Секреты под маской

Ночь в Азкабане не отличалась от дня — тот же холод, тот же туман, и только редкий крик чайки за стенами напоминал, что где-то за этим каменным адом есть жизнь. Данетт Блэк лежала на узкой койке, обхватив себя руками. Сон не приходил — он нападал. Как дементор, врывался в разум и оставлял только мрак. Она видела лица. Сотни лиц. Тех, кто погиб по её приказу. Тех, кого она пыталась спасти — но не успела. Детские глаза. Потухшие, стеклянные, с запёкшейся слезой. Крик матери, которого не было. Шёпот мальчишки, просящего пощады. «Прости…» — слышалось ей, снова и снова. Данетт сжимала виски ладонями, будто могла вытолкнуть видения прочь, но они лишь становились ярче. Пальцы дрожали, на губах мелькала беззвучная мольба. — Прекрати… прошу… Но кошмары не слушали. Они были её платой. И даже дементоры, проходя мимо её камеры, замедляли шаг — будто слышали отголоски той силы, что некогда сотрясала Британию. Тем временем за стенами Азкабана, в Лондоне, разговоры о ней не утихали. Имя Данетт Нотт — ныне Блэк — произносилось вполголоса. Для одних она была чудовищем. Для других — мученицей. Но каждый, кто слышал её фамилию, невольно вздрагивал. Особенно Теодор. Он стоял у окна старого дома в Ноттменноре, сжимая в пальцах кружку остывшего чая. Ветер шевелил тёмные пряди на его лбу. Он не мог забыть. Ни её, ни их общее прошлое, ни тот день, когда она, не обернувшись, пошла в Азкабан с поднятой головой. — Фамилия Нотт, — прошептал он. — Её всё ещё боятся. Даже спустя годы. В дверь тихо постучали. На пороге стоял Северус, мрачный, как и всегда. — Ты опять о ней? — спросил он устало. Теодор усмехнулся, не отводя взгляда от тьмы за окном. — А разве можно о ней забыть? Северус не ответил. Только опустился в кресло напротив. Оба молчали. Оба знали, что в этот миг — где-то там, в холодных стенах тюрьмы — Данетт, возможно, просыпается в крике, видя в снах то, от чего они сами столько лет пытались сбежать. В Азкабане Данетт сидела у стены, глядя в никуда. Губы едва шевелились. — Я всё ещё слышу их… всех… Ветер, врывающийся сквозь решётку, гасил её голос. Но стражники, проходящие мимо, невольно ускоряли шаг. Им казалось, что мрак вокруг этой камеры гуще, чем в остальных. Что сама Тьма здесь дышит. И всё же где-то внутри — глубоко под холодом, болью и кошмарами — теплилось крошечное чувство. Не надежды. А памяти. Памяти о доме, где пахло дождём и жасмином. О руках Регулуса. О смехе Тео. Она подняла глаза к окну, где изредка прорывался бледный лунный свет. — Я ещё не закончила… — прошептала Данетт. — Даже отсюда я могу заставить мир помнить. И в ту ночь даже дементоры не приблизились к её камере. Потому что страх — это не всегда тьма. Иногда — это сила, которая отказывается умереть.