Двое под кожей

Марк, прошептав Лёше, что скоро вернётся, выскользнул из комнаты. В коридоре было тихо и темно, лишь из приоткрытой двери гостиной доносился приглушённый шум телевизора. Он нащупал в прихожей старый, потёртый поводок, знакомый до каждой застёжки. Слово «гулять» ещё не успело окончательно слететь с губ Марка, как из тьмы, словно пушечное ядро, вынеслась пушистая тень Бакса. Всё его тело затряслось от немого, счастливого визга, который вырывался наружу лишь сдавленным поскуливанием. Он прыгал на месте, кружась вокруг ног Марка, его мощный хвост бил по ножкам тумбочки, по косяку двери, как барабанная дробь нетерпения. Марк не мог сдержать улыбку. Эта искренняя, безусловная радость была глотком свежего воздуха после насыщенного вечера. Он присел на корточки, ощутив, как мокрый, холодный нос тут же ткнулся ему в щёку, а шершавый язык лизнул подбородок. — Тише, тише, — прошептал он, с трудом удерживая виляющий комок шерсти. Его пальцы нашли холодную металлическую пряжку ошейника, привычным движением продели в неё конец поводка. Застёжка щёлкнула, и для Бакса это был звук стартового пистолета. Марк потрепал его по широкому загривку, ощутив под ладонью знакомую жёсткую шерсть, и открыл дверь. Бакс рванул вперёд так, что поводок натянулся в струну, едва не вырываясь из рук. Они вышли на лестничную площадку, и тёплый, спёртый воздух квартиры сменился прохладной, пахнущей сыростью подъезда. Бакс, фыркая от восторга, поволок Марка вниз по ступенькам. Его когти цокали по бетону, отдаваясь эхом в пустой, спящей лестничной клетке дома. Спустившись, Марк распахнул тяжёлую дверь подъезда, после чего его обдало прохладной темнотой улицы. И тут же, в пятне жёлтого света под фонарём он заметил Артёма. Тот стоял, прислонившись к чугунному столбу, неподвижно, как часть городского пейзажа. Он медленно выпускал струйку дыма в прохладный воздух, смешивая еë с парящим дыханием. Козырёк его чёрной кепки был надвинут низко, отбрасывая резкую тень, которая полностью скрывала его глаза и верхнюю часть лица. Виднелись лишь сжатые губы и жёсткая линия подбородка. Увидев Марка, он не кивнул, не поздоровался. Просто молча протянул в его сторону полупустую пачку сигарет. Марк взял одну и наклонился к зажигалке в руке Артёма. Короткая вспышка осветила на мгновение его пальцы и суровое, непроницаемое выражение лица. Затем огонь погас, и они снова стали двумя силуэтами в сгущающихся сумерках под светом тусклого фонаря. Артём наклонился, чтобы потрепать Бакса по загривку. Пёс тут же поднял морду и лизнул его рукав, а хвост забил в бешеном ритме. И когда Артём заговорил, в его всегда уверенном, чуть хрипловатом голосе прозвучала непривычная нота ностальгии. — Как же быстро он вырос. А ведь вроде совсем недавно был таким пиздюком. Он помацал собаку по голове, и та преданно ткнулась мордой в его ладонь. После чего они двинулись в путь, куда глаза глядят. И теперь между ними висел не просто холодный осенний воздух, а общее, приятное воспоминание. — Да… как же быстро летит время, — Марк кивнул, медленно выпуская изо рта дым. В памяти всплыли обрывки: они, пятнадцатилетние, шли по этим же дворам, а у его ног бежал крошечный, пушистый комок с торчащими ушами и неуклюжими лапами. — Неспроста мы залезли на ту свалку за гаражами, — Артём рассмеялся, но не сводил глаз с собаки, шагавшей между ними. — А он там в размокшей картонке валяется. Весь мокрый. Ты ещё свою новую куртку снял, чтобы завернуть. Ту, фиолетовую. — Думал, мать меня убьёт, — Марк не удержался от улыбки, почувствовав, как на миг отпускает напряжение. — Зато она потом разрешила его оставить. Как же я тогда обрадовался! Бакс счастливо гавкнул, словно подтверждая его слова. На несколько секунд тишина снова стала общим, спокойным пространством, заполненным лишь звуком шагов и мирным посапыванием пса. Артём затянулся, дольше обычного, и выдохнул дым резкой струёй. — Насчёт Лебедева… От неожиданности у Марка свело диафрагму и внутри всё сковал ледяной ком. — Ты поговорил с ним? Чë он сказал? — голос Артёма был ровным, но в нём слышалось стальное терпение, которое вот-вот лопнет. Марк понял, что сейчас придётся врать своему лучшему другу. От этой мысли горечь подкатила к самому горлу. Такая же едкая и густая, как тот дым, что он только что выдохнул. — Он… — Марк заставил себя выговорить, и голос прозвучал неестественно глухо. Он упорно смотрел куда-то в темноту впереди, лишь бы не встретиться с взглядом Артёма. — Сказал, что услышал меня. И просил, чтобы… его больше не трогали. И всё. — С хуя ли, блядь, он ещё нам условия диктует? — Артём резко остановился, заставляя Марка сделать то же самое. Его голос сорвался на низкий, возмущённый тон. — Он нашу базу разрисовал хуями! Черпака уебал! За базар, сука, не отвечает! И теперь этот гондон ещё говорит, чтобы его не трогали?! Да он совсем, блядь, прихуел, что ли?! Марк ожидал злости, но не такой концентрированной. Он заставил свой голос стать ровнее, почти нейтральным, как будто пытаясь руками раздвинуть наэлектризованное пространство между ними. — Возможно, у него была какая-то причина, — начал он, и каждое слово выходило с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину. — Он сказал, что вы растоптали какие-то цветы. Это правда? — Какие ещё нахуй цветы? — Артём фыркнул, но в его голосе прозвучало не просто отрицание, а искреннее непонимание. — Он сказал, что недалеко от УАЗа росли цветы, и Черпак их сломал. — Не видел я никаких цветов, — отрезал Артём, и его брови сошлись. — И из-за этого он пнул Черпака?! Даже если там и росла какая-то трава, он что, совсем ебанутый? Мало ли что в парке растёт? Я по траве пройдусь, он меня тоже уебет? Пусть попробует! Марк молчал. Внутри у него всё переворачивалось. Ситуация и правда казалась абсурдной, высосанной из пальца. Он видел логику Артёма — ясную, прямую, как удар кулаком. Марк сам не знал, о каких цветах шла речь. Всё это казалось бредом, переросшим в настоящую войну. И всё же... Вспоминались глаза Лёши, когда он говорил об этих цветах. В них была не злость, а что-то другое. Возможно, боль. Такая же странная и непонятная, как и вся эта история. — …Ситуация какая-то бредовая, — тихо сказал он, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — Стоит ли из-за нее так сильно враждовать? — Да, может, и бредовая! — голос Артёма прозвучал уже не яростно, а устало-презрительно, будто он устал объяснять очевидное. — Но именно она и показывает, какой он. Понимаешь? Человек, который из-за какого-то дерьма начинает войну. Не дожидаясь ответа, он грубо пульнул сигарету в пепельницу урны, и продолжил: — Ты же мне не предлагаешь сейчас просто забить? На то, что нас, блядь, унизил этот… пидорас, похожий на тёлку, — Артём сжал зубы от злости. — Ещё и смотрит на нас как на говно! И после этого он решил, что может вот так просто выйти сухим из воды?! В его взгляде стояла холодная, непробиваемая уверенность, которую Марк знал с детства. Та самая, после которой уже не спорили. — Я просто обязан проучить этого самоуверенного еблана. Защитить честь, — голос Артёма был низким, почти придушенным. — Если мы сейчас отступим, он будет думать, что может всё. Я в ахуе, что ты этого не понимаешь, Марк. Они стояли под одиноким фонарём, и тени на их лицах были длинными и резкими. Бакс, чувствуя напряжение, сел у ноги Марка и тихо заскулил. — Я понимаю, о чём ты говоришь, Тëм. Прекрасно понимаю, — наконец ответил Марк, и его собственный голос прозвучал немного отстранённо. В этих словах не было согласия. Была только тяжёлая, невысказанная горечь от того, что «понимать» и «принимать» оказались теперь двумя разными вещами. — А мне кажется, ты нихуя не понимаешь, — снова заговорил Артём. — Как будто только меня одного ебёт твоё положение. Я же не могу не переживать за своего лучшего друга. — Да за что переживать? — Марк попытался сделать голос беззаботным, но получилось фальшиво и натянуто. — Ты не слышал, что там пиздят про тебя? — Артём бросил на него тяжёлый взгляд. Его руки были засунуты в карманы. — Как сочувствуют, что ты с этим ебанатом в паре. Да и пацаны уже шепчутся и подъёбывают, что вы как будто друзья-неразлучники. — Да пошли они нахуй, — Марк бросил сквозь зубы, отворачиваясь. — Я сам что ли просился с ним в пару делать проект? — Проект? — голос Артёма стал ниже, в нём зазвучала опасная, чуть приглушённая серьёзность. Он вынул ещё одну сигарету, не отрывая от Марка тяжёлого, изучающего взгляда. — Это когда вы с утра в универ вместе топаете? Когда на парах переглядываетесь? Или когда пытаешься прямо сейчас его оправдать? — он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил уже с нарастающим раздражением: — Марк, я не слепой и не тупой. Вы же опять общаетесь, как будто той всей хуйни на базе и не было. И меня, блядь, выбешивает, что ты, мой самый близкий друг, водишься с тем, кто нас презирает и не уважает. Марк молчал. Каждое слово Артёма вязло в воздухе, как в холодной смоле. Он упрямо смотрел куда-то в сторону, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Сигарета между пальцев почти догорела. Длинный пепел вот-вот должен был осыпаться, но Марк не замечал, пока он не почувствовал лёгкий ожог на подушечках пальцев. Он резко швырнул окурок под ноги и раздавил его. — Объясни мне, — Артём сделал шаг ближе. Запах табака, смешанный с холодным воздухом, ударил в ноздри. — Зачем ты тянешься к этому изгою? К такому же, каким был когда-то сам. Марк медленно перевёл на него взгляд. Артём смотрел на него не со злостью, а с какой-то другой, более неприятной смесью: тревогой, разочарованием и холодным налётом чего-то, что походило на жалость. — Помнишь того сопливого пацана, которого в столовой супом обливали? — голос Артёма стал тише, но от этого каждое слово било только сильнее, врезаясь в память, как гвозди. — Который боялся лишний раз рот открыть, чтобы не нарваться на насмешки? Это был ты, Марк. Над ними повисла густая пауза, нарушаемая лишь далёким воем ветра. Даже Бакс притих, затаив дыхание. — Это к чему всë? — вырвалось у Марка. Голос прозвучал резче, чем он планировал. Внутри всё горело от внезапного стыда. Это были его воспоминания. Его прошлое, которое он так тщательно зарыл под слоями уверенности. И теперь Артём, самый близкий человек, копался в этой могиле голыми руками. — Не пойми меня неправильно, брат, — Артём выдохнул дым, и в его тоне впервые за весь вечер прорвалось что-то почти уязвимое. — Я просто не хочу, чтобы ты снова стал таким… Чтобы тебя снова пинали, как мячик. Относились неуважительно. Я не могу смотреть, как ты сам лезешь назад в эту яму. Марк замер. Эти слова были прямым ударом ниже пояса, от которого не было защиты. Они были настолько абсурдными и в то же время безумно болезненными, что у него похолодели кончики пальцев. Поводок в его руке дрогнул, и Бакс поднял тревожный взгляд, навострив уши. Пёс тихо заскулил и потянулся вперёд, тычась холодным носом в его сжатую в кулак ладонь, пытаясь растопить этот внезапный лёд страха своим простым, безоговорочным теплом. — Тём, — наконец заговорил Марк, и его голос прозвучал чужим, слишком ровным. — Я вообще сейчас в ахуе с твоих выводов, — ответил он твёрдо, выдерживая взгляд. — Мы с Лебедевым просто делаем проект. Да, мы не презираем друг друга, но и лучшими друзьями за это время не стали. Общаемся ровно настолько, чтобы сдать работу. И да. Лично мне нужна хорошая оценка. Артём смерил его долгим взглядом. — Ты как всегда, — пробормотал он без одобрения. — Но если этот еблан мне ещё раз что-то пизднёт, я сдерживаться не намерен. Понял? Скажи честно, я могу надеяться на тебя? Ты будешь на моей стороне? Марк замешкался всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы воздух между ними снова наэлектризовался. — Конечно, брат, — он заставил себя встретиться с его взглядом. — Я всегда на твоей стороне. Другого ответа быть не могло. Они всегда были вместе, за одного. Это было их главное, нерушимое правило. Даже если, произнося эти слова, Марк чувствовал, как где-то глубоко внутри что-то тихо и неотвратимо трескается. Когда они разошлись, Марк с Баксом медленно шли по тëмным улицам. Дорога домой растянулась в тягучую паузу. И в этой тишине, под шорох опавших листьев, память сама потянула его назад — в седьмой класс, в тот самый день, когда к ним перевёлся новый ученик. В тот промозглый ноябрьский день Марк спешил в школу. На подходе к зданию его путь вдруг перегородили двое учеников из параллельного класса. У одного был ехидный прищур, у второго — пустые, скучающие глаза. — Опа, — цыкнул первый. — Глянь, шапка-то какая у нашего отличника! Марк попытался пройти мимо, но второй ловко перегородил дорогу. — Дай-ка сюда, примерю. Он не ждал ответа. Рука с размаху рванулась вперёд и сдёрнула шапку с головы Марка. Чувство внезапного холода на лбу и ушах ощущалось неприятным унижением, от которого кровь бросалась в лицо. — На, лови! — заорал первый, и тёплая шерстяная вещь полетела через голову Марка. Марк инстинктивно потянулся, вытянув руку в пустоту. От резкого движения он споткнулся и едва удержал равновесие. А они только лишь смеялись. — Эй, ботан, выше руки! — крикнул второй, и шапка снова понеслась в воздухе. Марк больше не пытался поймать. Он стоял, чувствуя, как уши и щёки горят не от холода, а от стыда, который разливается горячей волной под кожей. Он не знал, что делать. Кричать? Но голос сдавлен где-то в горле. Броситься? Но их двое и они сильнее. Шапка, перелетев последнюю неуклюжую дугу, шлёпнулась в самую середину грязной, растаявшей лужи у крыльца. Вода впиталась в ткань мгновенно, превратив светло-серый цвет в чёрное пятно. Марк опустил взгляд, наклонился и выудил из ледяной жижи свою шапку. Она была тяжёлой, холодной и отвратительной на ощупь. Он не смотрел на них, отжимая воду, чувствуя, как грязные капли стекают по пальцам. Смех за его спиной прозвучал уже так же привычно и неизбежно, как звонок на урок. Эти издёвки происходили так часто, что уже стало частью школьного распорядка. То портфель «случайно» уронят, то толкнут, то обзовут так, что хотелось провалиться сквозь землю. И каждый раз внутри нарастало одно и то же: сначала острая колющая боль унижения, потом беспомощная ярость, которая, не находя выхода, оседала внутри тяжёлым, неприятным осадком. Его достало. Достало чувствовать себя мишенью. Достало это вечное ожидание подвоха. Достала собственная слабость, которая казалась врождённым пороком. На первом уроке в их классе представили новенького. Учительница коротко бросила, не отрываясь от журнала: — Артём, садись пока на свободное место сзади. Тот кивнул, не улыбаясь, и прошёл на указанное место, сев за парту неподалёку от Марка, ни на кого особенно не глядя. В его движениях не было и тени робости, лишь только какая-то сосредоточенная, недетская собранность. На большой перемене Марк, как обычно, забился с книгой в дальний угол коридора. Подальше от толкотни, криков и внезапных подзатыльников. Он только начал вчитываться в строки, как вдруг шум у стены напротив привлек его внимание. Знакомая занозистая парочка с параллели уже стояла стеной перед новеньким, оттеснив его в угол у запасного выхода. — Ты типа новенький, да? — раздался тот самый ехидный голос, от которого у Марка внутри всё рефлекторно сжималось. Знакомая сцена, только с другим главным героем. Новая добыча для шайки гопников. Марк искренне посочувствовал ему, но в глубине души с горечью подумал: «Слава богу, теперь они от меня отвяжутся. Хотя бы на время». — О, ништяк! Чë за наушники? Дай погонять! — проговорил первый и нагло потянулся за шнуром наушников, свисавших у Артёма на шее. Рука не успела коснуться провода. Артём резким, чётким движением откинул её, даже не сделав шага назад. — Руки убери. Напряжение сгустилось, заглушив даже привычный шум коридора. — Че сказал, нахуй? — голос гопника сорвался на визгливый рёв от неожиданности. Артём посмотрел ему прямо в глаза, не моргнув. — Че слышал. Тот, что с ехидным прищуром, рванулся первым, замахнувшись, но Артём не отпрянул. Он метнулся вперёд, под удар, поймал летящую руку в локте, резко её провернул, и парень с хрустом и воем рухнул на колени. Заломленная рука торчала у него за спиной. Второй, ошалевший, кинулся на помощь. Артём нанёс короткий, точный удар ногой по колену, сбивая с ног, и тут же рукой придавил его к полу. Всё заняло меньше минуты. Двое, ещё секунду назад чувствовавшие себя хозяевами положения, теперь сидели на грязном паркете, один с перекошенным от боли лицом, второй — прижатый к полу и пытающийся вырваться. Марк, затаив дыхание, оказался свидетелем этого зрелища, которое стало для него упоительной усладой. Той самой, о которой он мог только мечтать в своих самых дерзких фантазиях. Было невероятно видеть, как его обидчиков, этих безнаказанных идиотов, так легко, так унизительно ломают и ставят на место. Это была сладчайшая, пьянящая месть, которую он сам никогда бы не смог совершить. Марк смотрел на этого парня — Артёма — и не мог отвести глаз. Он был не старше, может, даже того же роста, но в нём было то, чего у Марка отродясь не водилось: непоколебимая сила. Он видел, как Артём небрежно отряхнул ладонь, будто с неё осыпалась пыль, а не следы чужого страха. Видел, как его взгляд, холодный и ясный, скользнул по притихшим лицам вокруг, не ища одобрения и не боясь осуждения. Он вглядывался в профиль Артёма, в твёрдую линию скул, в русые короткие волосы и впервые в жизни захотел быть кем-то, а не собой. Не просто сильным, а вот таким. Спокойным. Непрогибаемым. Человеком, для которого страх — это абстракция, а не ежедневная реальность. И когда Артём, наконец, оторвался от своих жертв, его взгляд на секунду зацепился за Марка. Тот не потупив глаз, смотрел в ответ, заворожённый. Губы его сами растянулись в едва уловимую, почти неуместную улыбку, которую он тут же попытался сдержать, покусывая изнутри щёку. Прошла неделя, может, две. Как-то на биологии за партой рядом с Артёмом оказалось свободное место. Марк, собрав всю свою храбрость, которую выудил со дна души, сел рядом. Шло общее тестирование. Марк видел, как тот сидит, уставившись в свой совершенно чистый лист. Без лишних раздумий Марк мелким почерком вывел на краешек своего черновика правильные ответы и аккуратно пододвинул к соседу. Артём взглянул и списал, не выражая ни благодарности, ни удивления. А после звонка, уже в дверях, вдруг обернулся и спросил: — Тебя как зовут? Так всё и началось. Марк стал иногда подсаживаться к Артёму на уроках. Показывал конспекты, шептал ответы на контрольных. Артём брал это молча, без благодарностей, но и без возражений. Они не были друзьями, но рядом с Артёмом Марк чувствовал себя в безопасности. Однажды на перемене Артёма не было в кабинете. Марк сидел один за своей партой, пытаясь сосредоточиться на учебнике. Когда дверь внезапно распахнулась, вошла шумная орава ребят из параллели, среди них были те самые двое. Они пришли к кому-то из одноклассников Марка, но, заметив его в одиночестве, не смогли удержаться. — О, смотрите кто! Наш ботан-одиночка, — ехидно цыкнул первый, отделяясь от толпы и подходя к его парте. Марк попытался сделать вид, что не замечает, но внутри всё сжалось. Второй парень ловко выдернул у него пенал, который лежал на столе. — Волейбол, пацаны! Они стали перекидывать его друг другу через голову Марка. Смешки вокруг звучали оглушительно громко, щёки пылали огнём от стыда, а в горле стоял тугой, горький ком бессилия, мешающий сглотнуть, крикнуть, пошевелиться. И в этот момент дверь кабинета снова открылась. Артём вошёл внутрь, сделал три быстрых шага и ловко поймал летящий пенал одной рукой. Ухмылки с лиц гопников сползли мгновенно, сменившись знакомой, животной опаской. Они замерли, будто вкопанные. Артём повертел пенал в руках, потом посмотрел на них тем самым свирепым взглядом. — Съебались отсюда, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали чётче любого крика. Им не пришлось повторять. Они отступили к двери, толкая друг друга, стараясь не встречаться с его взглядом. Артём развернулся, подошёл к парте Марка и положил пенал перед ним на учебник. Марк взял его, пальцы слегка дрожали. — Спасибо... Артём лишь пожал плечами. — Взаимопомощь, — сказал он, и в этом слове, таком обычном, прозвучала вся суть их молчаливого союза. И с этого дня Марк твёрдо решил: он должен стать сильнее. Он видел, как этот мир уважает только тех, кто может за себя постоять. И он хотел этого уважения. Артём стал для него живым воплощением той силы, о которой Марк мог только мечтать. Он восхищённо наблюдал за каждым его движением: за тем, как он поправлял рукав, за тем, как его один только взгляд мог заморозить целую толпу. В этом была какая-то почти пугающая, но невероятно притягательная красота. Красота абсолютной уверенности. Красота того, кто никогда не дрогнет. Марк хотел не просто быть под его защитой. Он хотел впитать эту силу. Хотел, чтобы его собственные плечи расправились так же, а в глазах поселилась та же тихая, неоспоримая мощь. Желание стало навязчивым. Оно сводило мышцы, мешало спать по ночам, заставляло украдкой всматриваться в профиль Артёма на уроках, пытаясь разгадать секрет его непоколебимости. И тогда Марк, наконец, попросил научить его драться. Это была не просьба о защите. Это была мольба о силе, в которой слышалась жажда прикоснуться к этому явлению, стать его частью. Их дружба родилась не в разговорах, а в действии — вечерами во дворе, на кулаках. Артём был не тренером, а проводником. Он вводил Марка в новый мир, где боль была учителем, а уважение добывалось силой. Со временем Марк научился давать сдачи. Сначала робко, потом уверенно. Затем он уже не ждал, когда к нему пристанут, он первый шёл на конфликт. Просто потому, что мог. Потому что за его спиной, как скала, стоял Артём, и это знание делало его непобедимым. Именно тогда из тихого, покрасневшего от любого взгляда отличника и родился тот Марк, которого все знали сейчас — с холодной усмешкой, с непробиваемой уверенностью, с маской, приросшей к лицу так плотно, что он и сам начал верить, будто она и есть его истинное лицо. И сейчас, Марк впервые за много лет почувствовал себя снова тем самым семиклассником — растерянным, разрывающимся между долгом и тем, что стало по-настоящему важно. Он был обязан Артёму слишком многим. Тот стал для него не просто другом, а ориентиром. Живым примером той самой мужественности, которой Марку так не хватало, ведь рядом не было отца, который должен был показать, как быть сильным. Он вернулся из воспоминаний в холодную вечернюю реальность и стоял на тротуаре, не зная, куда теперь двигаться. Его мысли вновь вернулись к Лёше. К тому, что было между ними. Внезапно Марк осознал до конца. Его чувства, кажется, были взаимны. В памяти вдруг всплыл тот портрет, что рисовал Лёша такими старательными линиями, будто каждая черта была важна. А потом вспомнился ядовитый голос Лекса на заброшке, брошенный с презрительной неосторожностью: ...что этот слабак в тебе нашёл. Эти слова, как осколок стекла, вонзились в сознание и лежали там всё это время. И только сейчас, в тишине вечера, они до конца сложились в простую, поразительную картину: Марк нравится Лёше. И это было взаимно. Но что это значит на самом деле? Вопрос, который Марк всегда от себя отодвигал, теперь встал перед ним во всей своей неудобной наготе. Неужели ему нравятся парни? Слово «гей» казалось чужим и грубым. Слово, которое в его мире было оскорблением, тупой шуткой или приговором, теперь кружилось в голове. Оно не подходило к его чувствам. В его голове не всплывало ни одного другого образа, ни одной фантазии, кроме тех, что были связаны с одним человеком. Или, может быть, всё гораздо проще? Может, ему нравится именно Лёша? Просто этот конкретный человек, со всеми его трещинами, тихим голосом и той хрупкой правдой, которую он прятал за сменой лиц? Лёша был… особенный. Единственный, кто увидел под маской не слабость, а просто человека. Единственный, рядом с кем эта маска сама собой растворялась, оставляя лишь странное облегчение. Неважно, как это называлось. Мир вокруг него называл это одним неприятным словом. И самое страшное было не это. Самое страшное было то, как на это отреагирует Артём. Поэтому Марк принял решение держать всë в тайне. Единственный выход — это время. Надо дождаться, пока это безумие с базой и цветами не уляжется, пока грязь не осядет на дно. Нужно переждать. Держать дистанцию, сохранять лицо, играть свою роль. Ту самую, что он носил все эти годы. А там, глядишь, что-то изменится. Если не лезть на рожон, если всё сделать правильно, Артём остынет. Его злость выдохнется, а потом и вовсе забудется. А за ним потянутся и остальные ребята. И тогда, может быть, он найдёт способ быть собой, не ломая всё остальное. После долгого обдумывания и анализирования ситуации в голове Марка возникла новая мысль. Чёткая и твёрдая: Он не отвернется от Лëши. Он обязательно признается ему, когда тот снова «придёт в себя». Когда в зелёных глазах вновь появится знакомая робость и тепло. Марк дождётся этого момента и скажет всё, что накопилось за это время под маской. От этого решения на душе стало одновременно невыносимо тяжело и странно светло, будто он наконец-то посмотрел в лицо чему-то очень важному и перестал отводить глаза.

***

Открыв замок, Марк увидел, что в квартире темно и тихо. Горел лишь тусклый свет ночника из прихожей. Шума телевизора не было. Мама, видимо, уже легла. А Лёша... Марк прислушался, надеясь уловить хоть какой-то звук из-за двери своей комнаты. Ничего. Свет из-под двери не пробивался. Марк, стараясь не шуметь, на цыпочках прошёл в ванную. Он быстро привёл себя в порядок и вымыл Баксу лапы от уличной грязи, а затем, освещая себе путь экраном телефона, прокрался в комнату. Он положил вещи на стул и уже собирался опуститься на своё ложе на полу, как вдруг до него донесся звук. Это был тихий, сдавленный всхлип. Затем ещё один. Будто кто-то пытался зажать рот подушкой, но тело, разрываемое рыданиями, не слушалось. — Лёш? — шёпотом позвал Марк. Ответа не последовало. Только новый, ещё более отчаянный всхлип. Марка пронзила внезапная, острая паника. Он резко поднялся с пола и наклонился к кровати, вглядываясь в темноту. — Что случилось? Что-то болит? Его глаза понемногу привыкали к мраку. Свет от уличного фонаря, пробиваясь сквозь щель в шторах, упал на лицо Лёши, залитое слезами. Влажные дорожки текли по щекам, смачивая подушку, а губы беззвучно шевелились. Он что-то невнятно и отрывисто бормотал. Марк смог разобрать только обрывки: «нет... хватит... не надо... пожалуйста...» Это тихое, абсолютно беспомощное рыдание, пробивавшееся сквозь сон, испугало Марка больше любой ярости Лекса. Он осторожно сел на край кровати. — Лёш, — снова позвал он. Тот не отреагировал. Ему снился кошмар, а Марк не существовал в том мире, который сейчас разворачивался у Лëши за закрытыми веками. Марк осторожно потянулся и коснулся его руки, лежавшей поверх одеяла, пытаясь разбудить мягким, но настойчивым прикосновением. — Проснись, всё хорошо... Лёша вздрогнул всем телом. Его рука молнией рванулась и сжала запястье Марка так крепко, что у того на миг перехватило дыхание от внезапной силы. После чего Лëша внезапно затих. Дыхание выровнялось, тело обмякло, будто шторм отступил. Лишь пальцы продолжали впиваться в руку Марка мёртвой хваткой. Он замер, не решаясь пошевелиться. В тусклом свете Марк разглядывал это заплаканное лицо: опухшие веки, влажные ресницы, подрагивающие губы... Бездумно, повинуясь порыву, Марк свободной рукой потянулся и осторожно, кончиками пальцев, откинул со лба Лёши прядь волос, мокрую от пота и слёз. Затем он осторожно попытался высвободить свою руку, но Лёша лишь только сжал её сильнее, и сквозь сон шёпотом, почти беззвучно, проговорил: — Не уходи... От этой просьбы Марк обомлел. Отказать ему в этот момент было не просто невозможно — об этом даже не возникало и мысли. Марк больше не пытался высвободить руку. Вместо этого он осторожно опустил свою ладонь ниже и обхватил его руку своей. Ладонь Марка была тёплой, живой, обещавшей присутствие. И тихо, почти беззвучно, он выдохнул в темноту, как клятву: — Я здесь. Так он и сидел на краю кровати, держа Лëшу за руку, пытаясь бороться с накатывающей усталостью. Глаза слипались, тело ныло от сегодняшнего недосыпа и нервного напряжения. Он обещал себе не засыпать и охранять этот хрупкий покой. И он делал это, следя за ровным дыханием Лёши, которое постепенно становилось глубже и спокойнее. Его судорожные вздрагивания утихли, а хватка пальцев чуть ослабела, но Марк всë равно не убирал свою руку. Примерно через полчаса усталость оказалась сильнее воли. Марк не смог отследить тот миг, когда тяжесть в веках стала невыносимой, сознание отключилось, а тело, потеряв опору, медленно сползло вниз. Он заснул рядом с Лёшей на одной подушке, не отпуская его руки, и охраняя сон того, кто перевернул его привычный мир с ног на голову.