Крылья над Севером

      Линн стояла у стены в прокуренном кабинете Конрада Хоффмана и старалась дышать неглубоко. Табачный дым висел под потолком плотной серой пеленой, слоился, перекатывался серыми воланами. Запах цеплялся за шторы, за тёмную деревянную обшивку и более всего за горло. От камина тянуло сухим жаром. От мужчин, рассевшихся перед столом Конрада — потом и дорожной пылью. Дышать следовало осторожно, пока этот липкий налёт приклеивался к лёгким. Чёрт знает, где эти мужики находят здесь кислород.       Майкл стоял рядом, но хорошей компании из себя не представлял. Переминался с ноги на ногу, скрестив руки на груди. Темноволосый, высокий и собранный. С Линн он был одного возраста, но внешне казался старше лет на пять-семь: окрепшее и подтянутое тело, закалённое ублюдскими тренировками Гектора, длинные волосы, собранные в хвост, всегда аккуратные пальцы со стриженными ногтями, кроме мизинца. Такая же покладистая шавка, как и все присутствующие. Только в отличие от неё он никогда не падал лицом в собственные выделения. Никто из присутствующих не падал. Слабое звено в этой компании было очевидно, и Майкл сейчас стоял рядом с ним. Его сюда поставили так же, как и Линн: слушать и не отсвечивать.       Линн покосилась на него и едва удержала ухмылку, которая дёрнула уголок её рта. До чего же должно быть обидно, всю жизнь подтирать приёмному отцу задницу, а теперь стоять здесь с ней в дверях. Никакой гордости или амбиций, которые положены ему в возрасте двадцати лет, он не имел. Или был достаточно умён, чтобы их не показывать. Но Линн была уверена в том, что он просто не знал ничего, кроме той работы, которую ему поручали. Никогда не спорил, никогда не задавал вопросов. Да и работа у него была не самая грязная: всегда на расстоянии и с чистыми руками, на которых не оставалось никаких следов, кроме пороха. Будь она поумнее, брала бы пример с него.       Засунула бы язык себе поглубже в задницу и делала то, что велено. Глядишь, и господин Хоффман бы снизошёл удочерить её официально. Разве она не делала всё для процветания его бизнеса? Не идеально, конечно, но делала. Как могла и как умела.       «Тридцать один, тридцать два, тридцать три…» — тупая считалочка тикала в голове голосом единственной подруги. Досчитает до тысячи, и это собрание закончится.       Перед Линн и Майклом разворачивался оживлённый разговор, который она слушала вполуха. Дым мешал сосредоточиться и пропитывал голову лёгким помутнением. В гостевых креслах вальяжно развалились Гектор, правая морщинистая рука Конрада, и Рихтер. Золотой мальчик и, без преувеличения, любимый приёмный сын. Вот уж кто безоговорочно был достоин носить его фамилию. Пусть на лицо и не был похож, но характером: один в один.       «Сто двадцать семь, сто двадцать восемь…»       Гектор сидел напротив Хоффмана, уверенный в своей незаменимости, опираясь локтем на подлокотник кресла. Старый пёс, как называл его господин и за глаза, и в глаза, не брезгуя фамильярностью. Собака, к слову, на такие прозвища никогда не обижалась. Да и найдётся ли в этом доме человек, получающий денег больше, чем Гектор? Разве что сам Конрад Хоффман. С каждым годом его морщинистое лицо только худело и приобретало более суровые, сухие черты.       Линн была уверена, что и с золотым мальчиком Гектор обходился так же, как со всеми. Не станет этот старик делать поблажки никому, кто работает на его босса.       Конрад слушал его, сидя за массивным письменным столом, пока в его коротких пальцах медленно тлела сигара. Крупный, широкоплечий мужчина, который при любом освещении и с любого ракурса выглядел как человек из приличного общества, из тех, на ком держится продовольствие всего Севера и в затяжную зиму, и в самый неурожайный год. Ровно до тех пор, пока не копнёшь глубже.       Разговор тянулся уже полчаса. Может, больше. Время расползалось в душном кабинете, как телячий жир по горячей сковороде. От которого, к слову, тоже тошнило. Выпас скота. Перегон. Спорная полоса земли у старой дороги. Два фермера, которые внезапно решили, что могут продавать мясо без разрешения Хоффмана. Партия туш, ушедшая через Реймфилд не тем людям. Слова сливались в затхлую кашу и неохотно пробирались до слуха. Рихтер. Вот кому было интересно. Гадёныш старался подражать отцу во всём, даже галстук нацепил на свою жилистую шею. Бери этот поводок и води рядом с собой, как образцовую гончую.       «Пятьсот девять, пятьсот десять, пятьсот одиннадцать…»       — Если южная дорога снова встанет, мы потеряем три дня, — сказал Гектор хрипло. — И ещё больше потеряем, если люди Зейтлера решат, что смогут возить сами.       — Они уже решили, — спокойно перебил Рихтер.       Умница. Только что подписал для целой семьи показательную казнь. Майкл рядом с Линн тихо фыркнул. Мысли были одни на двоих: сейчас поручат разобраться с Зейтлером. Детали таких разборок господина Хоффмана никогда не интересовали, только его репутация. Конрад стряхнул пепел в тяжёлую бронзовую пепельницу.       — Если оставим как есть, то и другие решат, что меня можно игнорировать, — протянул Конрад, под короткие кивания Рихтера. Поднял тяжёлый взгляд на Гектора. — Позаботься об этом, и так, чтобы другие поняли.       Избавиться от всей семьи и так, чтобы было назиданием другим… Гектор спланирует все детали, а после порадует отчётом о выполненной работе. Выходит, спать Линн сегодня точно не будет. Старый пёс загонит её в подвал и будет ждать, пока она не подготовит всё необходимое. Что он попросит на этот раз? Может, пару бочек едкого натра для трупов? Возни на четыре дня, не меньше.       Линн опустила взгляд на край ковра под ногами. Тёмно-красный восточный узор расходился неровными завитушками, уже и непонятно, где тут первоначальный рисунок, а где въевшийся. Нужно просто перетерпеть. Перетерпеть желание выйти, пока голова не начала гудеть от недостатка чистого воздуха.       «Восемьсот шестьдесят три…»       Сквозь какофонию, без сомнения, важного разговора промелькнула фамилия Бауэр. Линн сбилась со счёта и подняла глаза на Конрада. Не сразу сообразила, что зацепило её внимание, само собой произошло. Майкл сразу заметил и пихнул локтем в бок.       — Доктору всё хуже, — сказал Гектор. С таким тоном обсуждали сезонный забой скота на ферме. Кому нужна старая бесполезная скотина? Или как ненужные вещи, попавшие под генеральную уборку, выбросят и освободят место для новых.       — Руки уже не держат инструмент. В прошлый раз шов вышел дрянной, всё загноилось. Ещё немного — и доверять ему лечение семьи будет небезопасно, — подтвердил опасения Рихтер.       «Дьявол!» — огрела по башке пудовая мысль. Линн скакала взглядом с Рихтера на Конрада, пыталась считать с рыбьих безжизненных глаз хоть какую-то реакцию.       Конрад Хоффман некоторое время молчал, рассматривая тлеющий кончик сигары. Линн почувствовала, как медленно холодеет живот. Сейчас он примет обычное решение. Если что-то не приносит пользы, эту вещь нужно заменить.       — Жаль, — произнёс Конрад наконец.       Возможно, ему действительно было жаль. Господин Бауэр посвятил этой семье половину своей жизни, бросив госпиталь и работая исключительно на Хоффмана. Сложно припомнить, сколько раз этот врач латал Рихтера, Майкла и саму Линн, когда отец закидывал их в такое дерьмо, что и света белого было не видать, и в два раза больше он зашивал и вправлял кости Гектору. Был неболтлив, умело закрывал глаза на то, что ему не полагалось знать. Старался закрывать глаза на то, что его дочь сдружилась с…       — Я займусь, — ответил Майкл, перебив разошедшиеся мысли.       Работа и впрямь была для него, в этом можно не сомневаться. Семейство Бауэр даже ничего не заметит. Линн прикрыла глаза на секунду, представляя недалёкое будущее: повезет первому, в чью голову прилетит его пуля. И, скорее всего, это будет господин Бауэр. Дочь в шоке застынет на месте, а, может, даже и испугаться не успеет, как он перезарядит винтовку и отправит второй кусочек свинца прямиком в её русые кудри. Это произойдет в их доме или на улице? В любом случае, быстро. Она медленно открыла глаза и встретилась взглядом с Гектором.       Старый пёс качнул головой: «Не лезь».       Линн сглотнула. Горло першило от дыма, а долгое молчание слепило голосовые связки.       — Его дочь тоже врач, — вырвалась полнейшая глупость. Бред. Безрассудство. За эту вольность ей точно достанется.       Конрад Хоффман медленно перевёл взгляд на Линн. Рихтер развернулся в кресле к ней лицом: смотрел на собаку, которая вдруг заговорила за обеденным столом.       — Ты уверена? — спросил Конрад неожиданно спокойно.       Нет. Разумеется, нет. Опытом Мари не блистала. У неё были тонкие руки от матери, крепкие нервы от отца и чёрт знает откуда, неуместное здесь сострадание. Пару раз обрабатывала ей ссадины и чертовски долго вправляла два пальца на руке. Вот весь опыт, что Линн успела увидеть.       — Зашивает получше своего отца, — сказала Линн, невзначай забыв скудный опыт новой кандидатуры. Хотя к чему тут приукрашивать, любой пастух держит скальпель ровнее, чем больной старик Бауэр.       Гектор чуть заметно покачал головой. Не надо было. Не следовало лезть не в своё дело.       Конрад откинулся в кресле и приложил руку к подбородку. Сигара дымилась между пальцами. В кабинете снова стало слышно, как потрескивают поленья в камине.       — Старый чёрт лучше нового, — кивнул Хоффман. — Рихтер, привези девчонку.       Выпас скота. Делёжка территории. Продажа мяса. Всё, что по-настоящему интересовало Хоффмана, вновь завертелось в разговоре.       «Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять…»

──── · ❆ · ────

      Северные ветра, ещё недавно грозившиеся выбить окна каждого здешнего жилища, сменили гнев на милость: вкрадчиво перебирали кроны хвойных деревьев и гоняли пыль по дорогам. Песок забивался в рукава курток и царапал глаза. В темноте его было не разглядеть, да и небо никаким из светил сегодня не баловало пожаловавших в Реймфилд гостей. Трава росла низкая, жёсткая и обязательно колючая. Если бы не высокие ботинки, она бы расцарапала путникам все ноги. Колючки цеплялись за шнурки и оставляли на чёрной коже неглубокие борозды.       Пробираясь в городское ведомство земельных участков, Гектор не прогадал, выбрав именно эту ночь. Даже если их встретят на парадном крыльце — лиц не рассмотреть. Очередное дело, идущее на благо семьи, требовало тонкости и аккуратного исполнения. Линн обернулась, силясь рассмотреть отдаляющуюся спину Майкла. Его работа начнётся, только если всё пойдёт не по плану. На стройном плече блеснула старая винтовка — единственная деталь, выдающая его существование в этом мороке. Гектор положил руку на её плечо и резко толкнул вперёд, чтобы не вертела башкой. Перед глазами более отчётливо отделялся от ночи контур Рихтера, идущего первым.       Незатейливые замки, жалкие попытки местного жестянщика обеспечить безопасность, быстро поддавались опытным мужским рукам. Просчитав дежурный обход и выкроив пару минут на взлом, люди господина Хоффмана зашли в здание, хранившее в себе самые ценные для этого региона бумаги, подтверждающие, кому владеть промёрзшим клочком земли, а кому сдохнуть от голода. Работы предстояло на несколько часов, пока в кромешной темноте они станут перебирать все документы в поисках нужного. Все двигались быстро и бесшумно, стараясь закончить вылазку как можно скорее: не задеть плечом выпирающую стопку бумаг на полке, не светить чахлыми лучами фонарей выше своей головы и не чихать от терзавшей нос бумажной пыли.       В тишине раздались два щелчка пальцами. Рихтер нашёл нужные папки: земельные реестры и право на владение. Всё, что было необходимо Конраду они теперь держали в своих руках. Рих сунул папку за пазуху, и трое двинулись к выходу.       Протяжный и жалобный скрип половицы под мужским сапогом запоганил всё дело. Солирующий визг прокатился по зданию.       Здание встало на уши за считанные секунды. С первого этажа послышался шум и возня, охрана собиралась у лестницы, зажигала в коридоре свет и топала на второй этаж, лязгая металлом пистолетов. Пробираться через ощетинившуюся стволами толпу? Устроить пальбу и поднять на уши половину города? Линн упёрлась взглядом в старика, ожидая хоть одного, пусть даже самого нелепого распоряжения, которое должно вытащить их из городского архивного хранилища.       Под ногами, взрывая щепу и поднимая грязь, начали танцевать пули поднимающейся охраны. Гектор, ухватив за шкирку обоих воспитанников, втянул их назад в комнату. Дверь с грохотом захлопнулась, прижатая жилистой спиной. Удары сыпались по деревянному полотну и выбивали из старика равновесие. Гектор потянулся за документами под рукой Рихтера, вытянул их и грубым шлепком пихнул в Линн.       — Убирайся через окно, — в его спину колотилась и дребезжала проклятая дверь, единственное, что сейчас давало пару секунд на размышления. — Эти бумаги должны оказаться у Конрада на столе.       Дверь с громкой оттяжкой слетела с петель, повалив старика. Народ сыпал из коридора внутрь.       Линн бросила фонарь на пол и, прижав бумажные папки к груди, побежала к окну, из которого лился едва существующий уличный свет. За спиной раздавался грохот и выстрелы, пробивающие деревянные доски пола. Крики мужчин и хлёсткие удары. Одной рукой она подняла оконную раму и перекинула ногу наружу. Второй этаж… Не так уж и плохо, если не принимать во внимание того, что земли не видать. Когда согнуть ноги, чтобы кости не пробили таз и не вышли сквозь кожу?       Влажный громкий хруст заставил её обернуться. Линн обвела пестреющую хаотичными движениями комнату и наткнулась на Риха. Тот сцепился с одним из охранников и размешивал его сопли и кровь по промятому лицу. Звук выходил тихий и чавкающий, как от липкой подошвы ботинок на плитке. Но это был не он. Она попыталась рассмотреть лежащего у двери Гектора. Правая рука вывернута в обратном для локтя направлении, безвольно валялась на полу. Оставшейся рукой он оттягивал лицо навалившегося на него мужика, выбивающего всю дурь из поджарой стариковской груди. Ещё секунда, и его прикончат. Ещё бы только один удар…       Нужно помочь. Пока Рихтер занят и не видит.       Гектор дёрнулся в сторону, притянув грузную шею к своему лицу. Всё произошло слишком резко и быстро, чтобы она успела сделать хоть что-то из задуманного. Мужчина завопил так громко и истошно, что Линн дёрнуло в сторону, и она чуть было не выпала из окна. Даже мёртвые на погосте должны были проснуться от такого вопля. Секунду назад подминавший под себя Гектора мужчина отшатнулся, хватаясь за горло обеими руками и падая на спину. Часть его глотки отделилась от шеи и осталась в зубах старой собаки. Охранник захрипел, каждое дыхание булькало красными пузырями под пальцами в свете лежавшего на полу фонаря.       — Сука! Велено проваливать! — заорал Рихтер, заметив её промедление. Кинулся к старику и поднял его на ноги.       Линн моргнула, прогоняя наваждение, и нырнула на улицу. Полёт вышел коротким и до смешного неконтролируемым. Тело нелепо развернуло боком и прокатило кубырем по земле, напоров на что-то твёрдое. В потёмках не разобрать. Бедро мгновенно расцвело тупым расходящимся во все стороны ударом. Лицо упиралось в твёрдую землю, щёки и подбородок резала и колола шипастая трава. Одной рукой она всё прижимала драгоценную папку, втапливая её картонные края себе в живот, второй помогала подняться.       — Блядь… — прошипела, отдирая лицо. Не то кровь, не то влага раздавленных стеблей.       Прочь от здания. Бегом, насколько позволяла скованная судорогой мышца. За спиной слышались выстрелы и шум ломающегося дерева.       «Разберутся», — подумала Линн о старике. Бежать. Бежать! Бежать! Если она остановится — старик её прикончит, он выживет только ради этого. Вцепится в её глотку так же, как в того бедолагу. Эта картина в полумраке бумажной комнаты стояла перед глазами и пришпоривала её разгоняться быстрее.       Топот быстрого бега глушил её собственные хромые шаги. Дыхание за спиной хрипело холодным ночным воздухом. Нагонял быстро и приближался за спиной. Линн постаралась ускориться, но это только жалкие попытки оторваться от погони. Вот-вот, и тяжелая рука схватит её плечо, вот-вот, и её повалят на землю. Гулкий звон летящего патрона просвистел рядом с щекой и протаранил грудь охранника, гнавшегося за ней. Тело повалилось на землю, внезапно обмякшей тушей, распарывая кожу в сорной колючей траве. Линн обернулась через плечо, не сбавляя скорости: мёртв. Тело валяющееся недвижимым мешком отдалялось от её неровного почти пьяного бега.       Она бежала, подбирая ногу, пока не добралась до машины, оставленной на краю дороги, прикрытой деревьями. Майкл был уже там. Винтовка прижата прикладом к плечу.       — Где остальные?       — Сами выберутся, — выплюнула запыхавшейся грудью и завалилась в машину. — Едем!       Майкл без лишних вопросов кинул винтовку на заднее кресло, сел за руль, завел двигатель и направил автомобиль на окраину, где располагалась ферма Хоффмана. Линн бы не стала подставлять всю вылазку, а значит, это распоряжение старика. Сами так сами.       Автомобиль дрожал всем своим проржавевшим нутром, унося их от Реймфилда. Света фар едва хватало на то, чтобы выхватить из дороги ближайшие десять метров. Пару километров ехали в полной тишине, если исключить дребезжание старых автомобильных деталей и неподатливого движка.       — Документы? — спросил Майкл, не поворачивая на неё головы.       Любые слова застревали в першившем горле. Подняла папку на уровень глаз и вернула на колени. Разговор был окончен. Дело сделано. Но во имя её же паршивой жизни, Линн надеялась, что завтра ей не придётся отчитываться перед Конрадом за потерю его правой руки и любимого сынишки.       Украденные документы оказались на нужном столе ещё до рассвета. Слабые солнечные лучи легонько просачивались сквозь шторы кабинета Конрада. К тому часу, как горизонт на востоке только начал наливаться красками, семейный врач был выдернут из своей постели и доставлен в особняк Хоффмана.       Мариса, ещё сонная и не успевшая толком одеться, ожидала в гостевой комнате. Одета в наглухо застёгнутое до горла домашнее платье. На голове — измятые подушкой волосы, а на ногах…       — Это что? Тапочки? — поинтересовалась Линн, проходя в комнату и закрывая за собой дверь.       — Господи… Линн! Тебя что, собаки драли? — спохватилась Мари и усадила её в кресло.       Перед глазами проносились бешеные кадры разорванной глотки.       На низком столике, застеленном кружевными салфетками, разложились необходимые врачу приборы и склянки. Мариса склонилась над её головой и, задрав подбородок Линн вверх, осматривала лицо. Смоченная в холодной воде марля грубо елозила по лицу и убирала грязь. Царапины и порезы жгли и шипели медицинским диоксидом. Следом за лицом она принялась осматривать ногу: заставила стянуть штаны и уставилась на распустившийся багровый цветок, опоясывающий всё бедро.       — Перелома нет, — заключила Мари, неприятно надавливая и прощупывая место ушиба.       Хорошо прыгнула, ничего не скажешь.       Врач меж тем продолжала размеренную работу, накладывая отвратительно вонючую мазь и перетягивая бедро витками бинтов. Она, кажется, привыкла к такой работе. Если поначалу Мариса и сыпала вопросами и восклицаниями, то сейчас сократила все свои переживания до «Господи» и «Боже мой». Работала молча и так же уверенно, как когда-то её отец. Линн следила за размеренными и успокаивающими движениями из-под прикрытых век.       Мари отступила на шаг, рассматривая свою работу, и недовольно замотала головой. Не говоря больше ни слова, повернулась к саквояжу и, раскрыв его пошире, принялась закидывать инструменты внутрь.       — Не спеши, — осадила её порыв убраться отсюда Линн. — Будут ещё двое. У старика рука сломана и лицо точно нужно зашивать.       — У Гектора? А Рихтер и Майкл? — подняла на неё глаза.       — Да хрен с ними, — «Их хоть живьём закопай, но они вернутся».       Мариса лишь коротко кивнула и опустилась на второе кресло. Прождёт здесь до обеда, как минимум и вернётся домой только к ужину. Обе прекрасно понимали, что работа не самая гладкая, так же как желание поскорее отсюда убраться. Но за деньги, какие ей выплачивал господин Хоффман, можно было подрываться с кровати хоть каждую ночь.       Дойти до дома. Переодеться. Проверить отца. Сменить его простыни и приготовить свежий отвар, старый он должно быть самостоятельно не выпил. Если бы не щедрое жалование, Мариса ни за что в жизни не согласилась бы на эту работу. Ни за какие уговоры. Ни из уважения к этой ферме, ни из страха перед живущими и работающими здесь людьми, ни из глупой северной благодарности, которой здесь многие прикрывали зависимость от местной скотобойни.       Таких денег обычной медсестрой в госпитале не заработать. Лекарства для отца стоили непомерно дорого. Их привозили из Хизуру через третьи руки, с задержками, с наценками, от которых у Марисы каждый раз холодели пальцы, когда она пересчитывала деньги. И всё равно эти лекарства ничего не меняли. Только купировали симптомы и оттягивали худшее. Давали отцу ещё несколько спокойных часов, иногда дней, когда руки дрожали не так сильно, дыхание становилось ровнее, а боль отпускала настолько, что он мог сидеть у окна.       Линн иногда приходила к ним в дом, проведать семейство Бауэр. Видела воочию как старый врач медленно угасал. Но благодаря работе Марисы он умирал в своем собственном доме, а не в канаве.

──── · ❆ · ────

      Стук посреди глубокой ночи разбудил единственную обитательницу скромного дома. Мариса открыла глаза не сразу. Несколько секунд лежала в темноте, глядя в низкий потолок, и пыталась понять, был ли звук настоящим или только приснился. Дом молчал. В печи давно погасло, и холод успел забраться под одеяло, в рукава ночной рубашки, к самым пальцам. Стук повторился.       С самого детства она слышала, как отец после таких ночных вызовов в спешке собирался и уезжал. Возвращался не раньше обеда. И теперь она в полной мере поняла, что это были за вызовы. За стеной, в отцовской спальне, более не раздавалось ни кашля ни размеренного сопения уже второй год.       Мариса села на кровати. Половицы ледяным холодом сковали ступни, когда она опустила ноги на пол. На ощупь нашла на стуле шерстяную кофту, питанную запахом овечьего жира с кухни и ромашки, накинула на плечи и вышла из комнаты. Прошла к входной двери, убрала засов и открыла. На пороге стоял высокий мужчина в чёрной куртке. Глем. Нет. Клем. Она никак не могла запомнить весь этот гадюшник по именам. У одних были одинаковые лица, у других одинаковая одежда. Да и смысла в тесном знакомстве не было никакого — делай своё дело и помалкивай.       Мужчина шагнул внутрь, не прикрыв за собой дверь. Мариса отступила на шаг.       — Пара минут, — быстро сказала она.       Глем кивнул, но по лицу было видно: пары минут у неё нет. Мариса почти бегом вернулась в комнату. Накинула ещё один свитер, потолще, прямо на первый и на ночную рубашку. Юбка никак не хотела налезать поверх всего этого, ткань цеплялась за колени, путалась, мешала. Пальцы, ещё сонные, плохо слушались. Она чертыхнулась шёпотом, поздно и бестолково обеспокоившись, что отец может услышать.       Обычные вызовы не выглядели так. Люди Хоффмана приходили за ней часто, иногда среди ночи, иногда под утро, но всегда с порога обозначали предстоящий фронт работ. Клем молчал. И нервничал. Мужчина стоял у двери, засунув руки в карманы куртки. Плечи вроде бы расслаблены, лицо каменное, но носок ботинка еле заметно отбивал по полу быстрый неровный ритм. На крыльце стояла машина. Мотор бил поршнями, разнося звук через открытые в доме двери. До фермы Хоффмана можно было добраться и пешком, пусть в такую заснеженную погоду это заняло бы больше времени. Обычно присылали телегу, запряжённую двумя лошадьми, и она тряслась в ней от силы двадцать минут. Но раз приехали на машине, дело было не просто срочным. Мари зашевелила руками быстрее.       «Хоть бы не Линн», — спохватилась она, закрывая медицинскую сумку. Выскочила из комнаты и засеменила за мужчиной.       Клем открыл дверцу машины и практически затолкал её внутрь. Дорога до дома Хоффмана заняла меньше пяти минут. Весь путь она цеплялась за край сиденья, стараясь не съехать под него и не удариться об корпус автомобиля головой. Слишком быстро гнал. Снег, заборы, тёмные силуэты сараев и голые деревья мелькали за окном рваными пятнами, сливаясь в один лихорадочный сон. В голове рисовалось только худшее. Пулевое. Ножевое. Сломанная спина. Воображение ярко рисовало самые кровавые и неприглядные сценарии. А самое страшное было: угадать, кто именно её ждет.       У крыльца Клем выскочил первым, едва машина клюнула носом, затормозив на подъездной дорожке. Обошёл машину в пару размашистых шагов, распахнул дверцу и схватил Марису за руку. Если в её доме и были какие приличия и субординация, то здесь о них напрочь забывали. Грубые пальцы, защемив кожу на плече, жгли неприятной крапивой, пока её волокли из точки А в точку Б. Мари едва не споткнулась на первой ступеньке. Тяжёлая сумка моталась сбоку, била по бедру, сбивала шаг. Сапоги, надетые наспех, скользили. Клем тащил её через коридоры хозяйского дома так быстро, что стены, лампы, тёмные картины и дверные проёмы сливались в один длинный, монотонный туннель.       Миновав дверь в гостевую комнату, где она обычно работала, её завели в большую спальню на первом этаже. Скромная мебель, столик с письмами и чернильницей. На широкой, скомканной простынями кровати с раскрытым животом лежал Гектор. Обрывки рубашки прилипли к багряным лентам влажных кишок, причудливо переливавшихся в свете керосиновой лампы. Оцепенение затопило ноги тяжёлым бетоном, не позволяло двинуться ни назад, ни шагнуть вперёд. Будто у него в животе разорвался маленький снаряд. Мариса моргнула. Комната вернулась. Запах ударил в полную силу: тёплая кровь, человеческое содержимое, морфий, спирт, дым. В углу у кровати стоял таз с уже красной водой.       С первым шагом, показавшимся ничтожно медленным, Мари пронзила куда более отвратительное чувство. Облегчение. Стыдливое и низкое, расползающееся по спине гусиной кожей. Конечно, из тех редких обрывочных рассказов, что Линн небрежно роняла, она успела составить о местных собаках Хоффмана вполне четкое мнение. Гектор, при всей сноровке и выучке не мог надеяться на иной исход своей жизни. А исход был чертовски близок, плескался в бледно красной воде, пропитывался красным вином в бинты и марлю, блестел на развалившихся внутренностях. Радость от того, что на этой кровати лежала не Линн, поднимала желчь к горлу. Распускать эту мысль в такой момент было верхом врачебного лицемерия.       В противоположном конце комнаты, в обитом красным бархатом кресле, которое развернули второпях, подмяв ковёр, сидел Конрад Хоффман. Господин Хоффман сидел, подавшись вперёд и уперев предплечья в бёдра, смотрел на Гектора так, будто пытался одной только силой мысли удержать его тело в живых. Глаз с него не сводил. В комнате было душно от дыхания нескольких человек и жара ламп.       — Работай, — сказал Конрад, игнорируя её существование.       Ноги шли сами. Руки сами поставили сумку на стул, расстегнули ремни, достали ножницы, зажимы, иглы. Она наклонилась над раной и почти сразу поняла: здесь нет никакой работы. Здесь нужен не врач, а чудотворец. Она могла дать больше морфия. Могла остановить часть кровотечения, если найдёт в этом месиве хоть один сосуд, который можно пережать. Могла промыть, убрать то, что не должно было находиться снаружи. Могла попытаться вернуть внутренности в брюшную полость, стянуть края, наложить швы, как зашивают неровно набитую ватой куклу. Но не работать.       — Господин Хоффман, — осторожно начала она, — здесь…       — Если Гектор умрёт, — перебил Конрад, — мне понадобится новый врач.       Ровный рокочущий тон обволакивал слух и держал за горло мёртвой хваткой. Холодный пот выступил под свитером. Будь отец жив, может, и смог помочь, но её знаний, её опыта, который она сейчас проклинала последними словами, было недостаточно.       Мариса повернулась к кровати, плеснула спирт на руки. Ножницы разрезали остатки бурого тряпья. Ткань плохо поддавалась, липла к ране. Кислая тошнота подбиралась по горлу всё выше, ещё немного, и дойдёт до языка. Гектор застонал, не приходя в себя, сознание было затоплено наркотиками и болевым шоком.       Промывала. Искала сосуды. Снова промывала. Отдавала красные тряпки подручным идиотам и получала белые, которые тут же переставали быть таковыми. Из коридора, сквозь обитую войлоком дверь, доходили крики и ругань. Злая, ритмичная и оскаленная на каждого, кто участвовал в перепалке. Два мужских голоса точно принадлежали Рихтеру и Майклу, и один женский, который она безошибочно узнавала. Их крики мешали, поддавали топливо паники дрожащим рукам, заставляли проклинать всё на свете.       Через час кровь перестала уходить огромными объёмами. Мариса, хоть и старалась зашивать всё быстрее самой опытной ткачихи, но это была не её заслуга. Кровь просто заканчивалась. Лицо отливало серым, веки переставали дрожать. Тело не реагировало. Дыхание старика иссякло с каждой минутой. Женские руки зашивали обескровленный, выпотрошенный труп. Горло сжалось, перехваченное спазмом и взглядом господина Хоффмана. Ноги отбивали мелкой дробью, пот скатывался от лопаток к пояснице. Мариса замерла с иглой в руке. Кровь на руках загустела и стала черной.       Она сидела, уставившись на свою бесполезную работу, и слышала стук собственного сердца под кожей, отсчитывающего последние, невозможные секунды перед тем, как ей придется повернуться и сообщить о смерти.

──── · ❆ · ────

      Тянулся бессонный месяц, за который Мари не находила себе места. Каждую ночь она просыпалась в кровати, ожидая стука в дверь или рокота автомобильного двигателя за окном. Спать она стала гораздо хуже. Её будил слабый свет из окна, вой собак или ветра за окном. Медицинская сумка лежала у кровати в полной готовности сорваться с места и отправиться на ферму господина Хоффмана. Но никто её после смерти Гектора не тревожил. Посреди ночи, в часы, когда уснуть было совершенно невозможно, она перебирала инструменты, сворачивала и без того ровно скрученные свёртки бинтов, проверяла сроки годности лекарственных ампул. Хуже, чем спать, она могла только хреново есть. Никакой кусок, даже если она пекла домашний пирог, не лез в горло и через несколько суток отправлялся в мусорку.       Мари добрела до спальни отца и под светом слабой лампы нащупала в ящике склянку. Отвар, помогающий господину Бауэр провалиться в сон, переливался под стеклом. Всего пара капель — иначе она окончательно загонит себя до состояния живого трупа. С лекарством удалось ненадолго прикрыть тяжёлые веки. Сон обволакивал глаза, распуская в темноте цветовые пятна, путая забытьё и наихудшую из реальностей.       Дверь вышибли с ноги.       Удар грубо и резко прошёлся по ослабевшим нервам: хрустнул замок, дерево жалобно треснуло, по коридору разошёлся сухой гром отлетевшей щепки. Мариса подскочила на кровати, ясно ощущая, что ударили не входную дверь, а её саму. Кровь моментально отлила к ногам. Мариса скинула ноги на холодный пол и подбежала к двери спальни, прижав её спиной. Остановит ли она того, кто смог выбить входную, было до нервного смеха забавно. Из коридора донёсся шорох одежды, потом знакомый голос:       — Мари! — голос Линн вибрировал по стенам и проходил в каждую щель деревянного дома.       Древнее звериное чутьё заставляло втапливать плечо в дверь и не открывать её ни при каких обстоятельствах. В глубине заледеневшего страхом мозга она понимала: Линн ей ничего не сделает. Почти наверняка. Стоило только убедить тело отойти в сторону и открыть дверь хотя бы немного. Посмотреть, что происходит. Пальцы судорожно вцепились в деревянный косяк мёртвой хваткой, а лёгкие забыли, как делать простейший первый вдох.       Мариса приоткрыла дверь спальни на узкую щель. Куртка нараспашку, волосы растрёпаны, лицо бледное, на скуле свежий синяк. Линн бросила на пол сумку.       — Одевайся, — сказала она, не оборачиваясь.       Мариса только сильнее сжала край двери, чувствуя как дерево впивается в ладонь и оставляет следы.       — Что? — хрипло выдавила из себя.       Линн распахнула дверцы шкафа так резко, что одна стукнулась о стену. С верхней полки посыпались книги, несколько упали на пол, раскрылись на пожелтевших страницах. Линн даже не посмотрела. Начала рыться глубже, смахивая в сторону старые бумаги, коробку с пуговицами и иголками, отцовский шарф.       — Что происходит?       Линн нашла пачку документов, быстро пролистнула, не читая, и запихнула в потёртую кожаную сумку. Бумаги смялись, уголки загнулись. Мариса машинально дёрнулась, будто могла возмутиться, что с отцовскими записями так нельзя. Что она себе позволяет?       — Ты уезжаешь, — сказала Линн, подкосив её ноги.       Мариса открыла дверь шире и вышла в коридор. Гостиная походила на пострадавшую от рэкета комнату, клада в которой всё равно не нашли.       — Куда? Сейчас? — сбивчивые слова не перекрывали шума чужой возни.       Линн наконец повернулась к ней лицом. Взгляд был такой, что Мариса отступила на полшага. Никогда на неё так не злились. Даже господин Хоффман говорил всегда спокойно и приветливо.       — Живо!       Мариса почувствовала, как из тела уходит тепло. Линн швырнула в сумку ещё одну папку и резко захлопнула шкаф, времени на мягкость не было. Мари развернулась и вбежала в спальню. Руки начали действовать отдельно от головы. Сорочку снять. Свитер. Ещё один. Бельё — чёрт с ним. Носки — где носки? Не там. Не найти. Некогда. Она рванула дверцу шкафа, вытащила первые попавшиеся брюки. Отцовские. Сердце болезненно кольнуло, но думать об этом было нельзя. Штаны оказались широкими, сползали с бёдер. Мариса схватила пояс от халата и начала продевать его в шлёвки, пальцы путались, ткань скручивалась. Но сейчас и так сойдёт. Сапоги стояли у кровати. Она сунула ноги внутрь и сразу поняла, что пожалеет об этом через пару часов. Без портянок, без нормальных чулок, на голую кожу, она останется без кожи. Но сейчас даже эта мысль показалась роскошью. Из коридора доносились резкие движения Линн. Шорох вещей, глухие удары, скрип старого пола. Она не собирала вещи аккуратно. Она выгребала жизнь Марисы из дома за отмеренные ей самой минуты.       Когда вышла, Линн уже стояла посреди коридора в окружении собственного разгрома. На полу лежали пальто, шарф и раздувшаяся до отказа сумка.       — Твои деньги внутри, — сказала Линн. — Под свитером.       Голова работала странно, не то от лекарства, не то от всех бессонных изматывающих ночей. Она осмотрела потайной ящик, где хранила сбережения — открыт. Мари переводила взгляд с разбитой защёлки на отцовские книги, рассыпанные по полу раскрытыми, вывернутыми страницами, потом на сумку, в которую Линн без разбора утрамбовывала документы, письма и одежду.       «Мне понадобится новый врач», — прокатилось в голове басистым эхом.       — Встретимся в полдень в гостинице «У Клотильды», — Линн выплюнула распоряжение прямо ей в лицо. — Иди только по дороге, сейчас достаточно светло.       — А ты?       Линн словно не услышала, решила, что этот вопрос не заслуживает ответа. Она сунула руку за пояс и достала револьвер. Тяжёлый, чёрный, с потёртым воронением на барабане. Мариса отшатнулась, затылком ударилась о шкаф.       — Нет! — пыталась отступить Мариса, сделаться меньше, исчезнуть из-под дула пистолета. Но Линн схватила её за грудки и впихнула тяжёлый револьвер так сильно, что между грудей точно будет синяк в виде оттиска барабана. — Линн, я не умею!       Никогда прежде не держала оружия. И не собиралась. Всё её призвание было только тем, чем занимался отец.       — Верхний крючок взводит. Нижний стреляет. — Она нагнулась за сумкой, перехватила её поудобнее и свободной рукой взяла Марису под локоть. Пальцы у неё были холодные и жёсткие, как стальные зажимы из медицинской сумки.       — Моя сумка! — спохватилась Бауэр и рванула руку на себя. Она не может оставить отцовский саквояж! Хотя бы его! Только одну вещь! Она выкинет все тяжёлые медицинские инструменты, но сумку заберёт с собой! Вместо пальто, если угодно!       — Вот твоя сумка, — с небольшого, раздражённого замаха она впечатала тяжёлый кожаный баул прямо в то место, которое уже саднило от втиснутого туда пистолета. Мариса охнула и согнулась, прижав локти к животу.       Всё, что не поместилось в эту поклажу, теперь навсегда останется в этом доме. Книги отца, его старые рубашки, коробка с пуговицами, заварник на кухне и его медицинская сумка. Линн была на взводе. Дёрнись Мари ещё раз, и, должно быть, та повалит её наземь, разбив нос. Как выгоняют захмелевшего дебошира из паба, она вытолкала Мари из собственного дома на лютый мороз.       Снег блестел в тусклом лунном свете, укрывая дорогу тонкой неровной коркой. Уходить туда одной казалось безумием. Таким же безумием, как всё, что случилось с ней за последние пару лет. Ветер волочил по улице мелкую снежную пыль, забрасывал ею ступени, следы Линн, собственные неловкие отпечатки Марисы: ночь понемногу стирает всё, что случилось здесь несколько минут назад. Из-за выбитого замка дверь не закрылась до конца, осталась висеть криво, с тёмной щелью у косяка. Лямка дорожной сумки врезалась в плечо и перекашивала спину на один бок. Карман пальто оттягивался к земле под весом заряженного металла, которым Мариса больше всего в жизни надеялась не воспользоваться. Револьвер при каждом движении стукался о бедро, отвратительно напоминая о себе во время ходьбы.       — Через дорогу, — повторила Линн. — Держись на людях. Не верти башкой. Если услышишь крик — не оборачивайся. Если кто-то назовёт по имени — не отвечай. Если увидишь кого-то с фермы….       Осеклась. Должно быть, забыла, что хотела сказать. Едва ли это можно было назвать напутствием. Советы дают человеку, у которого есть выбор: свернуть в безопасную сторону, дождаться утра, попросить помощи, вернуться домой. Для того, на кого точит зуб Конрад Хоффман, таких вариантов не существовало. Не было ни правильной дороги, ни достаточно далёкого города, ни достаточно крепкой двери.       — Бежать? — вырвалось с пересохших губ Бауэр маленькое облачко пара. Звучало так жалко и по-детски, что сама устыдилась.       Линн потупила взгляд, не в силах подобрать правильного ответа. Но нужно было выдать хоть что-то, Марисе сейчас позарез нужен был хотя бы кивок! Один короткий жест, который можно было бы выдать за уверенность. За план.       — Поторопись, — сказала она наконец. — До рассвета твои следы заметёт.       Мариса отвернулась. Шаг за шагом отдаляя себя от родного дома, в котором прожила каждый день своих двадцати семи лет.

──── · ❆ · ────

      До Реймфилда Мариса добралась под первые, едва различимые рассветные лучи. Чернильные пятна на востоке разбавлялись янтарём и ржавчиной, подсвечивали тёплым светом окраину города и потихоньку проникали по всем витиеватым улочкам к центру. Она не запомнила ни дороги, ни времени, ни того, сколько раз останавливалась, чтобы перевести дыхание, прижавшись ладонью к колену и стараясь не рухнуть прямо в снег. Сумку захотелось бросить уже на втором километре. С каждым шагом по сугробам она казалась невыносимо тяжёлой, а её содержимое не таким уж и важным, которое можно выкинуть как балласт.       Линн сказала держаться дороги. Мариса держалась. «Не верти башкой», — она повторяла это столько раз, что слова потеряли смысл и стали просто ритмом под шаги. Не верти башкой. Не останавливайся. Никому не отвечай.       Сапоги натирали. Кожа на пятках давно превратилась в горячую, болезненную рану, но Мариса старалась не хромать. Почему-то казалось, что хромого человека легче заметить. Что неровный шаг выдаёт слабость лучше, чем бледное лицо или слишком тяжёлая сумка, собранная для побега.       По обе руки раскиданы дома с закрытыми ставнями, дым из редких труб и пустые улицы, посыпанные свежим снегом. Лавки ещё не открылись. Возле конюшни кто-то ругался.       «Не верти башкой».       Реймфилд, в котором Мариса и прежде бывала нечасто, за эти годы как будто успел слегка съехать с привычных мест: улицы стали меньше и короче, дома стали ниже и одинаковее, вывески тусклее, а сама она, измученная дорогой, холодом и бессонницей, никак не могла сообразить, где заканчивается одна лавка и начинается другая.       «У Клотильды». Старая вывеска неохотно показывала свои буквы, раскачиваясь под ветром и налипшим снегом.       Тёплый, кислый воздух ударил в лицо запахом пива, застоявшейся еды, мокрых досок и дешёвого табака, как только она толкнула дверь. Вестибюль оказался маленьким и тёмным: несколько круглых столов с липкими пятнами на столешницах, стойка, за которой тянулась полка с мутными бутылками, узкая лестница наверх, исчезавшая в полумраке второго этажа. За одним из столиков дремал мужчина, уткнувшись лбом в сложенные руки. За стойкой сидела широкая женщина с серым платком на плечах и смотрела на Марису.       — Комната? — спросила она, разбудив прокисшего от выпивки мужика.       У Марисы в голове ничего не складывалось. Комната требовала имени и денег, которых, как теперь выясняется, у неё в обрез. Бог знает, на что могут понадобиться последние сбережения, она не каждый день бывает в бегах и не обладает знаниями о своём паршивом будущем.       — Нет, — Мариса открыла рот. — Я… Эм… Я…       — Пиво? — хозяйка медленно оглядела её с головы до ног.       Мариса только кивнула. Да, пиво она может себе позволить. Небольшая плата за то, чтобы её не выперли сейчас на улицу, прямо как того мужчину в углу, видевшего десятый сон.       Мариса села за один из круглых столиков у стены — так, чтобы спина упиралась в потемневшие доски, а перед глазами оставались входная дверь, стойка и лестница наверх. Сумку она поставила между ног и сразу зажала коленями. Револьвер лежал в кармане пальто, мешал согнуться и сидеть ровно, оттягивал ткань. От одной мысли о нём стало тошно. Верхний крючок взводит. Нижний стреляет.       Два часа прошли так медленно, что ей начало казаться: она успеет захлебнуться этим пивом прежде, чем стрелки на старых настенных часах сдвинутся хотя бы на четверть круга. В гостинице постепенно просыпались. Кто-то спустился сверху, зевнул, попросил у женщины горячей воды, видимо, она и есть Клотильда. Мариса смотрела на неё украдкой. Широкая женщина двигалась неторопливо, без лишних жестов, но всё замечала. Должно быть, заметила и револьвер в её кармане? Мысли выстраивались непрочной конструкцией, которую мог пошатнуть любой подозрительный взгляд или слишком глубокий вздох.       Мари повертела в руках толстую кружку. Пиво встало в горле кислой, тёплой массой, заставило глаза заслезиться. Мариса на секунду закрыла рот ладонью, чтобы не закашляться, потом всё-таки проглотила. Второй глоток был не лучше, но заметно теплее.       Людей внизу прибавилось. Кто-то завтракал, кто-то пил, кто-то ругался из-за лошади, которую плохо почистили. Мариса слушала обрывки разговоров, но не понимала смысла. В десять она заказала ещё одну. Пиво неприятно растягивало пустой желудок, вкус становился хуже с каждым глотком.       Линн обещала прийти в полдень. Чуть больше, чем через час. Она посмотрела в окно. Сквозь мутное стекло город казался размытым и бесцветным: люди проходили мимо, закутавшись в воротники, лошади тянули телеги по серой жиже, а с крыш падали тюки снега. Никого не интересовало, что сейчас кто-то потерял свой дом.       Забившие на стене часы отсчитали двенадцать. Бауэр начала оглядываться. Сначала просто бросала взгляд на дверь всякий раз, когда та открывалась. Потом уже вертелась на стуле, как на иголках, дёргалась на каждый скрип половиц, на каждый тяжёлый шаг с лестницы, на любое чёрное пальто, мелькнувшее за мутным стеклом. Никого. Вернее, были кто попало, все, кроме Линн. Мариса просидела ещё немного. Может, пять минут. Может, двадцать. Вестибюль постепенно начал давить со всех сторон. Слишком низкий потолок. Слишком много людей. Она резко поднялась. Сумка тяжело дёрнула плечо вниз. Мариса подхватила её обеими руками, протиснулась между столами и вышла на улицу.       Она прошла вдоль стены гостиницы, потом обратно. Потом ещё раз. Небольшой круг: угол, крыльцо, пустая бочка у водостока, окно вестибюля, снова угол. Если смотреть со стороны, она, должно быть, выглядела как ненормальная, заблудившаяся вокруг одного дома. Мариса остановилась и сделала пару усердных вдохов.       Если Линн задержалась, значит, была причина. Она ничем не поможет, если побредёт сейчас обратно в сторону фермы, а возможно, даже только усугубит ситуацию. Она справится. Прошёл всего час. Возможно, два.       Она стояла у стены гостиницы, пытаясь согреть пальцы дыханием, когда сердце, несколько часов подряд стучавшее в ушах, вдруг сбилось. К нему добавился другой звук. Низкий грохот прокатился над городом, тяжёлый и глухой, будто где-то под землёй треснула огромная балка, державшая их континент. Окна в гостинице дрогнули. Лошадь у соседнего дома всхрапнула и натянула корду.       Из домов начали выглядывать люди. Кто-то вышел без шапки, накидывая пальто на ходу. Двое мальчишек выбежали из-за угла и остановились, задрав головы.       — Что это было? — спросил кто-то.       — На мельнице?       — Нет, дальше.       Люди сбивались в небольшую толпу, все говорили сразу, поднимая дикий гомон. Мариса оказалась среди толкающихся плеч и шапок.       — Вон! — пара человек подняли руки вверх, указывая в сторону. Мариса вытянулась, стараясь разглядеть поверх голов. За крышами, далеко за краем города, в серое зимнее небо поднимался чёрный столб дыма.       Бауэр сделала шаг вперёд и сразу упёрлась в чьё-то плечо. Человек раздражённо оглянулся, что-то сказал, но она не услышала. Мариса сжала ручку сумки так сильно, что кожа скрипнула под пальцами. Толпа двинулась чуть вперёд, к перекрёстку, откуда дым было видно лучше. Чёрный шлейф поднимался выше, расползался по небу, пачкал серую облачную массу.       «Ферма…» — безошибочно определила причину взрыва.       Линн сказала ждать у гостиницы.       Если Мариса уйдёт, они разминутся. Если Линн вообще придёт. Она безбожно опаздывала на три часа. Где можно задержаться, если за тобой, возможно, уже идут люди Хоффмана?       Есть ли вообще хоть кто-то, кого Марисе стоит сейчас ждать?       Что бы тогда она сказала? Уходить самой? Найти повозку. Доехать до другой станции. Уехать дальше, пока дорога ещё открыта. Не ждать Линн. Не ждать никого. Гостиница стояла в нескольких десятках шагов. Какое бы решение сейчас ни приняла, оно было бы принято наугад.       Ещё час. Она постоит у гостиницы ещё час.

──── · ❆ · ────

      Пальцы лежали неподвижно, тяжёлые, чужие, как будто к каждому привязали груз. Мари попыталась согнуть одну фалангу, и спица вошла глубже под ноготь. Пришлось прикусить язык, давясь собственным воплем.       Где-то рядом капала вода. В носу плотно сидел запах рыбы и соли. Мариса попробовала приподняться, хотя бы оторвать спину от того холодного, твёрдого места, на котором сидела, но пальцы пронзило снова. Боль прошла вверх по кистям, запястьям, плечам, будто иглы сидели не только под ногтями, а были вколочены в кости целиком. Она зажмурилась, втянула воздух через зубы и замерла, боясь даже дышать глубоко.       — Ма-а-а-ри-и-са-а.       Нет-нет-нет-нет. Сердце ударило под самым горлом, так сильно, что стало больно глотать. Он мёртв. Эви сказала, что он мёртв! Это не он. Значит, голос принадлежит кому-то другому, значит, это чужая издёвка, лихорадка, наркотик, всё, что угодно, только не он.       — Эви! — завопила осипшим голосом так громко, как могла. — Кто-нибудь, я здесь!       — Кто такая Эви? — спросил Рихтер Хоффман.