Двое под кожей

Они шли по осенним улицам, и между ними висело гнетущее молчание, нарушаемое лишь шуршанием листьев под ногами. Марк украдкой наблюдал за Лёшей: его спина была прямой, шаг твёрдым, но в сжатых кулаках и резких движениях читалось напряжение. Они свернули в знакомый двор. Марка невольно посетило воспоминание: как этим летом он провожал Лёшу после их долгих прогулок, останавливаясь у этого самого подъезда. Тогда эти моменты были наполнены лёгкостью и теплотой, но теперь всё изменилось. Лекс, не сказав ни слова, начал подниматься по лестнице. Марк следовал за ним, отмечая про себя обшарпанные стены, тусклый свет лампочек и гнетущую тишину в подъезде. На четвёртом этаже Лекс остановился перед одной из дверей. Его рука на мгновение замерла на ручке, и Марк почувствовал как по спине пробежали мурашки. Казалось, сама атмосфера здесь подавляла любые звуки. Дверь открылась с тихим скрипом, впуская их в квартиру, где пахло остывшей едой и слабым запахом хлорки. В прихожей было темно и пустынно, только из гостиной доносился приглушённый звук телевизора. — Раздевайся, — включая свет, бросил Лекс через плечо, намеренно громко швырнув свой рюкзак на пол. Звук был вызовом, пушечным выстрелом, возвещающим о их приходе. Марк, расстёгивая куртку, невольно напрягся. Атмосфера давила. Прихожая была тесной и узкой, словно ловушка. Свет от единственной люстры с матовым плафоном бросал жёсткие тени, не оставляя места для полутонов. На стенах красовались безупречно чистые и гладко наклеенные советские обои с блеклым геометрическим узором. Вместо вешалки — строгий ряд одинаковых деревянных крючков, на одном из которых висел длинный плащ военного образца, вычищенный до скрипа. Из гостиной на пороге появилась тень отца Лëши. Высокий мужчина в домашней майке, с тяжёлым подозрительным взглядом. — Алексей, — голос отца прозвучал ровно, но в нём зазвенела сталь. — Ты не предупредил о гостях. — Здравствуйте, — поздоровался Марк, чувствуя, как напрягается воздух. — Представьтесь, молодой человек, — мужчина измерил Марка взглядом, и слова прозвучали низко и чётко, будто отдавался приказ. Марк только открыл рот, чтобы ответить, как Лекс повернулся к отцу. На его лице расплылась язвительная ухмылка. Он облокотился на косяк двери, демонстративно расслабившись сказал: — Это мой парень, — выпалил он с насмешливой нежностью в голосе. — Пришёл познакомиться. Красивый, правда? Лицо отца изменилось мгновенно, исказившись от брезгливого недоверия, которое быстро переросло в кипящую ярость. Он сделал шаг вперёд, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. А мать, что выглядывала из-за угла, уронила кастрюлю. У Марка от этих слов кровь бросилась в лицо, а потом разом отхлынула, оставив неприятный холодок под кожей. Он почувствовал, как горит шея, и не знал, куда деть глаза. — Что ты сказал?! — прошипел отец, и капли слюны вылетели у него изо рта. Лекс лишь шире расплылся в ухмылке. Он подошёл ещё ближе, подставившись под этот гнев. — А что, пап? У тебя разве проблемы со слухом? Рука отца молнией взметнулась и с резким хлопком обожгла Лёше щёку, отбрасывая его голову набок. — Да как ты смеешь, щенок?! Мало я, значит, всю дурь из тебя выбивал! Его рука взметнулась для нового удара, заряженная всей накопленной яростью. Марк увидел, как наливаются кровью костяшки, как пальцы сжимаются в камень, готовый обрушиться вниз. В этом жесте была холодная, безжалостная решимость сломать, унизить, стереть в пыль. Воздух, казалось, завизжал от этого взмаха ещё до того, как удар должен был опуститься. — Эй, постойте! — голос Марка прозвучал громко, но с ноткой неуверенности. Он встал между Лексом и его отцом, чувствуя как адреналин пульсирует в висках. — Не лезь, — сквозь зубы бросил ему Лекс, его взгляд был ясен и холоден. Он оттолкнул Марка, затем повернулся к отцу, медленно проводя языком по внутренней стороне щеки, будто пробуя на вкус собственную кровь. — А я-то думал, ты хоть при посторонних людях в руках сможешь себя держать, — Лекс нарочито медленно потер щёку, и его губы растянулись в ледяной усмешке. — Видимо, переоценил. Отец Лёши побагровел и замер, будто его вморозили в пол. Его взгляд, полный ярости, метнулся на Марка — и тот увидел в нём оглушённое, оскорблённое недоумение. Этот мужчина, чья власть, видимо, была безраздельна в этих стенах, теперь стоял в собственной прихожей, униженный на глазах у чужого парня его же сыном. Этот публичный позор, казалось, обезоруживал его сильнее любой драки. Он не знал, как реагировать, когда привычные рычаги давления и страха дали сбой прямо на пороге. Всё его тело дышало сдержанной яростью, но он был парализован, зажат в тиски между желанием тут же сломать Лёшу и необходимостью сохранить хоть какую-то видимость контроля перед гостем. — Вон отсюда! — закричал отец, тыча пальцем в Марка. — Чтобы я тебя здесь больше не видел! Лекс сделал шаг к Марку и проговорил: — Пойдём. — Тебе я не разрешал уходить! — отец рванулся вперёд и грубо схватил Лекса за шиворот. Сердце Марка провалилось куда-то в пятки. Он с чёткостью видел, как толстые, жилистые пальцы отца впиваются в ткань куртки Лёши, сминая её, затягивая петлю. Но тело Лекса внезапно обмякло, а затем извернулось в захвате. Он освободился одним резким движением, будто его кости стали гибкими, и в следующее мгновение его ладонь упёрлась в грудь Марка, отталкивая его к выходу. — Бежим! Отец, сделав шаг вперёд, замер на мгновение, его лицо исказилось гримасой дикого бешенства. Затем из его груди вырвался не крик: — ТЫ... ТЫ ПОЗОР СЕМЬИ! ВЕРНИСЬ, Я СКАЗАЛ! Его палец, дрожащий от ярости так, что казалось, вот-вот отломится, был направлен на дверь, как штык, готовый проткнуть её насквозь. Но дверь уже захлопнулась с глухим, финальным стуком, отсекая этот рёв, оставляя его бушевать в клетке квартиры. Тишина в подъезде после этого оглушительного крика показалась почти нереальной. Марк, всё ещё под впечатлением, молча последовал за Лëшей. Ему было сложно осмыслить весь ураган только что произошедшего. Это совсем не то, что он ожидал увидеть, когда переступал порог его квартиры. Они спустились на несколько этажей в гнетущем молчании, и Марк, глядя на профиль Лекса, освещённый тусклым светом лампочки в подъезде, набрал воздуха, чтобы наконец что-то сказать. Но едва они вышли из подъезда на прохладный вечерний воздух, его опередил низкий ясный голос Лекса: — Что? Наверное, в ахуе, да? — в углу его рта дрогнула короткая безрадостная ухмылка. — Эм… — Марк замялся, не зная, что ответить. Слишком многое случилось за эти пять минут. — Видимо, не судьба сегодня позаниматься, — Лекс перебил его, резко отведя взгляд. — Так что проваливай. Он развернулся и пошёл вглубь двора к одиноким детским качелям. Марк, недолго думая, последовал за ним. И тут в голове всё вдруг сложилось в единую ужасающую картину. Лекс плюхнулся на сиденье, отчего железные цепи слегка звякнули. Марк остановился рядом и ухватился за них, резко остановив раскачку. — Тот синяк на руке, — тихо начал Марк, — это из-за него? — Не твоё дело, — отрезал Лекс. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить, — голос Марка дрогнул от нахлынувших эмоций, и он с силой сжал цепь качели, — но ты сам меня в это втянул. А теперь не хочешь давать ответы? Лекс резко поднял на него взгляд. — Да! Он пиздит меня! Доволен? — его голос прозвучал громко и резко, заставляя Марка инстинктивно отшатнуться. — Мой папаша — ëбнутый военный, который всю жизнь пытался сделать из меня свою копию! Сердце Марка сжалось в ледяной ком, а потом упало куда-то в пустоту под рёбра. Шок был настолько всепоглощающим, что на секунду Марк перестал дышать. — Охуеть… — выдохнул он почти беззвучно. — Это же... Это нельзя просто так оставить! Он не имеет права... — Ты услышал ответ. Теперь проваливай, — резко, на полуслове, перебил его Лекс. Он даже не поднял взгляда, произнося это сквозь зубы, словно отряхиваясь от назойливой, ненужной жалости. Марк не двинулся с места. В голове гудело от ярости за Лёшу, от страха, что тот вернётся в эту ужасную квартиру. Но сильнее всего его пригвождало к асфальту другое понимание: если он уйдёт сейчас, если позволит этой стене вырасти ещё на метр, между ними опустится железный занавес навсегда. И за ним останется не просто знакомый парень из универа, а человек, чью боль он только что видел и которого уже не сможет выкинуть из головы. Он пересилил себя, сглотнул ком в горле и задал вопрос, который жёг его с той самой секунды в прихожей: — Но зачем ты сказал ему, что я… твой парень? — Марк слегка отвернул голову, смущённо проводя рукой по затылку. — Да просто так. По приколу, — Лекс ядовито рассмеялся. — Ты же сам просился ко мне в гости, придурок. Ну я и подумал — почему бы заодно не позлить этого старого еблана как следует. А-ха-ха-ха! Он чуть не лопнул от злости! Марк молча достал сигарету, закурил, делая медленные, глубокие затяжки. Он пытался разложить всё по полочкам, пропустить через фильтр холодного рассудка. — Надеюсь, после такого представления ты больше не будешь проситься ко мне в гости, — добавил Лекс, слегка покачиваясь на качелях. Он сунул замёрзшие пальцы в карманы, сжав их в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Если ты меня позовёшь, я приду, — тихо сказал Марк. — Что? — он повернулся к Марку, и в его глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с непониманием. — Почему ты вообще ещё здесь? Ты же всё видел... — выдохнул он, уже без злости, скорее с оттенком усталой досады. — Уходи. Ты мне надоел. Марк, стоя чуть поодаль, выдохнул струйку дыма, которая тут же развеялась на ветру. — Ну как же я вот так оставлю своего парня одного? — он произнёс это с лёгкой, почти вызывающей улыбкой, проверяя реакцию. Лекс резко вскинул на него взгляд, и в его глазах вспыхнуло уже неподдельное ядовитое отвращение. — Ещё раз так скажешь — уебу. Марк пропустил это возмущение мимо ушей. Затем спокойно спросил: — Ты пойдёшь обратно домой? — Нет, — отрезал Лекс, отворачиваясь. — И где ты тогда будешь ночевать? — в голосе Марка прорвалась искренняя тревога. — На лавке с бомжами, блядь, — Лекс с надрывом усмехнулся. Его губы растянулись в кривой, безрадостной ухмылке. — Пошли ко мне? — почти сразу предложил Марк. — Думаю, мама не будет против… Лекс замер, а затем медленно, с недоверием, перевёл на него взгляд. — Ты… сейчас серьёзно мне это предлагаешь? В этот момент порыв холодного ветра пробился сквозь куртку, заставив обоих непроизвольно съёжиться. — Хочешь сказать, лучше ночевать с бомжами, чем со мной? — перекрикивая ветер, спросил Марк. — Не вижу разницы, — кинул ему в ответ Лекс. — Сейчас уже холодает, а ночью будет совсем зябко, — Марк сделал шаг ближе, его голос снова стал тихим и убедительным. — У меня всё-таки есть преимущество перед бомжами. Тёплая кровать. Еда. Крыша над головой. Не думаешь? Он сделал паузу, глядя, как Лекс, стараясь этого не показывать, трёт замёрзшие пальцы. — Ты просто переночуешь. Обогреешься и поешь. Он замолчал, давая словам осесть. Ветер снова рванул, заставляя Лекса вздрогнуть. Тот спрыгнул с качелей и прошелся по асфальту, засунув ледяные пальцы в карманы. — Бля… — выдохнул он наконец, капитулируя перед погодой сильнее, чем перед уговорами Марка. — Ладно. Но то, что я согласился, совсем не значит, что я стал лучше к тебе относиться! — Понял, — кивнул Марк. — И еще… — Лекс прищурился, глядя на него с опаской, — чтоб без твоих гейских приколов! Понял? Марк молча кивнул, вспоминая их поцелуй, который обернулся катастрофой. — Конечно, — проговорил он, и улыбка стала печальной, почти виноватой. — Этого больше не повторится. 

***

Они шли по безлюдным осенним улицам. Сумерки сгущались, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт длинные тени. Воздух был прохладным и влажным, пах прелыми листьями и чем-то безнадёжно осенним. Путь занял минут тридцать, который они проделали почти в полном молчании, изредка прерываемом лишь настойчивым шелестом листвы под ногами. Марк открыл дверь в свою квартиру. — Не стесняйся, заходи, — сказал он, пропуская Лёшу вперёд. Едва дверь приоткрылась, как в прихожую, виляя хвостом, влетел Бакс. Он радостно тыкался мокрым носом в руки Марка, а затем, визжа от восторга, принялся обнюхивать кроссовки Лекса, приветственно поскуливая. Из гостиной донёсся голос матери: — Что-то ты сегодня рано, сынок... Женщина вышла в коридор и замерла на пороге, не ожидая увидеть незнакомого парня. — Мам, это Лёша. Можно, он сегодня у нас останется? А то нам надо проект делать вместе, — спокойно сообщил Марк, делая вид, что не замечает её лёгкого замешательства. — Здравствуйте, — поздоровался Лекс, глядя ей прямо в глаза. Мама Марка на секунду потеряла дар речи, её взгляд метнулся с сына на гостя и обратно. — Конечно... Проходите, проходите, — наконец выдохнула она, собравшись с мыслями. — Голодные, наверное? Кушать будете? — Да, будем, — ответил Марк, снимая свою куртку и ловко подхватывая с плеч Лёши его тонкую ветровку, чтобы повесить на вешалку. Из кухни доносился согревающий душу запах. Пахло жареной картошкой с луком и тушёным мясом, а под ним угадывался сладкий дух свежеиспечённого пирога. Квартира была тёплой и комфортной, полной жизни: зацепившийся за дверной косяк рюкзак, стопка книг на тумбочке, разноцветные носки, сохнущие на батарее. После стерильного холода в доме Лёши эта квартира обволакивала тёплым, почти осязаемым уютом. Они зашли в комнату Марка. Дверь с лёгким щелчком закрылась, и они остались наедине. В комнате царил обжитый беспорядок. На столе царствовал творческий хаос: тетради соседствовали с пустой кружкой, пачкой жвачки и разбросанными наушниками. На спинке стула висели футболка и худи, а с полки на пол мягко сползла стопка книг. — Ну вот, чувствуй себя как дома, — Марк потянулся к комоду и достал оттуда сложенные шорты и просторную бордовую футболку. — Держи. Он протянул одежду Лексу, и их пальцы на мгновение встретились в воздухе. Пока Лекс нерешительно мял в руках мягкую ткань, Марк, нимало не смущаясь, схватил свою собственную толстовку за ворот и стянул её через голову. — Бля, ты что, прямо здесь собрался раздеваться? — буркнул Лекс, резко отводя взгляд в сторону с таким отвращением, будто стал свидетелем чего-то непристойного. Марк, уже наполовину переодетый, недоумённо поднял бровь. — Ну да, — просто ответил он. — Это же моя комната. Он переоделся в футболку и, не глядя на Лекса, направился к двери. — Я буду на кухне. Лекс дождался, пока шаги не затихли в коридоре, и только тогда, быстро, словно делая что-то запретное, скинул свою одежду и натянул вещи Марка. Футболка была непривычно просторной, а плечевые швы сползали вниз, подчёркивая, что Марк был выше и шире в плечах. Но, несмотря на неподходящий размер, одежда оказалась удобной и пахла чужим, но приятным запахом. Когда Лекс вышел на кухню, Марк, накладывающий картошку по тарелкам, обернулся и замер на секунду. Бордовая футболка болталась на Лёше, скрывая очертания его стройной фигуры. Тёмные волосы были небрежно собраны в короткий хвост, а привычная чёлка, обычно скрывавшая пол-лица, на этот раз была убрана, открывая настороженный взгляд. Марк сглотнул, чувствуя, как внутри снова ёкнуло что-то тёплое и одновременно тревожное. Видеть Лёшу в своей одежде и домашней обстановке было до жути непривычно — словно он без спроса переступил какую-то невидимую черту, существовавшую между ними. Они устроились на кухне за столом, заставленным едой. Тёплый свет люстры отражался в медной кастрюльке, создавая атмосферу уюта, такую чужую и недосягаемую для Лекса. Мама Марка, тётя Света, разрезая по тарелкам яблочный пирог, спросила: — Сынок, что-то случилось? — мягко спросила она, переводя взгляд с Марка на Лëшу. — Так внезапно... Редко ты кого-то приводишь с ночёвкой. Марк почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он метнул взгляд на Лекса, пытаясь прочитать в его непроницаемом выражении лица, можно ли раскрывать правду. Сказать, что Лёша сбежал из дома? Выдать чужую боль? Но и врать матери тоже не хотелось. — Да всё хорошо, мам. Мы с Лёшей просто проект делаем. Засиделись бы допоздна. Решил, заодно познакомлю вас, — он ободряюще посмотрел на Лёшу. — Мы ведь друзья. От последней фразы лицо Лекса исказила мгновенная непроизвольная гримаса отвращения, будто он дотронулся до чего-то липкого и неприятного. Затем отставив ложку, он поднял на маму Марка прямой честный взгляд. — На самом деле, он врёт, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Дело не только в проекте. Марк замер, ожидая продолжения. Он был уверен, что сейчас последует колкость или грубость, но то, что сказал Лекс дальше, заставило его сердце сжаться от неожиданности. — Я поссорился с родителями и ушёл из дома, — его голос был ровным, без дрожи, но в нём слышалась стальная напряжённость. — Простите за беспокойство. Завтра меня уже здесь не будет. Тётя Света на секунду замерла, её взгляд из любопытствующего стал глубоко-сочувствующим. Она отложила тарелки и обвела Лёшу тёплым материнским взглядом, в котором не было ни капли осуждения. — Ох... Как же так? — её голос прозвучал тихо и тепло, словно пледом укутывая резкие углы его признания. — Оставайся, сколько нужно. У нас всегда найдется место для друзей Марка. Она сделала паузу, её пальцы бессознательно поправили край салфетки на столе. — А родители? Они не будут тебя искать? Может, дашь мне их номер, я поговорю, чтобы они не беспокоились... Лекс резко покачал головой, его взгляд снова стал отстранённым и твёрдым. — Нет. Они не будут беспокоиться, — он коротко выдохнул, словно выдавливая из себя слова. Тётя Света кивнула с пониманием, не настаивая. Её молчаливое принятие в этот момент значило больше любых слов. Марк посмотрел на Лекса и увидел, как на мгновение дрогнули его сжатые губы, а взгляд почти незаметно опустился вниз. Покончив с ужином и поблагодарив маму за вкусную еду, они удалились в комнату. Воздух, ещё несколько минут назад наполненный напряжением, теперь был пронизан тихим сосредоточением. Они наконец погрузились в работу над проектом, и следующие полтора часа пролетели в обсуждении тезисов и тихом щёлкании клавиш клавиатуры. Когда часы пробили одиннадцать, Марк откинулся на спинку стула и провёл руками по лицу, чувствуя, как глаза слипаются от усталости. — Ну, вроде бы, на сегодня хватит. Голова уже не варит. — Мне кажется, она у тебя по жизни не варит, — Лекс отложил ручку и поднялся, его голос звучал ровно, без особой злости. — Где у вас тут ванная? Марк, не утруждая себя ответом на колкость, подошёл к гардеробу, порылся и протянул сложенное махровое полотенце. — Держи. Выходишь и дверь слева. Лекс молча взял его, не глядя на Марка, и вышел из комнаты. Вернувшись после умывания, застал комнату преображённой: на полу, рядом с кроватью, Марк уже аккуратно постелил себе спальное место из подушки и стопки одеял. А сама кровать была застелена свежим бельём и выглядела неприкосновенно. Марк, поправляя простыню, обернулся к нему и произнёс: — Ну вот, можешь ложиться, — Марк кивнул в сторону кровати. — Всё-таки получше, чем с бомжами, да? Лекс замер на пороге, его взгляд медленно и оценивающе скользнул с чистой застеленной кровати на скромное ложе на полу. В его зелёных глазах вспыхнула знакомая язвительная искорка. — Ты спишь на полу? — уточнил он. — Да. — Ну и правильно, — парировал Лекс, и его губы растянулись в едкой ухмылке. — Там тебе и место. С этими словами он развязно пересёк комнату и с показным облегчением растянулся на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Марк ничего не ответил, лишь покачал головой с едва заметной улыбкой и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в густую темноту, нарушаемую лишь ровным светом фонаря за окном. Марк ворочался, прислушиваясь к ровному дыханию, доносящемуся с кровати, и не верил происходящему. Всего в двух шагах от него спал тот, чьё присутствие когда-то было его тихим спасением, а теперь превратилось в жар, который не давал покоя. Воспользовавшись темнотой, он перевернулся на бок, лицом к кровати. В слабом свете, пробивающемся сквозь шторы, он видел лишь смутный контур Лёшиной спины, отвернувшегося к стене. — Лёш? — тихо, почти шёпотом, позвал он. — Спишь? Из темноты последовало короткое, раздражённое: — Сплю. Сердце Марка забилось быстрее. Он сделал глубокий вдох, собирая в кулак всё своё мужество. — Я хотел… Ну, в общем… — он запнулся, слова казались такими неуклюжими и детскими. — Мне нравится дружить с тобой. И я не хочу, чтобы это прекращалось. В комнате повисла оглушительная тишина. Марк замер, вглядываясь в темноту, пытаясь угадать выражение его лица. Возможно, Лекс закатил глаза. Возможно, его губы исказила язвительная усмешка. А может, в его глазах на мгновение мелькнуло что-то ещё — что-то, что он никогда не позволил бы себе показать при свете. Ответа так и не последовало. Хоть тишина в ответ и резанула больнее любой колкости, Марк почувствовал странное облегчение. Слова, которые он носил в себе все эти дни, были выпущены на свободу. Они повисли в ночном воздухе, и теперь принадлежали не только ему. С этим щемящим чувством, будто он сделал что-то очень важное и рискованное, Марк наконец закрыл глаза. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, и он медленно погрузился в сон, убаюканный тихим звуком чужого, но такого желанного дыхания.