Секреты под маской

Пять лет. Для кого-то — жизнь. Для Данетт Блэк — бесконечный отсчёт между вдохом и выдохом. Азкабан не щадил никого. Здесь время не текло — оно расползалось, как холод по венам. Но даже здесь, среди серых стен и шороха дементоров, она научилась жить — не ради себя, а ради того, чтобы помнить. Иногда, когда море бушевало и ветер стонал в щелях камня, Данетт представляла, каким растёт Гарри. Его глаза — зелёные, как у Лили. Его волосы, вечно растрёпанные, как у Джеймса. Но в её воображении мальчик чаще улыбался — тепло, чуть застенчиво, с каким-то отголоском Регулуса. Она знала: муж держит обещание. Гарри в безопасности. Он растёт не в доме, где прячут страх, а там, где ему дарят любовь. — Станет смелым, как отец, — произнесла она однажды вслух, лениво проведя пальцем по ржавой решётке. — И умным, как мать. — Или наглым, как его крестный, — хмыкнул Антонин Долохов из соседней камеры. Он вытянул ноги, привалился к стене и зевнул. — Говорю тебе, Дан, этот мальчишка либо спасёт мир, либо взорвёт его. Рабастан, лежащий чуть дальше, расхохотался. — Как будто это плохо. Главное, чтобы было весело! — Весело, — протянул Рудольфус с ухмылкой, — ты это слово вообще помнишь? — Конечно, — лениво бросил Рабастан. — Это когда ты убегаешь от авроров, а Данетт закатывает глаза и говорит: «Идиоты, не туда!» Смех прошёл по ряду камер, как эхо. Даже каменные стены будто ожили на секунду. Сириус Блэк, сидящий в камере рядом с Данетт, молчал, слушая их. Он не смеялся — но в уголках его губ появилась едва заметная тень улыбки. Для него эти разговоры были спасением. Шутки, воспоминания, сарказм — всё, что делало их живыми. Он не понимал, как эти люди, чьи имена в мире стали символом ужаса, умудряются смеяться здесь, где сама жизнь замерзает. — Ты и правда думаешь о Поттере? — вдруг спросил он, облокотившись на решётку, глядя на Данетт. Она медленно повернула голову. — Каждый день, — просто ответила она. — Думаю, кем он станет. Думаю, что он должен вырасти лучше нас всех. — Ха, — хрипло рассмеялся Рудольфус. — Лучше нас — несложно. — Не соглашусь, — перебил Долохов. — Мы, между прочим, весёлое поколение. Просто немного с… неправильными приоритетами. Данетт покачала головой, но в её взгляде мелькнула теплая тень. — Неправильными? Мы просто родились в неправильное время. Сириус опустил взгляд. — В этом, пожалуй, мы все одинаковы. На мгновение в Азкабане стало тихо. Даже дементоры не приблизились. Лишь шорох волн за стенами напоминал, что время всё ещё движется. И в этой тишине Данетт подумала, что, возможно, они все — искалеченные, изломанные — теперь стали свидетелями чего-то большего. Начала чего-то нового. Пусть даже за решёткой. — Когда-нибудь, — тихо сказала она, — мы узнаем, кем он стал. — И, может быть, поймём, ради чего всё это было. — Если доживём, — буркнул Рабастан, но в его голосе не было злости. — Мы не такие уж и старые, — заметил Долохов с ленивой ухмылкой. — Я, например, ещё собираюсь выбраться и свести счёты с одним аврором. — Идиот, — хором ответили Лестрейнджи. Данетт впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Пусть всё это и было тенью их прежней жизни — но в Азкабане даже тень могла быть спасением. И Сириус понял: эти безумцы, эти убийцы и бывшие фанатики — на самом деле держатся на одном и том же, что и он. На памяти. Пока они помнят, пока могут шутить, пока могут мечтать — дементоры не смогут забрать у них всё.