Двое под кожей

Резкий треск будильника вырвал Лёшу из беспокойного сна. Он потянулся к тумбочке, чтобы заглушить звук, и только тогда осознал, где находится: он лежал на старой раскладушке и смотрел на низкий, заставленный коробками потолок кладовки. Сердце разом ушло в пятки. Значит, вчера он снова в чём-то провинился. Лёша несколько секунд лежал неподвижно, пока в голове нарастала знакомая тягучая пустота. Он попытался собрать в кучу обрывки вчерашнего вечера, как рассыпанную мозаику, но картина не складывалась. Тело ломило, а на боку проступал свежий сине-багровый синяк. Эти провалы в памяти, эти чёрные дыры, в которые проваливалось его сознание, всегда пугали его до дрожи. Осторожно, будто по полу были разбросаны осколки стекла, он поднялся и на цыпочках подошёл к двери. Ручка поддалась. Его не заперли на ключ. Из кухни доносился запах жареной яичницы. На пороге он столкнулся с матерью. Женщина вздрогнула, услышав его шаги, и провела ладонью по фартуку. Её взгляд, остекленевший от привычной тревоги, скользнул по пустому коридору и только потом встретился с глазами Лёши. В квартире было тихо. Он заметил отсутствие тяжёлых, размеренных шагов и привычного скрипа кресла в гостиной. Его плечи чуть опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть. Отца не было дома. Лёша молча сел за стол и начал есть, чувствуя на себе несмелый взгляд матери. Они не проронили ни слова. Завтрак занял не больше пяти минут. Лёша отнес тарелку в раковину, кивком поблагодарил мать и, наконец, вырвавшись из этой давящей тишины, вышел из квартиры. Только тогда он позволил себе выдохнуть, сам не замечая, как всё это время сжимал плечи и кулаки. Воспоминания настигли его по дороге в университет, ворвавшись в сознание без спроса: приглушённый свет в пустом кабинете, стойкий запах старой бумаги вперемешку со шлейфом парфюма Марка... и приближающееся лицо, его тепло и мимолётное прикосновение губ. Лёша зажмурился, чувствуя, как по щекам разливается румянец. В груди трепетно ёкнуло. Неужели... он может чувствовать то же, что и я? На паре, пока преподаватель бубнил у доски, Лёша достал скетчбук. Портрет Марка был почти закончен, оставались последние штрихи. Карандаш послушно скользил по бумаге, но мысли возвращались к тому моменту. К тому оглушительному шквалу эмоций, что обрушился на него тогда: нежность, паника, стыд, неконтролируемая радость и страх — всё смешалось в один клубок, который сдавил горло и перекрыл кислород. Его сознание, хрупкое и не привыкшее к такой интенсивности чувств, просто не выдержало. Оно отключилось, как перегруженная сеть, оставив после себя лишь тишину и этот мучительный знакомый вакуум. Он украдкой взглянул на Марка, пытаясь поймать его взгляд, найти в нем хоть какой-то намёк на вчерашнюю близость. Но тот упорно смотрел в другую сторону, словно избегая встречи глаз. Его профиль был отстраненным и холодным, словно между ними лежала невидимая стена. Лёша достал телефон и зашёл в чат, собираясь с мыслями, чтобы написать ему, но вдруг наткнулся на неотвеченное сообщение Марка. Пальцы дрогнули, он тут же вчитался в строки, от которых кровь застыла в жилах: Марк: Лёш, прости, я правда не знаю, что на меня нашло. Я действительно перешёл границу и сейчас чувствую себя ужасно. Это была ошибка. Мы же можем просто забыть это? Я надеюсь, это не повлияет на нашу работу над проектом. Слова впивались в сознание один за другим, словно нож, поворачивающийся в ране. Его единственная искра счастья, самое сокровенное воспоминание — для Марка оказалось лишь досадной оплошностью. Чем-то, о чем можно пожалеть, и что нужно стереть. Он перечитал сообщение ещё раз, потом ещё, пока буквы не поплыли перед глазами. В груди заныла тупая, разрывающая боль. Лёша бессознательно провёл карандашом по бумаге, поставив последний, идеальный штрих на законченном портрете Марка. Воздух сгустился, стал тяжёлым и вязким. Смех одногруппников, скрип стульев, голос преподавателя — всё отдалилось, утонув в нарастающем гуле в ушах. Внутри всё онемело, превратившись в ледяную пустыню. И из её глубин, из самой сердцевины этого холода, стало подниматься нечто иное. — Видишь? Ты ему противен. Ему не нужны твои жалкие, сопливые чувства, — прозвучал в голове низкий, язвительный голос. Хватит... — попытался сопротивляться Лёша, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь. В другой руке он по-прежнему судорожно сжимал карандаш. — Забудь его. Твои чувства никогда не будут взаимны… — продолжал Лекс, и каждое слово било точно в цель, добивая его. Контроль ускользал. Это было похоже на то, как тонешь в ледяной воде. Он пытался выплыть, цепляясь за обрывки мыслей о том, как Марк ярко улыбался, как его тёплое дыхание смешалось с его собственным в том мимолётном, нежном поцелуе. Но теперь эти воспоминания лишь сильнее ранили. Боль от осознания собственной наивности, от того, что он позволил себе надеяться на взаимность, стала последней каплей. Он больше не боролся. Позволил тьме накрыть себя с головой. Рука с карандашом сама потянулась к блокноту. Пальцы сжались вокруг грифеля с новой чуждой силой. И поверх законченного аккуратного портрета Марка, огромными рваными линиями, он вывел одно-единственное слово: МУДАК Лекс резко поднял голову. Его поза из сгорбленной и неуверенной стала прямой, почти вызывающей. Он потянулся к телефону. Пальцы быстро пробежали по экрану, набирая ответ. А в его зелёных глазах не осталось и следа от прежней растерянности. Лекс: Мне не нужны твои тупые оправдания. Просто отъебись и больше не пиши мне. Ему стало противно от слабости Лёши, позволившего влюбиться в такого пустого позёра из стаи примитивного быдла, чьи друзья способны лишь бухать, слушать русский рэп и топтать цветы. Марк был в его глазах трусливым лицемером, картинкой мнимой идеальности, за которой скрывались лишь пустота и вечный страх «запачкаться». Сама мысль о том, что можно доверять кому-то такому, вызывала острое отвращение. Такие всегда предают. Их мир построен на удобстве, а не на верности. И самое невыносимое было то, что приходилось делить одно тело с тем, кто испытывал к этому пустозвону не просто доверие, а что-то большее. Эта чужая навязчивая привязанность отравляла изнутри, как болезнь. Внезапная вибрация телефона отозвалась резким жужжанием, нарушив ход его мрачных мыслей. Марк: Это не оправдания. Я сказал то, что думаю. Марк: Я действительно виноват. Марк: Ты сегодня свободен после пар? Лекс от раздражения с силой швырнул телефон в рюкзак. Вот же навязчивый придурок! Когда прозвенел долгожданный звонок, он молнией собрал вещи и рванул к выходу, надеясь раствориться в толпе. Но едва пересёк порог аудитории, как чья-то рука легла ему на плечо, заставляя остановиться. — Когда будем делать проект? — проговорил Марк, его голос был спокоен, но во взгляде читалась решимость. Лекс резко цыкнул, сжав зубы. Ему хотелось послать Марка куда подальше, толкнуть его и уйти. Но мысль о возможных последствиях, о необходимости всё равно делать эту чёртову работу, заставила его сдержаться. — Ладно, — сквозь зубы процедил он. — Только быстро и без твоих дурацких разговоров. Они обошли несколько этажей, но после четвёртой пары университет напоминал вымершее здание. Все двери в аудитории были наглухо закрыты, в коридорах царила звенящая тишина, нарушаемая лишь эхом их шагов. — Открытых кабинетов нет, — констатировал Марк, оглядывая пустые коридоры с разочарованным видом. — Значит, не судьба, — выпалил Лекс с плохо скрываемым торжеством в голосе и уже было развернулся уходить. — Можем у меня дома, — не сдавался Марк. — Ноут с материалами у меня есть… — Точно нет! — тут же отрезал Лекс, скрестив руки на груди. — Тогда, может, к тебе? — предположил Марк, пожимая плечами. Лекс слегка вздрогнул, будто от неожиданного толчка. На его лице застыла странная смесь напряжения и расчёта. Прошло несколько секунд, прежде чем его губы медленно расползлись в злой, язвительной ухмылке, будто в голове у него родилась какая-то особо гнусная мысль. — А, давай, — резко кивнул он, и в его глазах вспыхнул опасный блеск. Он резко развернулся и зашагал к выходу, не проверяя, идёт ли Марк за ним. Тот, слегка ошарашенный таким внезапным согласием, через секунду догнал его.