никак не мог согласиться с его подозрениями. Да он и сам не идиот. Конечно, он сразу её проверил! В документах не густо, но они с Эвелин всё прояснили. Её тонкое досье объяснялось её дерьмовой семьёй, от которой она и, судя по всему, Мариса, сбежали. Её квартиру он при первой же возможности осмотрел. К несчастью, рассказывать такие подробности он никак не мог. Ровно как и то, что они с профессором давно перешли границу рабочих отношений.        Из рваных мыслей, пытающихся обелить профессора, капитана вырвал новый крик старого генерала.        — Человек с неубедительным досье, — Фогель швырнул со своего стола тонкую папку с именем профессора Бауэр, — был допущен до такого серьёзного дела!        — Она профессор химии, это нормально, что она…       — Закрой рот, Фингер! — оскалился генерал и продолжил смотреть на Аккермана.        Это начинало надоедать. Нет, откровенно бесить. Леви взглянул на Артура и, сложив руки на груди, отвечал:       — Я смотрел досье семьи Бауэр. Ничего, что заставило бы меня подозревать её, там нет.        На стол полетела вторая папка: «Мариса Бауэр». Ну и что с того? Её он тоже читал. С этими документами всё было в полнейшем порядке.        — Значит, вы просмотрели и вот это.        Фогель наклонился к нижнему ящику своего стола и выудил оттуда несколько тяжёлых архивных папок, которые с грохотом приземлились на стол для переговоров и опрокинули пузырёк чернильницы. Тёмная вязкая лужица медленно поползла по столу, безвозвратно впитываясь в шлифованное дерево.        — А вот всё, что у нас есть о семье Хоффман. Вы ведь и это проверили, капитан? Значит, знаете, что Мариса Бауэр числилась у них семейным врачом!        Листы внутри были исписаны плотным текстом. Донесения, земельные реестры, свидетельские показания, перечни предприятий, карты северных маршрутов. Бумаги такого объёма, будто их собирали годами. Фогель упёрся ладонями в стол.       — Скотоводческие хозяйства. Контрабанда, исчезновения, убийства. Конрад Хоффман, который десятилетиями избавлялся от людей, мешавших его бизнесу.       Генерал выпрямился, сверля взглядом всех присутствующих. Не забыл и про притаившегося секретаря, который метался взглядом по кабинету, как пойманная канарейка.        — И после этого вы хотите сказать мне, что проверили? Эта семья десятилетиями держала под собой продовольствие Северного региона! Знаете, сколько проблем она доставила?        Леви притянул одну из упавших на стол папок и раскрыл: полицейский отчёт с пометкой «не раскрыто».        В голове начинало болезненно вертеться самое паршивое. Каких же усилий стоило сейчас держать спокойное лицо. Нет. Это всё паранойя старика, пережившего самые худшие времена и самые затянувшиеся войны. Эвелин здесь ни при чём. Кеплер, очевидно, отец, и Мариса Бауэр… Имени Эвелин даже нет в этих отчётах…       «Можешь смело делить досье Мари на нас обеих».        Нет. Неправда.        Текст на пожелтевших измятых страницах сливался в непрерывное полотно. «Отравление семьи Х в Реймфилде. Более подробные причины смерти не установлены. Официальных подозреваемых нет. Глава семьи Х находился в конфликте с Конрадом Хоффманом. Более подробной информации не установлено.»        «Информация не подтверждена».       «Более достоверного источника не установлено».        «Не раскрыто».        На лбу прокатилась испарина. Леви перебирал страницы, стараясь хоть немного подтвердить свои убеждения. Вернее, не его. А только те, в которых его заверила Эвелин. Она сказала, что не имеет к текущему расследованию никакого отношения. Сказала, и он ей поверил. Он бы сразу понял, если бы она ему соврала — он потерял всего один глаз, а не голову целиком! Он бы заметил!        «Травила вредителей», — воспоминание прокатилось по спине отвратительной дрожью.        Строчки перед глазами поплыли.        «Лезла в расследование больше, чем нужно… Человек, знающий формулы, технологию, реагенты и аппараты. Человек, который умеет создавать и взрывчатку, и отраву, и наркотики. Человек, который явно знаком с насилием. Переехала с сестрой в Эстерн год назад… Ошивалась в подвалах Гринхолла». — Все давно оставленные в покое подозрения нахлынули с новой силой, куда более болезненной и неприятной, чем раньше. Накатывали тошноту, а более всего злость. И, как с ней всегда бывало, не понятно на кого стоило злиться: на неё или на себя самого.        Он ведь никогда не приближался к ней первым. Никогда не переходил черту, за которой здравого смысла было уже не рассмотреть. Каждый раз Эвелин сама тянулась к нему и сводила все их разговоры к кровати. Для этого? Чтобы он перестал копать под неё? Если и допустить такую мысль в свою голову, которая уже начинала трещать нещадной болью, то…        То никаких других объяснений он найти не мог. Каждая страница, которую он переворачивал, буравила голову болезненным осознанием того, кто мог устроить отравление и не поперхнуться.        Ложь. Ложь. Сплошная ложь.        — Здесь указано, что ферма Хоффмана была разрушена в восемьсот сорок девятом году, — голос Пик вывел его из оцепенения.        Небольшая надежда на то, что генерал всё-таки ошибся в своих обвинениях. Что ещё всё можно прояснить. А он, Леви Аккерман, не оказался слепым идиотом, чутьё которого можно было бы заткнуть, потрахавшись с ним всего пару раз. Немного пущенных слёз, и он поверил в каждое слово.        — Откройте дело номер семьдесят четыре, — почти весёлым тоном проговорил Фогель.        От этого голоса стало только хуже. Видимо, и здесь было что-то, что сейчас размажет все надежды на бюрократическую ошибку по полу. Вместе с его собственными, ещё не окрепшими планами на совместное с Эвелин будущее.        Пик взяла из кучи бумаг нужную папку. Глазами пробежалась по исписанным вдоль и поперёк страницам. Рот капитана Фингер приоткрылся, и она уставилась в листы. Пусть скажет уже, что там написано! Но она только молчала. Глаза перестали бегать по строчкам и уставились в одно место.        Леви не выдержал и, чуть привстав с места, потянулся к ней, выхватил документы.        «Постройки обрушены, скотоводческие загоны разрушены. Все находившиеся на территории фермы люди погибли на месте. Характер разрушений указывает на использование взрывчатого вещества, а также легковоспламеняющихся жидкостей. По предварительным оценкам, выживших нет».        Но выжившие, как прекрасно знали все здесь присутствующие, были. Два человека с одной фамилией. Как же всё прекрасно сходилось. Сходилось с самого начала!        — Сука… — шёпотом выругалась Пик Фингер, откидываясь на спинку стула.       Да… Фингер давно говорила, что профессор могла бы быть преступником. Она сказала ей это прямо в глаза. И что тогда ответила Эвелин Бауэр? Капитан судорожно перебирал в голове все прошедшие моменты, связанные с ней. Болезненно отдирал от себя все, что были ему дороги и приятны, старался обращать внимание только на то, о чем сейчас говорил Артур Фогель. Думать приходилось только о лютом дерьме.        — Чтобы через два часа, — голос генерала снова набрал силу, — профессор и доктор Бауэр были в наручниках и в камере. Я не потерплю в этом городе людей, которые водили за нос весь департамент безопасности!        Горячая, тошнотворная волна заволокла голову, скрутила живот. Леви упёрся левой рукой в край стола и заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Не сейчас. Не здесь. И не при всех.       — Автомобиль профессора Бауэр изъять и перегнать к тюремному корпусу за ворота. Лабораторию в академии опечатать и обыскать. Кабинет доктора Марисы Бауэр в госпитале — опечатать и обыскать. И если вы, капитан Аккерман, не хотите попасть в соседнюю камеру, советую вам действовать быстро.        Только прокатились последние приказы генерала Фогеля, за дверью его кабинета раздался шум.        — Где Аккерман?        Внутренности окаменели от знакомого голоса. В голове вспышкой громового копья пронёсся выученный наизусть силуэт. Острые черты лица. Запах розового мыла.        — Успокойтесь! Он сейчас у генерала… — голос постового в коридоре был в разы ниже, но не таким грубым, как женский.        — Мне нужен капитан Аккерман! Это срочно!        Все присутствующие обернулись на приглушённый дубовой дверью звук. Конни выпрямился и отлип от спинки стула. Жан переглянулся с Пик.        — Леви! Мариса пропала!        Собственное имя скрежетало ножом по стеклу.        Фогель повернул голову на капитана Фингер и кивнул в сторону выхода. Стул с отвратительным скрипом по полу отъехал, и она поднялась со своего места. Из открывшейся двери крики стали резать по ушам и царапать голову изнутри.        — Мне нужна помощь! Где он? — Эвелин вырывалась из рук офицера и рвалась залететь в кабинет генерала.        — Арестовать, — коротко обратилась к постовому Фингер, вышедшая из кабинета.        Следом за ней, неохотно перебирая ноги, вышли Жан Кирштейн и Конни Спрингер, как раз застав происходящее задержание. Офицер потянулся за наручниками на своём поясе и, ослабив хватку, дал Эвелин возможность. Резкий звук удара прокатился глухим шлепком, следом за которым раздался мужской скулёж.        — Пик! — Эвелин подбежала к ней и начала тараторить чуть тише, — Марису похитили! Я знаю, кто это мог быть! Мне нужен Леви! Нужно срочно начать поиски!        — Профессор, не сопротивляйтесь, — робко прошептал Кирштейн, преграждая ей путь до Пик.        Из кабинета было видно только возню локтей и спины бывших разведчиков. Но и смотреть на это не было никакого смысла. Леви уставился в папку, где все хорошие воспоминания разъедало описание взрыва фермы Хоффмана. Повернёт голову, и его вывернет наизнанку прямо на этот стол. На эту сиротливо лежащую папку профессора Бауэр.       В коридор подвалили другие постовые. Лязг металла и удар коленей об пол различался так чётко, что голова сама дорисовывала происходящее.        — Это временная мера, — обезличенным голосом оповестила задержанную Фингер. — До выяснения обстоятельств! Мы во всём разберёмся.        — Леви! 

──── · ❆ · ────

      В лаборатории медицинской академии никого не оказалось. Кабинет был незаперт, ассистента не было на месте. Но оно и к лучшему. Свидетели при обыске такого рода редко шли на пользу, а допросные без надобности раздували бумажную волокиту, которой и без того хватало.        Склянки и колбы перетряхивались небрежными движениями рядовых полицейских. Открывались все записи и документы, на которых числилась знакомая женская подпись. Никто из присутствующих не имел ни малейшего понятия, что именно нужно искать, а потому доставали всё, до чего могли дотянуться. Чуть позднее они привлекут самого ректора Вишепа для разъяснений и описи изъятых материалов.        Стекло звенело в деревянных ящиках со скромным гербом полиции Эстерна. Муравейный строй переносил улики из кабинета на втором этаже в полицейские машины, заполонившие двор академии. Всего за пару минут такого вмешательства в лаборатории стало тесно от выдвинутых ящиков и распахнутых настежь шкафчиков с редкими реактивами.        Под дверью профессора химии толпились не только люди в форме, но и студенты, за столпотворением которых чуть поодаль любопытствовали другие профессора. Томас Грэнвилл стоял у стены и, нелепо разинув рот, наблюдал за обыском.        Через пару часов это место уже никак не походило на порядок, который здесь соблюдался изо дня в день. Под конец этой операции разорённый кабинет перетянули лентой с прицепленным к ней листом «Опечатано департаментом безопасности».        Полицейские автомобили, выстроившиеся кривым веером во дворе медицинской академии, покинули его один за другим. Глухой рокот моторов постепенно стихал, оставляя в морозном воздухе горячие и удушливые серые клубы дыма. Тишина после торопливого обыска, грохота ящиков и стука жёстких армейских подошв давила на уши студентов-медиков, провожавших полицейскую процессию. Контраст между недавней суетой и теперешним спокойствием на крыльце монолитного серого здания сбивал всех с толку.        Путь колонны лежал по академическому кварталу на Палмер Роуд, одиннадцать.  По свежей наледи колеса прокручивались медленно и осторожно — машины бережно перевозили все изъятые химикаты, так же трепетно они транспортировали ящики со взрывчаткой из накрытой рейдом пивоварни. Стеклянные колбы и пробирки упаковали соломой и старыми газетами, но они всё равно звенели на каждой кочке, коих в городе было предостаточно.        Двор многоквартирного дома с трудом мог вместить в себя пять автомобилей, «Туринги» наезжали на рёбра бордюров и давили припорошенные снегом клумбы. Новость о полицейском шествии разлетелась по району за считанные минуты. Из открытых настежь окон тянулись любопытные головы, с балконов выглядывали встревоженные домохозяйки. Между окнами летали громкие восклицания и вопросы, силясь перекрыть рокот двигателей.       Офицеры хлопали тяжёлыми дверцами, толпились между жильцами и протискивались в подъезд. Третий этаж стремительно заполнялся зелёной формой. Полицейские цепочкой поднимались по лестнице, расталкивая любопытных зевак. Каждый второй нёс в руках пустой деревянный ящик. Замыкал процессию невысокий хромой капитан.        Столпотворение перед нужной дверью долго не продлилось. Сержант, рослый мужчина с бычьей шеей и кулаками размером с добротную пивную кружку, приложился плечом к двери. Не помогло, дверь держалась. Он отступил на шаг и, подняв грузную ногу, приложил весь вес на место под замочной скважиной. Дерево хрустнуло под сапогом. Второй удар: петли заскрипели и дверь чуть приоткрылась. Третий. Деревянная рама, держащая в себе замок, раскололась, и дверь с оттяжкой влетела в квартиру, раскачиваясь на раскорёженных петлях, ударилась о стену. Послышался звук сыплющегося песка и небольшой шум железа: со стены слетала пыль штукатурки, а крючки для одежды отлетели на пол.        «До госпиталя ты бы не дотянул. Мой дом был ближе».       Офицеры влетели в квартиру, мгновенно рассыпаясь по разным комнатам и углам. Изнутри доносились приказы и распоряжения, сливающиеся в сплошной неразборчивый гомон. Зелёные мундиры замелькали в полумраке прихожей и скрывались в дверных проёмах.        «Не думаю, что голый мужчина в моём доме может указывать мне, как сидеть за столом».        Хлопали двери и дверцы, скрипели выдвижные ящики, на пол падали тяжеловесные пухлые книги. Чьи-то пальцы шуршали страницами и захлопывали научные тома. Голоса перекрывали друг друга, множились и отражались от стен.        «Я только переживаю за нашу замечательную взаимную неприязнь».        Леви не рискнул сделать шаг через порог. Опираясь на трость, не мог выйти из оцепенения — редкого и мерзкого чувства. Слушал, как тихая и всегда чистая квартира пропитывалась хаосом, который сейчас исходил от блюстителей правопорядка. Половицы чавкали подтаявшим снегом, налипшим на подошвы сапог.        «Не думала, что ты останешься».        Он опустил правую руку в карман пальто. Пальцы нащупали маленький кусочек металла и провели подушечками по ровным зазубринам. То, что берёг и держал при себе, больше никогда не понадобится.        «У нас проблемы, да?»        Металл нагревался и жёг ладонь: не отпустит его, и точно останется шрам. Под ногами горели скрученные вьюны, пустившие в этой квартире свои корни. Теперь они иссыхали, скручивались в чёрные спирали и кололись грубыми обугленными стеблями. Каждый звук, доносившийся из квартиры, поджигал упрямо растущий побег и оставлял после него чёрную пустошь.        «Останься».        Леви поднял глаза и заглянул внутрь, когда с кухни раздался грохот полетевшего на пол стекла.