Двое под кожей

С первыми лучами солнца сознание возвращалось к Лёше медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Первым пришло ощущение не своего привычного одеяла, а чужого, мягкого, пахнущего... Марком. Марк? Мысль пронзила его паническим электрическим разрядом. Он резко открыл глаза, и незнакомая комната поплыла перед взглядом. Чужая люстра, чужие обои на стенах, чужие книги на полке. Где я? Как я сюда попал? Он метнулся взглядом по сторонам, сердце заколотилось где-то в горле. Он никогда раньше здесь не был. Во всяком случае, не мог этого вспомнить. — Лёш? Голос прозвучал совсем рядом, тихий и немного хриплый от сна. Лёша дёрнулся, опустив взгляд вниз, и увидел Марка. Тот сидел на полу, на разложенном матрасе, оперевшись локтем о край кровати. Его волосы были растрёпаны, на щеке отпечатался красный след от складок простыни, а в карих глазах пробивалась такая непривычная теплота, что у Лёши перехватило дыхание. — Доброе, — Марк улыбнулся, и это было так естественно, будто они просыпались вот так бок о бок уже сто раз. Лёша не мог вымолвить ни слова. Он только смотрел, чувствуя как жар смущения и растерянности заливает его щёки. Он отчаянно пытался выудить из воспоминаний хоть какой-то обрывок, хоть намёк на то, что было вчера. Как он оказался в этой кровати? Что он делал? Что говорил? Марк, заметив его потерянный взгляд, мягко спросил: — Ты как? Медленно, почти механически, он опустил взгляд на своё одеяло, сжал его край в пальцах, ощущая мягкость ткани. Этот простой тактильный контакт немного заземлил его. Он был здесь. Это происходило наяву. — Всё… всё нормально, — выдавил он наконец, опуская глаза и стараясь скрыть за привычной покорностью целую бурю непонимания и страха. Лёша почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд Марка. Казалось, он пытался разглядеть в его чертах того другого, того резкого, кто говорил его голосом вчера. От этого молчаливого разглядывания становилось неловко, по спине бежали мурашки. — Снова ты такой… — наконец произнёс Марк, скорее для себя, сравнивая вчерашнюю колючую агрессию с этой утренней мягкостью. Лёша лишь молча сжимал край одеяла, не в силах поднять взгляд. Он ничего не ответил. Что он мог сказать? Любое слово могло выдать его полную оторванность от реальности, в которой он провёл вчерашний день. — Ладно, — Марк встал с пола и потянулся, его майка задралась, обнажая полоску загорелой кожи на животе. — Собирайся, пойдём завтракать. Мама уже на работе, так что у нас полная свобода. Лёша молча последовал за Марком на кухню, чувствуя себя призраком в чужом доме. Воздух здесь пахнет иначе — не привычной затхлостью и страхом, а кофе и раскалённым маслом, на котором Марк собирался готовить еду. Этот простой бытовой запах казался Лёше самым невероятным ароматом на свете. — Яичницу будешь? — обернулся Марк, держа в руке лопатку. Мысль о том, что Марк готовит для него завтрак была настолько невероятной, что Лёша невольно сжал пальцы на коленях. Он кивнул, не в силах вымолвить слова, чувствуя, как горячая волна благодарности подкатывает к горлу. В этот момент из-под стола вынырнул Бакс и, виляя хвостом, устроился у ног Лёши, положив морду на тапок. Тёплый вес и преданный взгляд собаки стали неожиданным подтверждением реальности происходящего. Лёша нерешительно опустил ладонь на шершавую голову пса, и тот тут же лизнул его пальцы, словно завершая эту странную, почти сюрреалистичную картину. А картина и правда была невероятной: он сидел на кухне у Марка, в его футболке, пока тот стоял у плиты, готовя им завтрак. Он ощущал радость, и одновременно гнетущее чувство, говорящее о том, что не заслужил всего этого. Позавтракав и собравшись, они вышли из дома. Утреннее солнце слепило глаза, золотя пожухлую листву, лежавшую толстым слоем на асфальте. Они неспешно шли по тротуару в сторону университета. — Не замёрз? — первым нарушил молчание Марк, бросая на Лёшу быстрый взгляд. — Ветерок, вроде, свежий. — Нет, — тихо ответил Лёша, кутаясь в свою куртку. Он поднял глаза на Марка: — А ты? — Нормально. Не май месяц, конечно... — Мгм, — тихо согласился Лёша. — А ведь только совсем недавно жара стояла такая, что асфальт плавился. Мы тогда даже водой из бутылок обливались. Помнишь? — он улыбнулся, поёживаясь, и засунул руки в карманы. — А сейчас хоть шапку надевай. Лёша почувствовал, как по его щекам разливается тёплый румянец. Он вспомнил яркое солнце, от которого слезились глаза. Марк стоял перед ним в промокшей насквозь белой футболке. Ткань прилипла к его телу, очерчивая рельеф плеч и груди, став почти прозрачной. Он видел, как вода тонкими струйками стекала по его щекам, подбородку и загорелой шее, исчезая под мокрым воротником, оставляя прозрачные дорожки на коже. Тогда он не мог отвести взгляд, заворожённый этой простой, но такой интимной картиной. Воспоминания рассыпались, словно капли той самой воды, когда голос Марка вернул его в осеннюю реальность. — Ты ещё тогда сказал, что я крутой, — добавил Марк, и в его голосе послышалась тёплая усмешка. — Да? — Лёша растерянно моргнул. Марк тихо фыркнул, словно слегка посмеиваясь над собой. — Ну, не то чтобы прям так... Но ты сказал, что даже если я не люблю машины, это не делает меня менее… крутым или менее мужественным. Помнишь, это было после того, как Артём звал меня к нему в гараж чинить тачку. — А... кажется вспомнил, — тихо проговорил Лёша, глядя под ноги. — Но... ты ведь и правда крутой… — Думаешь? — голос Марка прозвучал так светло и восторженно, что Лёша невольно поднял на него взгляд. — Ты тоже очень крутой, Лёш. — Я? — Лёша смущённо покраснел. — Да что во мне такого... Марк покачал головой. В его глазах не было и тени насмешки. — Несмотря ни на что, ты всегда остаёшься собой и не пытаешься казаться кем-то другим. Мне нравится в тебе это. Лёша почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна. Он совсем растерялся от таких слов и сжал пальцы в кулаки в карманах куртки, не в силах поверить, что Марк может думать о нём именно так. Он хотел сказать, что Марк ошибается, что его «быть собой» — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Что под этой хрупкой оболочкой скрывалась пропасть, готовая поглотить его в любой момент. Но он лишь молчал, сжимая кулаки всё крепче, чувствуя, как груз этой неправды давит на него ещё сильнее. Они уже почти подошли к универу, не заметив, как пролетела дорога. Сбоку от главного входа, в привычном месте у стены — той самой, что все называли «курилкой» — стояла знакомая компания. Артём, Черпак и ещё пара ребят. — Твои друзья там... — Лёша немного сжался, растерянно глядя на Марка. — А я с тобой... — Вижу, — Марк не поворачивал головы, продолжая идти тем же шагом. — Не забивай голову. Просто идём дальше как ни в чём не бывало. Я подойду к ним, а ты проходи сразу в универ. Не оборачивайся, что бы они там ни говорили. После пар встретимся, ладно? — Мгм… — Лёша кивнул, стараясь, чтобы его ответ прозвучал как можно незаметнее. Когда до курилки осталось несколько шагов, Марк замедлил ход, давая понять, что останавливается. Лёша же, наоборот, ускорился, стараясь проскользнуть мимо как можно быстрее и незаметнее. Артём, прислонившись к стене, медленно выдохнул дым и провёл оценивающим взглядом по спине Лёши, а потом перевёл его на Марка. — Вы, смотрю, как лучшие друзьяшки, — раздался едкий голос Артёма. — Теперь и в универ вместе ходите? — Ты реально водишься с этим додиком?! — прошипел Черпак. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с Марком, который был выше него почти на целую голову. Слова Черпака ударили Лёшу в спину. Он не обернулся, лишь ускорил шаг, но внутри всё сжалось от знакомого чувства вины. Из-за него у Марка снова проблемы. Он был словно якорь, который тянул Марка на дно в его же собственном мире. — Ёбнутые? — парировал Марк, и его голос прозвучал нарочито спокойно. — Просто по дороге встретились. Нам еще проект делать. Больше Лёша не разобрал ни слова, исчезнув за дверью университета. Он прекрасно понимал: для окружающих они были всего лишь одногруппниками, вынужденными работать над общим заданием. Так и должно быть, — пытался он убедить себя, — так правильно. Эта мысль должна была успокаивать, приземлять, возвращать в безопасные рамки простых и понятных отношений. Но почему-то она лишь оставляла на душе горький привкус.

***

Лёша сидел на паре, уставившись в окно, но не видел ни осеннего неба, ни оголённых деревьев. Перед его внутренним взором стояло другое: утреннее лицо Марка, освещённое мягким светом, его сонный взгляд, его улыбка. Он провёл пальцами по собственным губам, пытаясь воскресить призрачное ощущение того поцелуя. Это воспоминание было островком жгучего, почти невыносимого счастья в море его тревог. Он был безнадёжно влюблён. Память упрямо возвращала его к утренней сцене у входа в универ: холодок, пробежавший по спине от насмешек Артёма и Черпака, и ровный, отстранённый голос Марка в ответ. Он прекрасно понимал: эти ребята — лучшие друзья Марка, его братва, те, с кем он прошёл огонь и воду. Ради такой дружбы обычно жертвуют всем, а не наоборот. Но тогда почему Марк, зная что его друзья не одобряют их общение, всё равно продолжал видеться с ним? Ответов было несколько, и все они одновременно пугали и окрыляли. Лёша закрыл глаза, снова представляя, как Марк смотрел на него сегодня утром. В том взгляде чувствовалась та самая искра, которая заставляла надеяться на большее. И пока преподаватель бубнил у доски, Лёша сидел с опущенной головой, разрываясь между страхом быть отвергнутым и пьянящим блаженством от того, что он, такой чужой и нелепый, кому-то всё-таки оказался нужен. Внезапно его собственные мысли прорезались ясной, чёткой решимостью. Он устал от догадок, от этой карусели надежды и страха. Он должен узнать правду. Прямо спросить у Марка, что между ними. И пока звонок с пары не прозвенел, он уже мысленно репетировал этот вопрос, сжимая под партой дрожащие пальцы.

***

Звонок, оповещающий об окончании учебного дня, вырвал Лёшу из этого напряжённого ожидания. По дороге в пустую аудиторию он чувствовал как страх сжимает горло всё туже. Он боялся не столько разговора, сколько самого себя — того, что от напряжения и страха снова случится эта потеря контроля, после которой он обычно просыпался с чувством стыда и непонимания. Марк и Лёша сели рядом за одной партой, и сама близость заставляла его нервничать. Солнечный свет падал на стол длинными полосами, освещая разбросанные учебники и тонкие пальцы Лёши, сжимавшие карандаш. Знакомая университетская суета — приглушённые голоса из коридора, скрип двери — оставалась где-то снаружи. Их собственный разговор шел исключительно о проекте, но за каждым словом чувствовалось что-то невысказанное. Лёша пытался казаться спокойным, но его взгляд постоянно скользил в сторону Марка — к его руке, лежавшей на раскрытой тетради, к его губам... И каждый раз, собираясь задать главный вопрос, Лёша терял дар речи, и слова застревали в горле. Марк заметил его странное поведение. Он отложил ручку и повернулся к Лёше, его взгляд был мягким, но слегка настороженным. — Лёш? Всё в порядке? Лёша почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он опустил глаза, сжимая и разжимая пальцы на коленях, пытаясь унять их дрожь. — Тогда... — его голос прозвучал тише шёпота. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться с карими глазами, в которых читалось беспокойство. — Тогда... зачем ты... поцеловал меня? Последние слова он выдохнул почти беззвучно, но в тишине, наступившей между ними, они прозвучали оглушительно громко. Марк замер, затем отвёл глаза. В его голосе прозвучала виноватая нотка: — Прости... Я очень сожалею. Не знаю, что на меня тогда нашло. Давай просто... забудем это. Лёша опустил голову и промолчал. — Ты мой друг, Лёш. Я не хочу, чтобы из-за какой-то фигни мы снова перестали общаться. Теперь Лёше стало всё понятно. Похоже, тот поцелуй для Марка был лишь минутным импульсом, о котором он теперь жалел. И теперь вместо боли Лёша даже почувствовал некое облегчение. Да, ему хотелось большего, но разве то, что этот яркий человек хочет видеть его в своей жизни, уже не чудо? — Хорошо, — просто сказал он. — Давай забудем. Я... я тоже хочу быть твоим другом. И в тот момент, произнося эти слова, он почти не врал. Потому что возможность просто быть рядом с Марком, дышать с ним одним воздухом, слышать его смех, уже была для него самым большим счастьем. Марк выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч свалилась огромная тяжесть. Его лицо озарила широкая, радостная улыбка, от которой в тусклой аудитории будто посветлело. — Я так рад, — прозвучал он тихо. Лёша не смог сдержать улыбку, которая сама собой тронула его губы. Эта искренняя радость Марка была такой заразительной, что на мгновение он забыл о всех своих тревогах. Они продолжили заниматься проектом, и постепенно атмосфера снова стала спокойной. Когда уже пора было собираться, Марк осторожно спросил: — Лёш... Ты сегодня домой? Твой отец... он тебе ничего не сделает? Глаза Лёши широко распахнулись, будто он получил удар в живот. Холодная волна ужаса пробежала по его телу. — Что... что ты имеешь в виду?! — вырвалось у него, голос дрогнул от паники. Марк смотрел на него с нарастающим недоумением. — Мы же вчера... у тебя дома были. Лёша бессильно качнулся назад. Его пальцы судорожно вцепились в край стола. Он был... у меня ДОМА? Мысль казалась настолько чудовищной и невозможной, что сознание отказывалось её принимать. Это значило, что Марк видел. Видел ту самую квартиру с её убогой обстановкой и давящей атмосферой. Видел его самый тщательно охраняемый семейный секрет, о котором не знал никто. — Ты... Я не... — он задохнулся, не в силах вымолвить ни слова. Весь его тщательно выстроенный мир рухнул в одно мгновение. Марк покачал головой, изучая его. — Если так подумать... — тихо начал он. — Вчера ты был... другим. Словно тебя подменили. Лёша почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он опустил голову, пальцы судорожно вцепились в толстую ткань кофты, будто ища опоры. В горле стоял ком, мешающий говорить. Но молчать было уже нельзя. — Когда... когда эмоции слишком сильные... — он сглотнул, — я иногда... перестаю себя контролировать. А когда прихожу в себя... ничего не помню. Он поднял на Марка взгляд, полный искреннего ужаса и стыда. — Прости, если я... если я сделал что-то плохое. Я правда... я не хотел. Лёша видел, как взгляд Марка медленно менялся. Исчезала растерянность, а на её месте появлялось глубокая, сосредоточенная серьезность. Он смотрел на Лёшу не как на проблему, а как на человека, который только что вручил ему что-то важное и бесценное. — Всё в порядке, — сказал он, и его голос звучал как-то по-особенному твёрдо, будто он давал обещание. Лёша сидел, глядя на свои руки, и чувствовал странное опустошение, будто из него вынули раскалённый уголь, который он годами носил в груди. Он украдкой взглянул на Марка и увидел, что тот не отворачивается. — Пойдём? — наконец предложил Марк, закрывая учебник. — Я тебя провожу. Лёша молча кивнул, всё ещё не доверяя своему голосу, боясь, что он выдаст всю ту внутреннюю дрожь. Когда они вышли на улицу, его обдало влажной вечерней прохладой, но внутри продолжала бушевать буря. Мысль о том, что Марк сейчас видит в нём человека со сломанной психикой, заставляла сжиматься всё внутри, будто его вот-вот вырвет от отвращения к самому себе. Он всё рассказал. И теперь Марк должен был смотреть на него с брезгливостью, с жалостью и с ужасом. Почему он этого не делает? Странным образом, Марк шёл рядом так же спокойно, как и всегда. Не отстраняясь, не ускоряя шаг, чтобы отойти подальше. Его молчаливое присутствие было таким обычным, как будто Лёша вовсе не признался ему в чём-то максимально странном. Когда они сворачивали в тихий переулок, Марк спросил спокойным и ровным голосом: — Как часто это с тобой происходит? Эти провалы в памяти... — Не знаю, — тихо ответил Лёша. — Всегда по-разному. Я никогда не знаю, когда... Он не договорил, но тот, кажется, понял. Больше они не говорили об этом, но само присутствие Марка рядом, его спокойные шаги, казалось, создавали защитный кокон вокруг Лёши. Когда они оказались у знакомого подъезда, наступила неловкая пауза. Лёша почувствовал, как сердце забилось чаще. — Завтра встретимся после пар? — спросил Марк, и в его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка надежды. — Встретимся, — кивнул он, робко улыбаясь. Помолчав секунду, он добавил чуть тише: — Ну, я тогда пошёл... — и переминаясь с ноги на ногу, сделал небольшой шаг к подъезду. — Да. Увидимся завтра, — сказал Марк и протянул руку для обычного дружеского рукопожатия. Лёша автоматически ответил на жест, но вместо краткого пожатия Марк мягко потянул его к себе, одной рукой слегка обняв за плечи. Это было быстро, всего пара секунд, но за этот миг он успел почувствовать тепло руки Марка у себя на спине, запах его одежды и то, как его собственное сердце внезапно забилось чаще. — Ладно... — Марк сделал шаг назад, не отпуская взгляда. — Отпишись, ладно? — Хорошо, — коротко бросил Лёша. Скрывшись в подъезде, он прислонился к холодной стене и закрыл глаза, слушая, как затихают шаги на улице. В кармане он сжал телефон, мысленно уже набирая сообщение с благодарностью за сегодня. Быть просто другом… Да, он мог смириться с этим. Если это означало, что такие вечера будут повторяться. Медленно, словно оттягивая неизбежное, он поднялся на четвертый этаж. Ключ со скрипом повернулся в замке. В прихожей царила знакомая давящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов из гостиной. Лёша, затаив дыхание, на цыпочках прошёл в зал. Каждый его шаг был осторожным. Он старался двигаться как можно тише, надеясь проскользнуть незамеченным прямо в свою комнату. Но это не помогло. Отец сидел в кресле, уставившись на него холодным, неподвижным взглядом. Казалось, он ждал его всё это время, не шелохнувшись. — Явился… — тихо прозвучал его голос, но с такой угрозой, что у Лёши похолодело внутри. Он замер, опуская глаза. — Где ты шлялся?! — голос отца стал громче. — Я… я… — ГОВОРИ ВНЯТНЕЙ! Лёша вздрогнул, съёжившись от внезапной агрессии. Слова, которые он пытался собрать в кучку, окончательно разбежались, застряв в горле беззвучным комом. — Я был… у друга… Отец медленно, с некой тщательной, почти ритуальной неторопливостью, поднялся с кресла. Пружины скрипнули, будто вздохнув с облегчением. Его тень поползла по стене, накрывая Лёшу. — У друга значит… — отец медленно подошёл к шкафу и достал свой армейский ремень. — У друга… — повторил он, растягивая слова. Лёша почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Сердце заколотилось с такой силой, что отдалось в висках глухим стуком. В горле пересохло, а ноги стали ватными. Он видел, как знакомым жестом отец пропустил кожаный ремень между пальцев. Металлическая пряжка, тяжёлая и холодная, звякнула о железную застёжку, издав короткий зловеще-чистый звук. Этот звон, отточенный годами повторений, впился в сознание острее любого крика. Лёша инстинктивно отшатнулся к стене, от ужаса вжимаясь в шершавые обои. — МЕЛКИЙ ВЫРОДОК! — яростно вскрикнул отец и с размаху ударил Лёшу ремнём по ноге. Жгучая боль пронзила тело, заставив его непроизвольно согнуться. Кожа на ноге словно загорелась. — Я ВЫБЬЮ ИЗ ТЕБЯ ВСЮ ЭТУ МЕРЗОСТЬ! — кричал он, снова и снова обрушивая на него град ударов. — ЛУЧШЕ БЫ ТЫ СДОХ, ЧЕМ СТАЛ ТАКИМ! — Пожалуйста! Не надо! — взмолился Лёша, голос срываясь на плач. Он пытался защититься, поднимая руки, но ремень больно хлестал по ладоням, плечам и спине. Каждый удар отзывался огнём по всему телу. Слёзы текли по лицу, но он старался больше не кричать, ведь это только сильнее могло разозлить отца. — Откуда вчера только взялось столько смелости привести его к нам в дом?! — отец не унимался, занося ремень для нового удара. Лёша взвыл от боли, когда очередной удар пришёлся по уже побитой спине. Сознание поплыло, в глазах потемнело, и мир сузился до огненных вспышек, прожигающих кожу в такт ударам. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как тело перестаёт ему подчиняться. И тогда, достигнув предела, его психика не выдержала. Сознание, не в силах больше выносить боль и унижение, стало стремительно исчезать, уступая место давно знакомому, тёмному и безжалостному заместителю. Плечи Лёши, до этого сгорбленные и поджатые, вдруг распрямились. Взгляд, ещё секунду назад затуманенный слезами и страхом, стал острым и собранным. Он поднял голову, и в его глазах что-то переломилось. Прежде чем отец успел опустить руку для нового удара, его собственная ладонь рванулась вверх и намертво сжала конец ремня, а и из его губ вырвался низкий, хриплый голос: — Уëбок. Отец замер на секунду, его рука с занесённым ремнём застыла в воздухе. В его глазах мелькнуло неподдельное изумление. Затем оно сменилось яростью, ещё более свирепой, чем прежде. Его лицо, искажённое злобой, стало пунцовым. Губы, растянутые в беззвучном крике, обнажили сжатые зубы. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ТАК СО МНОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ?! — яростно зарычал он и, резко выхватив другой конец ремня из рук Лекса, вновь занёс руку, чтобы обрушить удар с новой силой. Лекс резко уклонился. Он отбрасывал руку отца, и даже попытался нанести ответный удар — короткий жёсткий толчок в грудь, заставивший того отшатнуться. Они метались по тесной гостиной, словно в клетке. Нога Лекса зацепилась за ножку стула — тот с грохотом полетел на пол. Отец, размахивая ремнём, задел локтем полку с мелочами, и какая-то стеклянная безделушка разбилась о паркет. В воздухе висели хриплое дыхание, звон пряжки и хаотичный грохот всего, что попадалось им под руку. Лекс шипел что-то сквозь зубы, его лицо исказила гримаса чистой, ничем не разбавленной ненависти. Но против грубой силы отцовского тела, налитого яростью и массой, его ловкости было недостаточно. Он в конце концов схватил Лекса в охапку, с силой, ломающей сопротивление, затолкал в тёмную кладовку и с размаху захлопнул дверь. Ключ с громким щелчком повернулся в замке. — Сиди и думай над своим поведением, сопляк! — его голос прозвучал хрипло от натуги и ярости. Лекс остался в полной темноте, в окружении пыльных коробок. Воздух был спёртым, пах старыми вещами и затхлостью. Он плюхнулся на узкую раскладушку, от которой больно отозвались свежие синяки, и уставился в серый, размытый потолок, едва видный в слабом свете из-под двери. Из гостиной донёсся приглушённый звук телевизора. Отец продолжал свой вечер, как ни в чём не бывало. Лекс сжал кулаки, но не было даже сил злиться. Его охватила глубокая усталость. Он закрыл глаза, но под веками был только бесконечный коридор одних и тех же дней. И единственной мыслью, эхом отдававшейся тишине, было: Когда же это, наконец, закончится?