Секреты под маской

Дом Гриммо окутала ночная тишина. Лишь где-то далеко потрескивал камин. Регулус сидел в кресле, задумчиво глядя на огонь — тот отражался в его глазах, словно жгучие искры прошлого, которое никак не отпускало. Он услышал лёгкие шаги ещё до того, как в дверях показалась фигура. — Не спишь, — тихо произнесла Данетт, облокотившись на косяк. Регулус поднял голову. На миг ему показалось, что это снова сон, как в те долгие годы, когда он мечтал, что она вернётся. — Не до сна, — выдохнул он. — Я всё ещё пытаюсь поверить, что это действительно ты. Она подошла ближе, опустилась в кресло напротив. Тени от пламени мягко скользнули по её лицу, подчёркивая усталость и холод в глазах. — Не думала, что когда-нибудь снова окажусь здесь, — сказала она, оглядывая комнату. — Всё будто замерло. Даже воздух тот же. Между ними повисла пауза. Огонь в камине потрескивал, словно боялся нарушить хрупкое равновесие. — Я знал, что ты жива, — наконец заговорил Регулус. — Всегда знал. Я писал тебе, через Министерство, через старые связи… Никогда не получил ответа. Она отвела взгляд. — Потому что я не хотела. — Почему, Данетт? — Голос его дрогнул, в нём слышалась не злость, а боль, тихая и уставшая. Она долго молчала, словно подбирая слова, которых не существовало. — Потому что… мои руки по локоть в крови, Рег. — Она подняла глаза, в которых отразился свет пламени. — Я слишком далеко зашла. И не имела права возвращаться. Не имела права снова быть среди тех, кого когда-то любила. Регулус сжал подлокотник кресла. — Ты ведь знала, что мы никогда бы не отвернулись. — Именно поэтому, — перебила она, и в её голосе прозвучала усталость, близкая к отчаянию. — Я не могла позволить вам видеть, во что я превратилась. Азкабан не искупает того, что я делала. Никакое наказание не сотрёт это. Он встал, подошёл ближе и опустился рядом на колено, заглядывая ей в глаза. — Ты жива. Этого уже достаточно. Всё остальное можно исправить. Данетт горько усмехнулась. — Исправить? Ты не представляешь, сколько крови я пролила. Я… я помню их лица, Рег. Каждую ночь. Я выбрала молчание, чтобы хоть немного искупить всё это. — Искупить молчанием? — шепнул он. — А как же мы? Ты думала, что твоё исчезновение спасёт нас от боли? Оно только убило нас медленно, изнутри. Она закрыла глаза, вдохнула, будто борясь с нахлынувшими воспоминаниями. — Я просто не знала, как вернуться. После всего. Он коснулся её руки. — А теперь знаешь. Данетт посмотрела на него — и впервые за ночь в её взгляде промелькнула не усталость, а что-то живое, давно забытое. — Знаю. Но боюсь, что поздно. — Никогда не поздно, — ответил Регулус. Их разговор длился до самого утра. Они вспоминали школу, спорили, молчали, смеялись сквозь слёзы. Иногда Данетт замирала, глядя на огонь, словно в нём горели её грехи, и Регулус просто сидел рядом, не пытаясь утешить — потому что слова тут были бессильны. Когда за окном забрезжил рассвет, она поднялась. — Мне пора, — сказала она, поправив плащ. — Лорд не любит когда кто то опаздывает. — Ты снова к нему пойдёшь, — тихо сказал Регулус. Она кивнула. — Да. Пока не придёт время. Он хотел что-то сказать, но лишь сжал её ладонь. — Береги себя. — Я стараюсь, — прошептала она. — Ради тебя. Она ушла, и в гостиной остался только запах её духов и первые лучи солнца, скользнувшие по креслу. Регулус опустился обратно, закрыл глаза. Теперь он понимал: она не отвергала их — она карала саму себя. Утро в Малфой-Меноре наступало медленно, будто само особняк не желал просыпаться. Сквозь тяжелые шторы пробивались тонкие лучи осеннего света, вычерчивая на мраморном полу бледные полосы — словно следы когтей времени. В этих стенах утро всегда было холодным и безмолвным. Даже птицы обходили стороной это место. Когда Данетт спустилась по винтовой лестнице, воздух был уже наполнен ароматом свежего кофе, хрустом пергамента и тихими голосами за длинным столом. Все уже собрались. Люциус, безупречно выбритый, как всегда читал газету, неторопливо переворачивая страницы. Нарцисса сидела напротив — хрупкая, с идеальной осанкой, словно статуя, которой позволили ожить. Драко пил чай, взгляд его был устремлён куда-то в пространство, но глаза метались, следя за каждым движением старших. А дальше — Лестрейджи и Долохов. Те самые, кто всегда умел превратить даже завтрак в арену для ядовитых слов и острых насмешек. Когда двери распахнулись, и в зал вошла Данетт, разговоры мгновенно стихли. Она шла неторопливо, как человек, привыкший к взглядам — оценивающим, недоверчивым, восхищённым. Тень усталости легла на черты её лица, но глаза — ярко-синие, глубоко живые — горели так, словно ночь не забрала у неё ничего. — Смотри-ка, — первым нарушил тишину Рабастан, хищно ухмыляясь. — Наша ледяная красавица всё-таки решила почтить нас своим присутствием. — А мы-то уж подумали, — лениво добавил Рудольфус, крутя в пальцах вилку, — что она отправилась на ночную охоту. Или… в бордель, сбросить напряжение. Антонин, который только что наливал себе кофе, не удержался от ухмылки: — Учитывая, как светится её кожа, не исключено, что ночь была весьма… продуктивной. Смех — короткий, нервный, в котором слышался отзвук былых времён, когда их весёлость стоила жизней. Данетт остановилась у конца стола, слегка склонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Потом подняла взгляд — и улыбнулась. Та улыбка была лёгкой, но в ней сквозил ледяной подтекст, от которого даже Рабастан чуть напрягся. — Если бы я хотела сбросить напряжение, — тихо произнесла она, — вы бы сейчас завтракали не за столом, а на собственных надгробиях. Рабастан дернулся, Рудольфус прыснул от смеха, но уже без прежней уверенности. — Данетт, — Нарцисса прервала перепалку мягким, но твёрдым голосом. — Я велела подать тебе кофе. Тебя не было всю ночь. Надеюсь, это было сто́ящее дело. Данетт кивнула, подходя к своему месту. — Да, — ответила она спокойно. — Иногда, чтобы спасти свет, нужно пройтись по краю тьмы. Драко поднял взгляд. — Вы… про задание? Она посмотрела на него, и в её глазах блеснуло что-то человеческое — усталость, сострадание, память. — Нет, Драко. Про жизнь. — Она села. — Задания — лишь повод понять, кто мы есть, когда в зеркале больше никто не отражается. Повисла тишина. Только серебряные ложки тихо звякали о фарфор. Антонин, не выдержав молчания, усмехнулся и сделал вид, что стряхивает невидимую пыль с манжета: — Философия натощак — редкое блюдо. Но, признаюсь, ты умеешь подавать её со вкусом. — В отличие от тебя, — отозвалась Данетт, глядя на него поверх чашки. — Я умею не только убивать, но и думать, зачем это делаю. Её голос был ровным, но в нём звучала усталость человека, который слишком много видел и уже не верит в спасение. Люциус, сложив газету, наконец поднял глаза: — Лорд сегодня пожелал видеть всех нас. После завтрака. Он не любит, когда кто-то задерживается. — Как всегда, — тихо ответила Данетт. — Богоподобные не умеют ждать. Они лишь требуют, забывая, что даже у смерти есть терпение. — Осторожнее, — прошептала Нарцисса, — стены здесь слушают. — Пусть слушают, — усмехнулась Данетт, вставая из-за стола. — Они слышали крики и хуже. Она прошла мимо, её тень скользнула по каменным плитам пола. Остановилась у окна. Солнце уже поднималось, окрашивая холодный зал золотом. — Знаете, — сказала она тихо, не оборачиваясь, — я иногда думаю: может, все мы всего лишь осколки одной души. Разбросанные по миру, пытающиеся доказать, что ещё способны любить. Антонин хотел что-то ответить, но промолчал. Даже Лестрейджи — на миг — не нашли слов. Данетт повернулась. В её взгляде была сталь, огонь и едва заметная боль. — Но, к сожалению, — добавила она уже с той самой ледяной усмешкой, — разбитое зеркало не отражает истину. Только трещины. И, не дожидаясь ответа, покинула зал, оставив после себя гулкую тишину и аромат жасмина, который теперь казался слишком живым для этих стен.