Двое под кожей

Марк встретился с друзьями сразу после пар, после чего, как и каждую пятницу, единой гурьбой они двинулись на волю. Осенний воздух уже не позволял засиживаться на открытой «базе», поэтому компания мигрировала в проверенную временем локацию — к теплотрассам на окраине парка. Там, за густой стеной полуобнажённых деревьев, тянулись широкие, вечно тёплые трубы, на которых можно было устроиться, как на грубоватых, но надёжных скамьях. Место было укромным, скрытым от случайных глаз, идеальным для разговоров и, конечно, для того, чтобы пропустить по банке-другой. По дороге они забежали в магазин: девчонки потянулись к полкам со сладким «блейзером» в ярких бутылках, а парни уже катили к кассе ящик с пивом. И теперь они расположились на привычных местах. Девчонки, прижавшись друг к другу для тепла, наполняли ярко-розовым коктейлем пластиковые стаканчики. Они потягивали напиток и хохотали, перебрасываясь короткими, отрывистыми репликами, понятными только им. Парни чуть поодаль оживлённо и бестолково спорили о чём-то своём — то ли о футболе, то ли о грядущей сессии, жестикулируя банками. Шум их голосов, смех, лёгкий звон алюминия — всё звучало и выглядело в точности так же, как и десятки пятниц до этого. Как обычно. Но на этот раз Марк словно находился за толстым, звуконепроницаемым стеклом. Все его мысли, все вибрации души были прикованы к одному-единственному человеку. И к тому предстоящему признанию, что жгло его изнутри и требовало выхода. Он курил без перерыва. Дым стелился вокруг него плотным, тревожным облаком, а его взгляд постоянно соскальзывал с друзей, с их знакомых лиц, и устремлялся куда-то в тёмную даль между деревьев, будто он пытался разглядеть сквозь километры и стены ту самую комнату, где сейчас, наверное, сидел Лёша и ждал его. Это знание сидело внутри глухим, горячим комом под самыми рёбрами, тяжелея с каждой минутой. Простые и одновременно сложные слова, крутились у него в голове, складываясь и рассыпаясь. Он хотел признаться по-настоящему. Без масок, без подвохов, без этой вечной игры в крутость. Но от одной этой обнажённой и беззащитной честности, подкатывала такая тошнотворная тревожность, что единственным спасением был очередной глоток пива. Он пил быстрее, чем успевал осознавать, заливая волнение, которое, казалось, только сильнее разгоралось от алкоголя. Голова уже гудела, плыла, окружающий мир потерял чёткость. Края людей, звуки смеха, тепло труб под ладонью — всё слилось в один вязкий, гулкий фон. Но сквозь этот шум и туман яснее всего звучало одно: тиканье внутренних часов. Обратный отсчёт до того момента, когда он переступит порог дома и всё изменится навсегда. Рядом, упершись коленями в подбородок, Черпак, уже изрядно набравшийся, монотонно и гнусаво изливал душу парням. — …а она мне, понимаешь, говорит: «Денег нет». А откуда у меня, спрашивается? Тётка эта, блядь, совсем крышей поехала... Его голос плыл где-то на самой периферии сознания Марка, сливаясь с нарастающим шумом в ушах. Слова теряли всякий смысл, рассыпались на слоги, превращаясь в назойливый, однотонный фон. Марк даже не пытался слушать. Он сосредоточенно смотрел на тлеющий кончик своей сигареты и думал о том, как это странно: вот он здесь среди этих людей, чьи лица и голоса знает как свои пять пальцев, а чувствует себя так, будто между ними пролегла незримая стена. Он видел их, но не ощущал. Слышал, но не воспринимал. Он был в вакууме своих мыслей. Вдруг голова загудела с новой силой, волна лёгкой тошноты и тумана накатила на сознание. Он сделал последнюю, глубинную затяжку, почувствовав, как едкий дым обжигает лёгкие, затем резким движением отправил бычок в темноту. — Черпак, съебись, дай я лягу, — буркнул Марк устало, даже не поворачивая головы в его сторону. Тон был беззлобным, но плоским и твёрдым, как бетонная плита. Таким, от которого все понимали: спор бесполезен, а границы обозначены. Черпак на секунду замолчал, обиженно хмыкнул, но тело его уже по инерции отодвинулось, без лишних слов, почти рефлекторно. Марк медленно вытянулся на тёплой поверхности трубы и, почти не глядя, закинул голову, позволив ей опуститься на колени Кристины. Девушка вздрогнула от неожиданности всем телом, и тут же застыла от смущения. Щёки её вспыхнули тёплым румянцем, заметным даже в скупом свете далёких фонарей. — Эм… тебе плохо? — пролепетала она, голос дрогнул от неловкости и странного, трепетного восторга. — Нормально, — глухо выдохнул он, прикрыв глаза. Голова кружилась, сердце колотилось где-то в висках. — Просто устал. Она замерла, не зная, куда деть руки, а потом осторожно, почти робко, коснулась его волос. Марк не открыл глаз. Его кружило и тошнило: и от выпивки, и от страха, и от самого себя. Девочки переглянулись между собой быстрым взглядом. — Марк, ты какой-то грустный, — начала Соня. — Что-то случилось? — Не то что бы… — проговорил Марк, не открывая глаз. — Просто немного нервничаю. — Почему? — тихо, почти шёпотом спросила Кристина, её пальцы на секунду замерли в его волосах. Марк сделал глубокий вдох, будто готовясь нырнуть. — Да мне… нужно кое в чём признаться, — голос его стал ниже, более сдавленным. — Так, что аж страшно. Не знаю, как подойти и слова подобрать... Кристина и Соня мгновенно переглядываются. В их взглядах вспыхивает одна и та же, молниеносная догадка, понятная только им двоим. У Сони даже брови поползли вверх, а в уголках губ заплясала торжествующая, сдерживаемая улыбка. Неужели... наконец-то? — будто говорил её взгляд. — О-о-о, интересно, — придвинулась Соня ближе, её голос стал тихим, заговорщицким. — А может, ей... тоже страшно? — она многозначительно перевела глаза на Кристину. Та сжалась от внезапного внимания, но по её лицу пробежала смущённая, счастливая улыбка. Она потупила взгляд, но румянец на щеках говорил красноречивее любых слов. Марк, наконец приоткрыв один глаз, скользнул взглядом по её оживлённому лицу. — Тоже? — пробормотал он, и в его голосе прозвучала не то усталая ирония, не то горькое удивление. — «Она» даже не подозревает, что я там... этого... — он машет рукой, не в силах подобрать слова для своего хаоса. — А может, она и догадывается? — тихо, застенчиво опустив глаза, но с твёрдой надеждой в голосе говорит Кристина, — просто ждёт, когда ты решишься? Марк задумался. И снова перед ним всплыли моменты, которые, казалось, кричали сами за себя: тот долгий, полный недосказанного взгляд Лёши; аккуратный портрет в блокноте, который тот так торопливо прятал; и те колкие, откровенно презрительные слова Лекса… Это не могло быть ложью. Но знание это было хрупким, как тонкий лёд. А что, если он всё не так понял? Что, если это лишь его отчаянная попытка выдать желаемое за действительное? От этой мысли страх сжимал горло с новой силой. — Обязательно признайся! — воодушевлённо вступила Соня. — Мы тебя поддержим! Правда, Крис? Кристина кивает, вся в румянце, но уже с более уверенной улыбкой. — Да… да, конечно, — она снова касается его волос, уже смелее. — Главное — быть честным. Если чувства настоящие… всё получится! От их слов, таких простых и искренних, на Марка накатила волна неожиданного, почти детского облегчения. Стало действительно легче дышать, и в груди ёкнул слабый, тёплый огонёк надежды. Было невыразимо приятно выговориться, пусть и полунамёками, и увидеть в ответ понимание, а не насмешку. Но Марк понимал, что правду он им никогда не расскажет. Это была его тайна. Слишком хрупкая и личная, чтобы делить её с кем-то ещё, кроме Лёши. И всё же... эта минута откровения, согревала его. Он не сказал всего, но получил то, что сейчас ему было очень необходимо. Марк медленно приподнялся, убрав свою голову с колен Кристины. Девушка замерла, её руки повисли в воздухе, на лице застыло недоумение. — Вы про какие чувства, собственно, говорите? — спросил Марк, и в его голосе прозвучала нарочитая, почти детская невинность. — Ну как бы… — Соня фыркнула, — ты разве не в любви хочешь признаться? — Кажется, вы меня неправильно поняли, девочки, — усмехнулся Марк. — Я нечаянно разбил мамину любимую вазу. Ту, что от бабушки осталась, — он провёл рукой по лицу, изображая муки совести. — И… она думает, что это сделал Бакс. Грыз что-то, зацепил хвостом, ну вы поняли. А мне теперь так совестно, что аж ночами не сплю, — он вздохнул, как герой трагедии. — Вот и думаю, ей признаться, что это был я… Наступила гробовая тишина. Девочки снова переглянулись, а затем уставились на Марка с каменными лицами, на которых читалась вся гамма эмоций: от полного замешательства до глупого разочарования. — Ааа… — протянула Соня, медленно моргая. — Понятно… — Но все равно спасибо вам, — рассмеялся Марк, уже почти натурально, снимая напряжение. — Я думаю, всё-таки скажу ей правду. Надо же когда-то взрослеть, да? — Обращайся… — тихо, с лёгкой, едва уловимой грустью в голосе ответила Кристина, отводя взгляд. Напряжение Марка растворилось в этом нелепом повороте. Но в глубине его глаз, где ещё секунду назад мелькала надежда на понимание, осталась густая, липкая тень непроходящей тревоги. Он отшутился, прикрываясь смешной бытовухой. И теперь эта невинная на поверхности ложь, стала ещё одним кирпичиком в стене между ним и его привычным миром. — Черпак, ты чё там, уснул? — крикнул Артём, отодвигая пустую банку. Тот резко дёрнулся, до этого тихо бубня что-то себе под нос. — Я? — он махнул рукой, сделал длинный, жадный глоток из бутылки. — Я нихуя не сплю. Просто думаю... про жизнь. Она, блядь, конченая. — Опять начал, — фыркнул Никита, но в его смехе уже не было прежней легкости. — Каждый раз, как напьёшься, у тебя жизнь конченая. — А ты знаешь, блядь?! — Черпак резко развернулся к нему, голос сорвался на крик, хриплый и полный накопившейся горечи. — Знаешь, как это проснуться от ора собственной тётки, которая опять, сука, забухала с утра пораньше? Густая, неловкая тишина накрыла компашку, как одеяло. — А потом она меня выгнала, — Черпак упёрся локтями в колени, голос его стал монотонным, пьяным и плоским, как будто он читал сводку погоды про чужую жизнь. — На той неделе. Я ей... я ей последние деньги из заначки отдал, чтоб за свет заплатить. А она их... пробухала. За сутки. И меня же выгнала, — он с силой протёр лицо ладонями, будто стирая что-то. — Я, короче, ночевал в падике. Пришёл обратно только, когда она уснула. Он замолчал, тряся головой, словно пытаясь стряхнуть с себя эти воспоминания. — Жесть, братан, — негромко, после паузы, произнёс Дима. Артём тяжело вздохнул, положил руку Черпаку на плечо, крепко, по-мужски. — Слушай, Егор. Не кипятись. Поживёшь у кого-нибудь из нас, если что. С долгами... по мелочи скинемся. Не одному тебе с этим ебаться. — Да, точно, — кивнул Никита. — Найдём какую-нибудь подработку тебе. Кончится эта херня. Он медленно, словно запоминая, обвёл взглядом по кругу всю компанию: задержался на Артёме с его тяжёлой, но твёрдой рукой на своём плече, перешёл на Никиту, который сейчас смотрел без привычного ехидства, потом на Димона, на Соню, на Кристину, и, наконец, на Марка. — Почему ты нам сразу не сказал? — спросила Кристина, подавшись вперёд. — Да нахуя? — он отмахнулся, но уже без злости — с одной лишь усталой, привычной безнадёгой. — Всем и так понятно, какая она. Да похуй. — Эй, — тихо, но чётко сказала Соня. Её голос был мягким, как всегда, но сейчас в нём дрожала непривычная сталь. — Не похуй. Не говори так... — Завтра поедем, купим тебе хавчика, — поддержал Дима. — Хочешь, у меня переночуешь? Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. Когда он заговорил, его голос был тихим, сдавленным, но уже без раздражения: — Вы… вы как семья. Больше, чем семья... Марк молча наблюдал за этой сценой: за искренностью на их лицах, за этим простым, братским теплом, которое возникало так легко и естественно. Он невольно подумал: может, и правда он не такой одинокий, как ему кажется. — Егор, — Марк кивнул в его сторону. — Ты не один. Запомни это. И если что, мы всегда тут. Черпак моргнул, застыв на секунду. Словно не ожидал, что именно Марк, всегда немного отстранённый и не самый сентиментальный, скажет это так прямо. — Ладно, — выдохнул он, убирая руки с лица. — Спасибо, брат. Этот разговор, простой, но такой правильный, окончательно растопил остаток вечернего напряжения. Компания постепенно, будто на выдохе, снова ожила: кто-то пошутил, кто-то включил колонку погромче, но уже не оглушая, а просто заполняя тишину. Тихий, согревающий смех снова наполнил воздух, сменив собой прежний, пьяный и истеричный. Пора было закругляться. Компашка медленно, с неохотой поднялась. Кто-то зябко потирал руки, кто-то собирал пустые банки. Обнимались на прощание в этот раз крепче, чем обычно, договариваясь кинуть сообщение, когда доберутся до дома. Проводив подруг, Марк шёл один, быстрым, почти бегущим шагом, будто земля горела под ногами. Холодный ветер бил в лицо, проникал под куртку, но внутри горел неистовый огонь. Вся та тревога, что копилась весь вечер, теперь сгорала в одном ясном, неотвратимом порыве. Тротуары мелькали под ногами, фонари вытягивались в жёлтые полосы. Он обгонял прохожих, не замечая их. В голове стучала одна и та же мысль: просто посмотреть Лёше в глаза и выложить на ладонь свою дрожащую, неловкую правду. Он ворвался в подъезд, от толчка дверь гулко захлопнулась за спиной. Взбежал по лестнице, не замечая, как горят лёгкие. Затем остановился перед своей дверью, пытаясь отдышаться. Рука машинально полезла в карман за ключами и наткнулась на пустоту. В памяти чётко всплыло, как он передал ключи Лёше. От этого воспоминания по лицу невольно растеклась счастливая, почти глупая улыбка. Не в силах ждать ни секунды, он резко нажал на кнопку звонка, а затем, почти одновременно постучал костяшками по холодному дереву. Дверь открылась почти сразу. Свет из прихожей выплеснулся в темноту подъезда. На пороге стояла мама, в домашнем халате, вытирая руки о полотенце. — Привет, — выдохнул Марк, и его голос прозвучал сдавленно от бега и нахлынувших чувств. Он, не снимая куртки, шагнул вперёд и обнял её. — Опять ты напился, — вздохнула мама, делая вид, что отталкивается, но её руки на секунду сомкнулись на его спине. — А как воняет спиртягой! — Да я немножко! — Ага, «немножко», — она отстранилась, щурясь на него. — Я чувствую. Весь коридор уже провонял. И тут взгляд Марка упал на фигуру в дверном проёме кухни. Лëша стоял там, прижавшись к косяку, как будто боялся войти без приглашения. — И Лёша тут, — лицо Марка расплылось в широкой, немного пьяной, но искренней улыбке. Лёша робко улыбнулся ему в ответ, лишь тронув уголки губ, и чуть помахал рукой, будто стесняясь даже этого жеста. В душе Марка что-то сладко и глубоко ёкнуло. Его встречали: Мама — с привычной, немного ворчливой заботой, и Лёша, ждущий именно его. Такой картины он не мог вообразить себе даже в самых светлых мыслях. Ощущение было таким полным, таким правильным, что от него чуть не перехватило дыхание. — Лёша вон какой молодец, ужин помог приготовить, — сказала мама, направляясь обратно на кухню. — Лёша готовил? — спросил Марк, не отрывая от него взгляда и шагая следом за матерью. — Д-да, я… немного совсем, — пробормотал Лёша, опуская глаза и трогая ткань своей футболки — Иди садись, ешь. Шляешься целый день голодный. Хоть бы зашёл перекусил! — она обернулась, указывая на него ложкой. — Тем более, кто пьёт на голодный желудок? Своё здоровье не жалко? — Ну, мам, не начинай… — устало проведя рукой по лицу, Марк опустился на стул рядом с Лёшей. В его голосе не было раздражения, только покорность. Мама поставила перед ним тарелку с ещё тёплой едой. Марк начал есть, и после первой же ложки его лицо расплылось в искреннем удивлении. — Очень вкусно получилось! — Тогда чтоб доел до последней крошки! — тëтя Света пригрозила пальцем, выключая телевизор. — Я пошла спать, ребята. Не шумите. Парни хором пожелали ей спокойной ночи. Дверь в её комнату прикрылась с негромким щелчком, и они остались наедине в тихой кухне. Тишина повисла в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Внезапно стало нечего сказать. Наступило неловкое, давящее молчание, которое не мог рассеять даже алкоголь, всё ещё гудевший в крови Марка. Осознание того, что уже сегодня, именно в этот вечер, ему нужно рассказать о своих чувствах, обжигало изнутри жарче и болезненнее, чем любой спиртной напиток. Леша первым разрушил тишину, спросив тихо, почти шёпотом: — Как погулял? — Эм… нормально, — Марк улыбнулся, отправив в рот последнюю ложку макарон. — Сидели на трубах, пили пиво. Как всегда. Он доел, отставил тарелку и, не отрывая от Лёши глаз, тихо выдохнул: — Спасибо. — М-мне? — Лёша растерянно моргнул. — Нет, это всё приготовила твоя мама, я только… помог ей немного, по мелочи… — Нет, — перебил Марк, его голос стал ещё тише, но приобрёл странную, хрустальную чёткость. Он смотрел ему прямо в глаза. — Спасибо, что остался у меня. И что дождался. Лёша замер. Он тоже пристально смотрел на Марка, не отводя взгляда, словно пытаясь прочитать между строк. Вместо слов он лишь тихо, почти незаметно кивнул, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то сложное: страх, надежда и безграничное доверие одновременно. Лёша первым вернулся в комнату. Марк сходил в ванную, закрыл за собой дверь и включил душ. Он стоял под прохладными струями воды, втирая пену в волосы, пытаясь сбить алкогольную муть и вместе с ней нарастающую, лихорадочную нервозность. Придя в комнату, Марк вытирал насухо мокрые волосы большим полотенцем. Лёша уже лежал в кровати, укрывшись одеялом по самый подбородок. — Всё, ванна свободна, можешь идти купаться, — сказал Марк, мысленно уже начиная готовиться к главному. Пока Лёша будет в душе, я настроюсь, соберусь с мыслями… — Я уже сходил. Марк остолбенел, замер с полотенцем в руках. «Уже сходил»? Значит… вот сейчас. Я должен сказать прямо сейчас? В груди всё резко, болезненно сжалось, сердце ушло в пятки. Он чувствовал, как внезапная паника подкрадывается к горлу. — Давай ложиться? — предложил Лёша, устроившись поудобнее. — Ты уже спать?! — голос Марка прозвучал выше, чем он хотел. — Ну да, уже поздно. И разве ты не устал? — С чего ты взял? — Мне показалось, ты выглядишь уставшим… вот я и подумал… — Лёша сказал это, глядя куда-то в стену, избегая прямого взгляда. Неужели он и правда так плохо выглядит? Марк машинально провёл рукой по лицу. Что ж, неудивительно. Он едва поспал несколько часов, а вечером ещё и выпил больше, чем стоило. Его глаза были красными и припухшими. Но лечь спать сейчас, пока Лёша здесь, в двух шагах, пока всё не высказано, — было немыслимо. Он молча вздохнул и, отложив полотенце, начал потихоньку раскладывать своё ложе на полу. Каждое движение казалось ему громким и неловким. Лёша лежал и внимательно следил за ним, его взгляд мягко скользил по движущимся рукам Марка. — Почему ты спишь на полу? — робко, почти шёпотом, спросил Лёша. — А где мне ещё? — ответил Марк, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Ты же гость. Не будешь же ты на полу спать. — Мне как-то неловко от этого… Марк смотрел на Лёшу и таял. Он был сейчас таким милым и беззащитным, словно хрупкий цветок. И таким застенчивым, что, казалось, пытался спрятаться под одеялом с головой. И вдруг перед Марком всплыла совершенно противоположная картина: злорадная, перекошенная усмешка, надменный взгляд и тот колкий выпад: «…спишь на полу? А-ха-ха тебе только там и место». Этот контраст был настолько разительным и абсурдным, что в душе Марка что-то потеплело, а в уголках губ заплясала улыбка. Ему даже захотелось позволить себе немного наглости, ощутить эту новую, тёплую близость по-настоящему. — Тогда… могу ли я лечь с тобой на кровати? — спросил Марк, не отрывая от него взгляда, внимательно ловя каждую мельчайшую реакцию. Лёша слегка отвел глаза, но Марк успел заметить, как в уголках его губ дрогнула и расплылась смущённая, но явная улыбка. — Д-да! — выдохнул Лёша и тут же, словно боясь, что Марк передумает, начал торопливо пододвигаться к стенке, освобождая место. В груди у Марка что-то сладко и трепетно забилось от мысли, что Лёша не против разделить с ним кровать. Сама эта возможность разливалась внутри тёплым, почти головокружительным предвкушением. Он недолго думая поднялся с пола, сгрёб свою подушку и лёг на кровать рядом с Лёшей. Кровать была довольно просторной, но для двоих взрослых парней пространства внезапно стало в обрез. Они лежали плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга через тонкие ткани футболок. Воздух в комнате сгустился, наполнившись тишиной, в которой было слышно каждое их дыхание. Они выключили свет. Темнота и тишина сомкнулись над ними, делая близость почти физически ощутимой. Лёша отвернулся к стене. Марк лежал на спине, умирая от этой давящей тишины. Его словно парализовало. Он понимал, что должен признаться, но как начать? С какой фразы? Он чувствовал себя трусом. И был им, по сути. Всегда скрывался за маской, никогда не решался быть собой, быть честным. Мысли понеслись по накатанной колее самоуничижения, пока он снова и снова прокручивал в голове тот самый первый поцелуй в аудитории: испуг, граничащий с отвращением, в Лëшиных широко раскрытых глазах, и его жёсткий отпор. От этого воспоминания тревога сдавила виски, а голова заныла тупой болью. И тут его вырвал из водоворота самобичевания тихий, едва слышный голос: — Марк. — Да? — он откликнулся мгновенно, почти выдохом. — Т…ты можешь… — не поворачиваясь, прошептал Лёша. — Хотя нет… забудь. — Нет, говори, — с жгучим, почти болезненным интересом потребовал Марк, поворачиваясь на бок к нему. — М-можешь меня обнять? Мне немного тревожно… — выдавил Лёша, и его голос дрогнул. — П-прости, это, наверное, бред… Марк обомлел на секунду, а затем, не раздумывая, откликнулся на его просьбу. — Всё в порядке, — тихо сказал он, пододвигаясь ближе и бережно обвил его тело рукой. Марк не веря происходящему, всем телом, всей тяжестью и теплом прижался к спине Лёши. Тот лежал калачиком, сжавшись в маленький, уязвимый комок. Марк начал волноваться, вспомнив, как Лёша плакал во сне прошлой ночью. Ему, должно быть, и правда сейчас нелегко, — подумалось Марку. И с этой мыслью он прижал Лёшу к себе ещё сильнее, пытаясь своим теплом, своей крепкой хваткой создать для него хоть какую-то защиту. — Всё будет хорошо, — прошептал он ему в затылок, чувствуя, как тот всё ещё напряжён, почти одеревенел. — М-мгм, — промычал Лёша в ответ, скорее по привычке, чем от согласия. — Поделишься со мной, что тревожит? — спросил Марк, и тут же уколол себя мыслью о собственном лицемерии. Сам лжёт, сам прячется, а от Лёши ждёт откровенности. Как глупо. — Я не настаиваю… — тихо, почти извиняясь, добавил он, будто пытаясь смягчить свой же вопрос. — Я просто… — прошептал Лёша, и его голос прозвучал приглушённо в подушку. — Просто… так лучше засыпается… — Понял, — Марк ещё плотнее притянул его к себе, как будто мог этим жестом вобрать в себя всю его тревогу. Они лежали так ещё какое-то время, и постепенно осознание происходящего начало медленно просачиваться сквозь алкогольную завесу. Лёша здесь. В его постели. В его объятиях. Так близко, что можно чувствовать тепло его тела через тонкую ткань футболки, слышать каждый его вдох. От этой мысли у Марка на мгновение перехватило дыхание. Он зарылся лицом в его затылок, в мягкие, слегка вьющиеся волосы. Они пахли его же шампунем, но с какой-то неуловимой, сладковатой примесью. Марк глубоко, почти жадно вдохнул этот запах, заполняя лёгкие, и его рука непроизвольно сжалась на животе Лёши, проводя пальцами по плоскому, тёплому животу через ткань футболки. И тогда Марк почувствовал, как тело Лёши едва заметно задрожало, а сердце под его пальцами забилось с такой частой, глухой дробью, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Алкоголь всё ещё гудел в висках, притупляя осторожность. Одурманенный запахом Лёши, его пальцы продолжали медленно, почти гипнотически водить по тонкой одежде и каждое прикосновение было пыткой и наслаждением одновременно. Внезапно он почувствовал, как внизу живота стало горячо и жарко, а между ног что-то напряглось и стало твёрдым. Марка охватила мгновенная, слепая паника. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди. Он не мог просто взять и отодвинуться. Тело отказывалось слушаться, парализованное смесью стыда и дикого, животного желания. Марку оставалось только безмолвно молиться, чтобы Лёша ничего не заметил. Хотя разум тут же шептал, что это маловероятно. Слишком уж трудно игнорировать, когда тебе в спину, сквозь тонкую ткань, явственно и неумолимо упирается чужое напряжение. В отчаянии Марк слегка, почти незаметно отодвинул таз, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Но это ничего не изменило. Напряжение никуда не делось, а неловкое, пылающее касание оставалось. Марк пытался думать о чём-то другом, но ни одна мысль не могла пробиться сквозь плотный туман возбуждения. Он снова глубоко вдохнул Лëшин запах, и его рука, будто живя своей собственной жизнью, снова касалось тела друга, чувствуя под одеждой каждый изгиб, каждое ребро. А внизу живота Марка всё сильнее, неумолимее твердело, пульсируя в такт бешеному сердцу. Он томно, прерывисто дышал прямо в шею Лёше, и каждый его выдох был горячим, влажным. Марк вцепился в его футболку, сжимая ткань в кулаке, словно пытаясь её порвать на части, и в этот момент Лёша вдруг коснулся его руки. Тот вздрогнул, словно его ударило током. Лёша медленно, но уверенно сцепил свои тонкие, прохладные пальцы между пальцами Марка и притянул эту руку к своему животу, прижав её с неожиданной силой. Ладонь Марка ощутила под собой бешеный, частый стук сердца Лёши, а его слух уловил сбивчивое, прерывистое дыхание, в точности повторявшее ритм его собственного. И тогда он понял, охваченный болью внизу живота, нарастающим головокружением и потерей всякого рассудка, что больше не может сдерживать этот бушующий в нём ураган. — Лёш… — хрипло выдохнул Марк прямо в его шею. Голос был сдавленным от нахлынувшего чувства. Тот повернулся на звук своего имени. Их взгляды встретились в полумраке, освещённые лишь бледным светом уличного фонаря из окна. В глубине его зелёных глаз Марк не увидел страха. Он заметил только такую же томительную, бездонную жажду. Внезапно Лёша сделал едва заметное движение вперёд, и Марк почувствовал, как мягкие, чуть прохладные губы Лëши, прижались к его собственным Прикосновение длилось не больше двух секунд, но время для Марка остановилось, сжавшись в одну бесконечную точку, где существовали только тепло его губ и запах его кожи. Он застыл в ошеломлённой недвижности, и совсем не ожидал такого поворота и уж точно не смел надеяться на то, что Лёша сделает этот шаг сам. Когда их губы наконец разомкнулись, глаза тут же нашли друг друга в темноте. В этом молчаливом взгляде, в расширенных зрачках и на чуть приоткрытых, влажных губах не было ни вопросов, ни сомнений. Было лишь одно, общее, безоговорочное понимание: этого прикосновения было мучительно мало. И в этот миг они одновременно двинулись навстречу друг другу. Их губы сцепились вновь, уже не в нежном прикосновении, а в глубоком, влажном, отчаянном поцелуе. Марк страстно посасывал то верхнюю, то нижнюю губу Лёши, не зная, на какой остановиться, словно боялся упустить хоть каплю его вкуса. Он чувствовал себя словно во сне, в самом сокровенном сне, который теперь оказался явью. Он крепко обнял Лёшу за талию, и его рука бродила по спине, то взлетая к лопаткам, то опускаясь к пояснице, будто хотела исследовать, запомнить, присвоить каждую линию этого тела. Он горел изнутри, плавился от непривычного, всепоглощающего чувства. Их эрекции, твёрдые и горячие, давили друг на друга через слои одежды, заставляя вздрагивать и испытывать сладкую, почти невыносимую боль. Когда они наконец оторвались от поцелуя, чтобы глотнуть воздуха, Марк, ещё не выпуская Лёшу из объятий, тут же выпалил, срываясь на хрип: — Ты мне нравишься! Очень сильно, — он прижал Лёшу ещё ближе к себе, и зарылся лицом в его шею, вдыхая запах его волос. — Я хочу быть с тобой. — Т-ты говоришь… серьёзно? — Лёша растерялся от таких прямых слов, его голос дрогнул. — Т-ты уверен? — Более чем… — Марк сжал его крепче, будто боялся, что тот сейчас рассыплется, оттолкнёт его или исчезнет, как сон. — Просто я… ну, не адекватный… — прошептал Лёша, отводя взгляд. — Я постоянно разный, а ещё я ничего не помню, когда он выходит. — Кто «он»? — Марк оторвался от его шеи, посмотрел прямо в его глаза и усмехнулся, касаясь лба лбом. — Тот злюка, что ли? — Тебе нравится он? — Мне нравишься полностью ты. Странно как-то разделять вас, ведь это всё ты, — проговорил Марк спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я ждал, когда твои эмоции утихнут, чтобы признаться. Чтобы ты был спокоен и запомнил. — Я? — выдохнул Лёша, будто не веря своим ушам. Его лицо заливалось таким жарким румянцем, что его было видно даже в полумраке комнаты. — А кто ещё? — Марк чмокнул его в нос. — Ты такой милашка, — широко, по-дурацки, улыбнулся Марк. В его душе отлегло огромное, давившее бремя, и теперь он готов был повторять эти слова снова и снова, просто чтобы видеть, как Лёша краснеет. — Ты очень-очень мне нравишься, — Марк обнял его ещё крепче, почти стирая между ними последние миллиметры. — А что насчёт тебя? — Д-да, — ответил Лёша, и его улыбка, сначала робкая, расплылась в самое настоящее, сияющее счастье. — Ты тоже мне нравишься… Очень… — прошептал он, сжимаясь от смущения, а затем, словно преодолев последний барьер, нежно поцеловал Марка в щёку. Марк улыбнулся так широко и беззаботно, что у него даже заболели щёки. После чего они снова слились в поцелуе — на этот раз уже не отчаянном и жадном, а медленном, тёплом и глубоком, будто пробуя друг друга на вкус заново, без спешки. Они целовались так страстно и безостановочно, что губы вскоре начали приятно пощипывать и пухнуть. А за окном медленно серело небо, но им было не до этого. Их мир теперь умещался в границах этой кровати, в пространстве между двумя телами, которые наконец-то нашли то, о чём даже боялись мечтать.