Двое под кожей

Первым, что ощутил Лёша, был не солнечный свет из окна, пробивавшийся сквозь шторы, а тепло дыхания на своей щеке. Затем пришло осознание приятной тяжести на боку — это была расслабленная рука Марка, нежно обхватившая его талию. Пальцы друга слегка растопырились, будто даже во сне не желали его отпускать. Лёша медленно открыл глаза, все еще не доверяя реальности. Марк лежал так близко, что Лёша различал каждую черту его лица: прямой нос, тонкие губы, которые сейчас казались мягкими и беззащитными, высокие скулы. Его светлые, растрёпанные волосы терялись в складках подушки, а длинные, почти прозрачные ресницы отбрасывали на кожу едва заметные, трепетные тени. Память возвращалась к Лёше не спеша, ласковыми волнами, каждая из которых приносила новый отрывок сегодняшней ночи: смутное напряжение в воздухе перед самой первой близостью, тишина, наполненная невысказанными словами и страхом сделать что-то не так. Затем робкое движение навстречу, первое прикосновение губ, неуверенное и вопросительное, в котором смешались трепет и давно скрываемое желание. И ответом ему был жар и твёрдая плотность внизу живота Марка, прижатая к его бедру — немое, но абсолютно понятное подтверждение, которое смешивалось со сбивчивым дыханием и жаром кожи, стиравшим на ощупь любую преграду между ними. Они растворялись друг в друге, пока наконец не выдохлись, и не осталось сил ни на что, кроме как просто лежать, прижавшись друг к другу, дышать в унисон и чувствовать внутри мягкую, оглушительную полноту, которую иначе как счастьем назвать было нельзя. Марк пошевелился, пробормотал во сне что-то бессвязное и, не открывая глаз, потянулся к Лёше, прижимая его ближе. Только тогда он медленно приоткрыл веки. Взгляд был мутным, затянутым пеленой сна, но через мгновение в нём появилась ясность, и он сфокусировался на лице Лёши. И тогда уголки его губ поползли вверх, растягиваясь в медленную, настоящую улыбку. Лёша замер, глядя на эту неожиданную искренность, и почувствовал, как в ответ у него внутри что-то тает и теплеет. — Это не сон, — шепотом констатировал Марк, и его большой палец, коснулся нижней припухшей и чувствительной губы Лёши. Прикосновение было таким нежным, что по телу пробежали мурашки. — Доброе утро, — прошептал Лёша, улыбаясь в ответ. — Действительно, доброе, — Марк протянул слова, а его палец, медленно, почти невесомо пополз вверх по Лёшиной щеке, оставляя за собой след тепла. — Самое-самое доброе, какое только может быть. В его голосе звучала твёрдая, полусонная убеждённость, будто он сообщал о чём-то самом важном и неоспоримом на свете. Лёша внезапно засмущался, уткнувшись носом в ключицу Марка, а тот, не выпуская его из полуобъятия, нащупал под подушкой телефон. — Полпервого, — объявил он. — Пора вставать, — без особой убедительности сказал Лёша. — Не-а, не хочу, — нарочито-капризным, детским тоном заявил Марк и притянул его ещё крепче, прижимаясь всем телом. — Никуда не отпущу. Лёша тихо рассмеялся, и в ответ провёл дрожащей ладонью по щеке Марка, по едва заметной щетине, по резкой линии скулы. Он почувствовал, как взгляд Марка опустился с его глаз на губы — те самые, всё ещё чувствительные и, наверное, заметно припухшие. В воздухе повисло молчание, густое и тягучее, как мёд. Марк медленно приблизил лицо. Лёша почувствовал, как тёплое, влажное дыхание коснулось его губ. Непроизвольно, он слегка отстранился, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Подожди… я ещё… — он смущённо отвел взгляд. — У меня, наверное, плохо пахнет изо рта… Марк замер, его карие глаза сузились от удивления, а потом заискрились безудержным, тихим весельем. Он издал что-то среднее между фырканьем и смешком. — Ты серьёзно? — его голос дрожал от сдерживаемого хохота, и он, притворно-серьёзный, потянулся ближе, будто собираясь понюхать. — Я ничего не чувствую. Лёша, заливаясь смущённым смехом, начал отворачиваться, пытаясь увернуться. — Не надо, прекрати… Жар поднимался к его ушам. Это и правда звучало смехотворно. Но это глупое ощущение, что утреннее дыхание может что-то испортить, было сильнее его. — Ну… — начал Лёша, но Марк не дал договорить. Он мягко, но настойчиво отодвинул его руку от лица. — Я уже умираю от желания поцеловать тебя. Не знаю, что ты там себе надумал, — он прижался губами к его щеке, затем усмехнулся. — От меня, наверное, вообще перегаром несёт после вчерашнего. Я щас же сгоняю, почищу! А потом, — он пообещал, целуя его в подбородок, в основание челюсти, — зацелую тебя до смерти. Не отрывая взгляда, Лёша почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло и расслабилось. Эта дурацкая откровенность была такой настоящей и человечной, что вся его собственная неловкость вдруг показалась смешной. Он обхватил ладонями голову Марка, пальцы вцепились в растрёпанные светлые волосы, затем притянул его к своим губам, чтобы больше не было ни сомнений, ни глупых разговоров. Марк отозвался мгновенно. Он перекатился, лег на друга, но не всем весом, а лишь частично, опираясь на локоть, создавая кокон из своего тела. Поцелуй был глубоким и медленным, словно был подтверждением всего, что они успели друг другу сказать. Дыхание смешалось, стало общим, а мир за стенами комнаты на время перестал существовать. Поднялись они с кровати, когда животы заурчали в унисон. Умывшись, прошли на кухню, где тётя Света смотрела какой-то сериал. Она обернулась, её взгляд скользнул с Марка на Лёшу и задержался на нём на секунду дольше. Лёша тут же почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ему казалось, что его распухшие губы, растрёпанные волосы и сияние, которое он сам чувствовал изнутри, кричат о вчерашней ночи на весь дом. Он опустил глаза, стараясь казаться как можно более обычным. — Наконец-то, сонное царство! Я уже думала, завтрак в ужин перекочует, — сказала она, вставая и направляясь к плите. Поставила чайник и принялась нарезать бутерброды. Потом взглянула на Марка. — А ты пожарь яичницу. И другу своему. — Ну, естественно! Сейчас всё будет, — радостно, с той самой глупой, счастливой улыбкой ответил Марк. Другу. Слово зацепилось в сознании Лёши и пронзило его горьковатой, смешной иронией. Друзья точно не делают того, что делали они всю ночь. От этого осознания стало одновременно смешно и нелепо. — Счастливый какой, смотрю, — заметила мама, уже намазывая маслом хлеб. — Неужели выспался? — Ещё как выспался... — Марк бросил на неё быстрый, сияющий взгляд. Лёша упорно смотрел куда-то в сторону, боясь поднять глаза. Он был уверен, что стоит ему взглянуть на кого-то из них, и всё станет ясно, словно на его лице написана правда, которую невозможно не заметить. Пока парни завтракали, мама без умолку болтала о пустяках — о том, как в магазине попался прекрасный сыр, как соседка опять затеяла ремонт, как на улице похолодало. Её голос был фоном, уютным и не требующим ответа, создавая иллюзию самой обычной субботы. Они ели яичницу с толстыми, душистыми ломтями хлеба, а под столом разворачивалась другая потайная жизнь. Их ноги изредка находили друг друга, касались и замирали. Каждое такое прикосновение было молнией, замкнувшей цепь между ними, коротким, жгучим напоминанием о том, что было ночью и что есть сейчас. И в эти секунды мир казался удивительно простым, тёплым и на удивление правильным. После завтрака они снова ушли в комнату, будто магнитная сила тянула их обратно в это приватное пространство. Марк, глядя, как Лёша бесцельно сделал шаг к окну, обернул его за талию и мягко потянул его с собой на кровать. Они рухнули на помятые простыни, и прежде чем Лёша успел понять, что происходит, Марк уже лежал на нем сверху, опираясь на локти по бокам от его головы, создавая клетку из собственного тела, в которой были только тепло и близость. — Вот так гораздо лучше, — сказал Марк, и в его голосе звучала смесь нежности и глупого, мальчишеского торжества. Он будто боялся, что Лёша растворится, как сон, если дать ему слишком много пространства. Лёша попытался что-то сказать, но слова потерялись, когда Марк склонился и прикоснулся губами к уголку его рта. Затем губы сместились к центру, нашли его нижнюю губу и прижались уже увереннее, теплее, оставив после себя едва уловимую влажность. И снова. Его язык скользнул по линии губ, исследуя, пробуя, и Лёша почувствовал, как всё тело отзывается на это прикосновение мурашками, сбитым дыханием и резкой волной возбуждения в паху. Лёша забыл обо всём на свете, кроме тяжести тела Марка на себе, вкуса его губ и запаха его кожи. Он обнял его за шею, пальцы вцепились в короткие волосы на затылке Когда Марк наконец оторвался, чтобы перевести дух, его глаза были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. Он сидел, опираясь на бёдра Лёши, и обхватил его руку своей, крепко сжав пальцы. Его неотрывный и серьёзный взгляд был прикован к лицу парня. — Лёш, — голос Марка был низким, хрипловатым от недавних поцелуев и нехватки воздуха. — Я не хочу, чтобы это закончилось. Вообще. Хочу, чтобы ты был моим. Чтобы мы встречались. Радость, что хлынула в Лёшу, была такой острой и яркой, что на секунду ослепила. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Но тут же, как ледяная вода, пришло осознание реальности. — Но… твои друзья… — выдохнул Лёша, и его голос предательски дрогнул. — Они же… Артём… они ненавидят меня. Как это вообще возможно? Мы из разных… — Не говори так, — резко прервал его Марк. Он медленно, будто невзначай, провёл рукой по запястью Лёши, и его пальцы коснулись старых, неровных шрамов на коже. — Не говори, будто это имеет значение. Скажи, ты хочешь быть со мной? Лёша посмотрел в эти серьезные, выжидающие глаза и понял, что другого ответа у него нет и быть не может. — Хочу, — прошептал он. — Очень. Марк опустил голову, прижавшись лбом к его шее, будто сбросив напряжение. — Вот и всё. С остальным... разберёмся. Сейчас им не обязательно знать. Это будет наш секрет. Наша тайна, — он говорил это в кожу на его шее, выжигая горячим дыханием. — Но я не буду вечно прятаться. И не хочу, чтобы ты прятался. Со временем… я уверен, вы сможете подружиться. Я сделаю для этого всё. Я поговорю с Артёмом. Идея «подружиться» с теми, кто его травил, казалась Лёше фантастической. Но вера в голосе Марка была такой твердой, такой заразительной. — Я тоже… я готов, — сказал Лёша, и сам удивился своей твёрдости. — Готов извиниться за базу. За всё. Если это поможет. Марк приподнял голову и уголки его губ дрогнули в лёгкой, счастливой улыбке. — Не торопись. Артём… он упрямый, как бык. Давай подумаем об этом позже, хорошо? Сейчас… сейчас есть кое-что поважнее. Он не сказал, что именно, а просто снова поцеловал его, будто закрепляя только что принятое решение. Они слились в горячем поцелуе, и мир с его проблемами отступил, сжавшись до размеров этой кровати, до пространства между их телами. Именно в этот момент, когда казалось, что ничто не может прервать эту новую, хрупкую реальность, в тишине комнаты зазвенел телефон Лёши. Он замер, губы все еще касались губ Марка. Он оторвался от поцелуя с чувством, будто его выдернули из теплой ванны в холодную комнату. Настойчивая вибрация телефона, лежавшего на столе, звучала как тревога. Марк вздохнул, с неохотой откатился в сторону, освободив друга. — Придется ответить, — пробормотал Лёша, сползая с кровати. Он нащупал на столе телефон, на экране светилось: «Мама». Он сглотнул, собираясь с духом, и нажал «принять». — Алло? Голос в трубке был ровным, без интонаций. — Лёш, он уехал. Можешь возвращаться, я жду тебя. — Понятно, — так же ровно ответил Лёша. — Спасибо. Связь прервалась. Лёша опустил телефон и посмотрел на Марка, который следил за ним, затаив дыхание — Кто это? — спросил Марк, уже сидя на краю кровати и наблюдая за ним. Его лицо выражало легкую тревогу. Лёша медленно вернулся на кровать, усаживаясь рядом, но не касаясь его. Пространство между ними внезапно наполнилось тяжестью реальности. — Мама. Сказала, отец снова уехал на работу. Значит, могу возвращаться домой. — То есть уехал? Надолго? — уточнил Марк, его голос был настороженным, будто он пытался собрать разрозненные факты в понятную картину. — Да. Он… спецназовец. Часто уезжает в командировки, — Лёша говорил монотонно, глядя в пол. — Когда он уезжает, мы с мамой можем… немного выдохнуть. Марк молчал несколько секунд, переваривая. Потом осторожно, будто нащупывая тонкий лед, спросил: — Это… хорошая новость, Лёш, — он сделал паузу, и в его голосе появилась твёрдая, но тревожная нота. — Но… тебе не кажется, что с этим нужно что-то делать? С отцом. Нельзя же так жить. Давай… сходим в полицию? Хотя бы заявление… — Нет! — слово вырвалось у Лёши резко. Он сам испугался своей реакции и, понизив голос, добавил: — Нельзя. Точнее… это бесполезно. У него… много связей. Везде. Ты не представляешь. Это ничего не изменит. Только хуже сделает. Поверь мне, не нужно. Пожалуйста. Он посмотрел на Марка, и в его глазах стоял не страх, а горькая, выстраданная уверенность в том, как устроен мир. Марк выдержал этот взгляд, и его собственное лицо омрачилось. Он медленно, понимающе, опустил голову, сжав кулаки на коленях. Он боролся с желанием что-то исправить и осознавал свое бессилие. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Ладно. Не будем. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была тяжелой, наполненной тем, что нельзя исправить по щелчку пальцев. — Значит… — Марк начал неуверенно, поднимая на него взгляд. — Значит, ты сегодня у меня ночевать не будешь? Лёша почувствовал, как его сердце сжимается от вины и какой-то глупой, детской обиды на самого себя и на обстоятельства. — Прости, — прошептал он. — Но я не могу… пользоваться добротой твоей мамы так много. Уже который день здесь остаюсь… Мне неловко... Марк вздохнул, переместился ближе и обнял его сзади, прижавшись подбородком к его плечу. Объятие было крепким, удерживающим, как якорь. — Глупости, — тихо сказал Марк, его пальцы мягко отодвинули прядь длинных распущенных волос, спадавших Лёше на ухо. Губы коснулись мочки уха, а голос стал тёплым и уверенным. — Ты ей нравишься, я вижу. И мне… ты нужен здесь. Но я понимаю, — он поцеловал его в шею, чуть ниже линии волос, — ты всегда можешь прийти ко мне. Всегда. Днем, ночью, когда захочешь. Моя дверь для тебя открыта. Даже если мне придется выбить в ней дыру ногой. Лёша невольно рассмеялся коротким, сдавленным смешком. Он наклонил голову и прижался щекой к виску Марка. — С дыркой в двери будет холодно, — пробормотал он. — Значит, будем греться вместе, — без раздумий парировал Марк, и его губы нежно коснулись подбородка Лёши. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по спине Лёши пробежала знакомая, согревающая дрожь. Он вздрогнул, и уголки его губ сами собой потянулись в улыбку. Они сидели так еще несколько минут, в тишине. В ней была горечь от предстоящей разлуки и сладость от того, что эта разлука — не конец. Что это всего лишь короткий перерыв, после которого они вновь встретиться. Лёша закрыл глаза, впитывая это тепло, эту безопасность, чтобы взять с собой, как талисман, в холодные стены своего дома.

***

Прошедшие выходные тянулись медленно и тягостно. Каждая минута в пустой квартире, где тишину нарушали лишь шаги матери, казалась отдельной, вытянутой вечностью. Они переписывались все оставшиеся выходные, в их телефонах тянулась живая, почти непрерывная нитка сообщений. Но даже это не спасало. Лёша лежал на кровати, сжимая телефон, и перечитывал их диалог снова и снова, будто пытался выжать из букв недостающее тепло. Эти короткие фразы на стекле лишь сильнее подчёркивали физическое отсутствие, делая ожидание невыносимым. Поэтому понедельник наступил как долгожданное освобождение. Проснулся он с трепетным, почти болезненным чувством в груди. Происходящее всё ещё казалось сном, самой дерзкой из его фантазий, вырвавшейся на свободу. Он ловил себя на том, что проводит языком по губам, вспоминая ту припухлость, то сладкое ощущение после ночи с Марком. Вспоминал, как дрожали его собственные руки, когда он впервые осмелился прикоснуться к его губам своими. Он боялся, что, войдя в универ, увидит в глазах Марка лишь равнодушие, и что всё произошедшее было всего лишь минутной слабостью и игрой. Перед выходом он дольше обычного стоял перед зеркалом, перебирая вещи в шкафу. Остановился на бордовой рубашке, в которой его бледная кожа не казалась такой болезненной. Ему хотелось, чтобы Марк увидел его… другим. Таким, кого можно захотеть снова. Чтобы в его взгляде, если тот всё же скользнёт по нему, мелькнуло нечто большее, чем безразличие. Он нёс это напряжение в себе весь путь до университета. И сегодняшний день, как он ни крути, вращался вокруг одного события: им нужно было сдать проект. Они подошли к столу преподавателя вместе, но на расстоянии, обменялись файлами и распечатками. Всё. Больше у них не было официальной, уважительной причины пересекаться, договариваться, оставаться после пар наедине. Теперь они были просто одногруппниками, которые при встрече делали вид, что не замечают друг друга, словно между ними и вправду никогда ничего не было. Пара шла одна за другой. На большой перемене Лёша, получив короткое сообщение от Марка, исчез в лабиринте стеллажей дальнего, пыльного зала библиотеки. Сердце колотилось так быстро, будто пытаясь вырваться. Лёша уловил за спиной почти бесшумные шаги и обернулся ровно в тот момент, когда между стеллажами появилась тень, а рука Марка уже тянулась к нему. Их губы сошлись сразу, без колебаний — жадно, почти отчаянно. Этот поцелуй не был похож на те нежные, сонные прикосновения в комнате Марка. В нём была вся горечь разлуки выходных, вся ярость от необходимости притворяться, вся накопленная за утро тоска. Он был страстным, властным, требовательным. Лёша ответил с той же силой, вцепившись в плечи Марка, прижимаясь всем телом, пытаясь за несколько украденных секунд вдохнуть в себя всё, чего был лишен. Когда им наконец пришлось оторваться, чтобы хоть как-то дышать, они стояли, прижавшись лбами друг к другу, задыхаясь. — Давай после пар, — выдохнул Марк, его слова горячими точками падали на губы Лёши. — На той заброшке. Что за теми гаражами. — Ты там бывал? — прошептал Лёша, пытаясь вспомнить и понять, откуда Марк знает про то место. Тот коротко, тихо рассмеялся. — Мы были там вместе. Ты сам мне её показал. Кстати, — его голос стал чуть тише, интимнее, — в этой рубашке ты... чертовски красивый. Лёша почувствовал, как жар приливает к щекам, и не нашёлся, что ответить. — А… — Тогда жди меня там. Он снова коснулся его губ коротким, обжигающим поцелуем на прощание. Потом его пальцы разжались, и он бесшумно растворился между стеллажами, как призрак. Лёша остался один, прислонившись горящей щекой к прохладному корешку какого-то старого справочника. Губы горели, в ушах звенело, а внутри всё ликовало и пело. Он медленно провёл языком по нижней губе, ловя остаточный вкус. Он шёл по коридору, словно пьяный, прижимая пальцы к своим всё ещё горящим губам. Весь мир казался размытым, неважным фоном. Он упёрся взглядом в закрытую дверь своей аудитории. Возле неё уже толпились одногруппники, и их голоса, смех, шуршание рюкзаков постепенно возвращали его к реальности. Лёша замедлил шаг, не желая вливаться в общую массу, и прижался к стене у окна. Он хотел просто переждать, уткнувшись в телефон и раствориться. И тут из-за угла вывалились Артём и Черпак. Лёша инстинктивно отпрянул глубже в тень, сердце ёкнув предчувствием. Он оказался в роли невидимого зрителя. Черпак, съёжившийся, как всегда, крутился возле Артёма. — Тём, ну пожалуйста, — слышался его жалобный шёпот. — Тётка опять… за коммуналку. До получки три дня. Одолжи две штуки, я отдам, честно. Артём, закатывая глаза, доставал из кошелька пару тысяч. — Последний раз. Найди подработку, наконец, а не ходи клянчи. Вырасти уже из соплей. — Спасибо, брат! — бормотал Черпак, сжимая купюры, и в его глазах вспыхивала странная смесь благодарности и унижения. Артём, оттолкнувшись от стены, двинулся к выходу на лестничную клетку. — Го покурим. Они пошли прямо на Лёшу. У него не было времени отступить и спрятаться. Он просто замер, опустив голову, надеясь стать частью стены. Они прошли в полуметре, и Лёша уже выдохнул, когда Артём внезапно остановился и обернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Лёше. Их голоса прорезали блаженный туман в его голове, как лезвие. — О, смотри, стоит! — с гулкой, неприятной усмешкой сказал Артём Черпаку, не скрывая, что говорит о нём. Черпак, оживившись, хихикнул: — Ха-ха, ну и додик! Лёша отвел взгляд, надеясь, что это конец. Но их шаги приблизились. Они подошли вплотную и встали по бокам, как два столба, отрезав ему путь к отступлению. — Вырядился, я смотрю, сегодня, — протянул Черпак, тыча пальцем в его бордовую рубашку. — Праздник что ль какой? — Реально, — фыркнул Артём, медленно осматривая его с ног до головы. — Ещё больше стал похож на пидора. Их смех резал уши. Лёша попытался сделать шаг в сторону, проскользнуть, но Артём молниеносно положил тяжёлую ладонь ему на плечо и вдавил обратно в стену. Лёша съёжился под этим прикосновением, будто его коснулись раскалённым железом. — Куда это ты пошёл? — спросил Артём тихо, почти ласково, и в этой тишине было страшнее, чем в крике. — За шмот поясни, ха-ха-ха! — заржал Черпак, довольный своей «остротой». Внутри всё сжалось в холодный, тугой комок. Молчи. Просто молчи. Не смотри в глаза. Ничего не говори. Мысли метались, пытаясь найти выход, которого не было. Он понимал одно: нельзя ссориться с Артёмом, ведь это разрушит план перемирия Марка. Единственная тактика, которая приходила в голову, — стать пустым местом. Не давать реакции. Исчезнуть прямо здесь, стать частью стены, чтобы они потеряли интерес и пошли дальше. Артём наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала уже без смеха, шёпотом, предназначенным только для одного уха: — Никакого проекта больше нет. Значит, я всегда в любой момент могу тебя отпиздить, если ещё раз будешь открывать свой поганый рот, где не надо. Понял, псина? Прежде чем Лёша успел среагировать, рука Артёма резко вцепилась в его волосы у виска и сжала их со всей силы. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. — Ты понял меня?! — прошипел Артём. Лёша вздрогнул всем телом, но промолчал, стиснув зубы и зажмурив глаза. — Хм, как удобно, однако, — Артём злорадно ухмыльнулся, шевеля кулаком и натягивая волосы на голове Лёши. — Удобнее бить тебя об кафель. Глаза Лёши расширились от животного страха. Ноги стали ватными, пол под ногами будто поплыл, лишая опоры. Он видел краем глаза, как другие одногруппники, стоящие неподалёку, смотрят в их сторону, но их взгляды скользили мимо, уходили в пол, в телефоны. Никто не двинулся. Он был один в этой плотной атмосфере насмешек, боли и всеобщего равнодушия. — Ха-ха-ха! Так вот для чего он их отрастил! — усмехался Черпак. — Так и просит, чтобы его отпиздили! Будешь знать как выëбываться! Артём вдруг резко разжал пальцы и резким движением толкнул его голову назад. Лёша отлетел назад, ударившись затылком о стену с глухим стуком, что в глазах потемнело. — Пойдём, — бросил Артём Черпаку, уже отворачиваясь, словно Лёша для него не больше, чем мусор под ногами. Они, наконец, ушли, растворяясь в толпе, их смех ещё долго висел в воздухе, как ядовитый газ. Лёша стоял, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Кожа головы горела и ныла на месте захвата, но это была ерунда по сравнению с тем, что творилось внутри. Его сердце колотилось в грудной клетке с такой бешеной частотой, словно хотело вырваться наружу. Пронесло, — мелькнула первая, облегчённая мысль. Но следом, холодной волной, накатила другая: Ещё чуть-чуть… ещё чуть-чуть, и я бы исчез. Но Лёша, стиснув зубы, всем нутром, каждой клеткой вцепился за образ Марка. За вкус его поцелуя в библиотеке. За обещание встречи после пар. За эту новую, хрупкую, невероятную реальность, где его можно было любить. Не хочу исчезать, — отчаянно подумал он, глотая ком в горле. — Я хочу быть с Марком. Я должен быть здесь. Ради него. Ради тех поцелуев. Ради того хрупкого, нового света, что тот зажёг в его серой, безрадостной жизни. Лёша сделал шаг, оторвавшись от стены. Ноги дрожали, подкашиваясь, но всё же выдержали его вес. Он медленно поплёлся к открытой двери аудитории, стараясь ни на кого не смотреть. Унижение горело на щеках, но внутри, под этим пеплом, тлел маленький, но упрямый уголёк его собственной воли. Лёша зашёл в аудиторию, стараясь не привлекать внимания, и скользнул на своё место в конце ряда. Сердце всё ещё отдавалось глухой болью в висках после удара о стену. Он уткнулся в телефон, создавая вокруг себя непроницаемую стену из безразличия. Когда прозвенел звонок на пару, он механически стал доставать из рюкзака тетрадь и другие учебные принадлежности. Вдруг пальцы наткнулись на что-то чужое, твёрдое и плоское. Он нахмурился и вытащил предмет. Это была шоколадка «Альпен Гольд», его любимая, с фундуком. И тогда он заметил маленький, аккуратно сложенный клочок бумаги, прилепленный к обёртке. Он отклеил его дрожащими пальцами. На бумаге было всего пару слов, выведенных знакомым угловатым почерком: «Самому сладкому ❤» Внезапно внутри Лёши всё встрепенулось и наполнилось светом. Гнетущий холод, страх, унижение — всё это разом испарилось, смытое одной этой строчкой. По его лицу расплылась широкая, глупая улыбка. Он прижал шоколадку к груди, чувствуя, как тепло разливается от самого сердца, заполняя каждую клеточку. Когда он успел? Мысленно он перебирал мгновения в библиотеке: страстный поцелуй, объятия, шепот… Должно быть, именно тогда, когда он, потеряв голову, вцепился в плечи Марка, а тот, поддерживая его, скользнул рукой к нему за спину… И тогда он подложил её. Украдкой, быстро, как настоящий шпион их тайной любви. В этот самый момент дверь аудитории снова распахнулась, и внутрь вошли Марк и Артём, продолжая о чём-то спорить на ходу. Лёша рефлекторно поднял взгляд. Его глаза на долю секунды встретились с глазами Марка. Взгляд был быстрым, нейтральным, таким, каким смотрят на пустое место. Марк тут же отвел глаза, сказав что-то Артёму, и прошёл к своему месту. Раньше такой взгляд заставил бы Лёшу сжаться от боли. Сейчас же он чувствовал нечто иное. Он видел не равнодушие, а часть их договора. Марк был здесь, в этой аудитории, играл свою роль. Но его мысль, его забота, его дерзкая нежность уже были здесь же, с Лёшей и прижимались к его ладони, согревая кожу. Он осторожно спрятал шоколад и записку обратно, в самую глубь рюкзака. Пока преподаватель что-то бормотал у доски, он достал под столом телефон, и не раздумывая набрал короткое сообщение: «Спасибо, Марк❤️» и отправил. Не глядя на реакцию, сразу убрав телефон, он почувствовал, как от этого простого действия по телу разливается новая волна тепла. На душе было так светло и тепло, что, казалось, этот внутренний свет мог растопить лёд даже в самых дальних, безжизненных уголках этой аудитории. Когда прозвенел звонок и пары закончились, Лёша не спеша собирал свои вещи. Пока он застёгивал портфель, до него донеслись обрывки разговора с третьего ряда. — Марк, ты че, сегодня снова не идёшь? — голос Артёма был густым, как смола, и пропитанным недовольством. — Да мне чё-то лень, — отозвался Марк, и Лёша услышал ту самую фальшь в его расслабленных интонациях. — Хочу в дотан сегодня зарубиться, да и холодно уже гулять. — Ты заебал, — отрезал Артём. Последующая пауза нависла в воздухе тягучей, опасной тяжестью. Лёша поскорее прошёл мимо и вышел из аудитории, чтобы не видеть недовольство Артёма, которое висело в воздухе почти осязаемой тучей. Марк солгал ему. Солгал, чтобы увидеться с Лёшей на заброшке. Эта мысль согревала сильнее любой куртки. Он натянул её, вышел на улицу, воткнул наушники в уши и запустил плейлист. Готик-метал хлёсткими, холодными волнами отсекал его от внешнего мира. Он шёл по знакомому маршруту, и с каждым шагом нарастала лёгкая тревога. Всё ли в силе? Вдруг Марк всё-таки сдастся и пойдет с друзьями? Он достал телефон, не замедляя шага, и отправил сообщение: «Сегодня всё в силе?» Асфальт под ногами, темные оголённые ветви деревьев, блёклое голубое небо — всё плыло мимо под мрачный саундтрек. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Он выхватил его, почти на ходу. Ответ Марка был коротким и безоговорочным: «Конечно, как и договорились)». Облегчение нахлынуло таким тёплым, сладким потоком, что Лёша на мгновение закрыл глаза и улыбнулся самому себе. Он продолжил путь, уже не сомневаясь. Серое заброшенное здание ждало его на прежнем месте. Он поднялся на третий этаж по знакомым, обсыпающимся бетонным ступеням. Память выдавала обрывочные, туманные кадры: он просыпался здесь на рассвете, окоченевший, ничего не помня. Скорее всего, он сбегал сюда из дома и пережидал ночи в этих стенах. Это было похоже на второй дом — холодный, неуютный, но свой. Он подошёл к зияющему оконному проёму и прислонился к бетонному косяку, глядя вниз. Вид с высоты когда-то наводил на него странное, тягучее размышление. Сейчас же он смотрел на землю внизу и чувствовал лишь одно: больше ему не хотелось спрыгнуть. Хотя он всегда был трусом, который никогда бы не осмелился на такое. Песни группы Forgive-Me-Not лились в наушниках, строчки о падении и боли обретали новый, странный смысл, навевая воспоминания о чём-то преодолённом. И тут кто-то осторожно обнял его за талию сзади. Лёша вздрогнул, вырвал наушник и резко обернулся, встретившись взглядом с Марком. Всё напряжение последних часов, вся тревога выдохнулась одним счастливым вздохом. — Ты не слышишь меня? — улыбнулся Марк, его глаза щурились от света, падающего из пустого оконного проёма. — Прости, — выдохнул Лёша, и его собственные губы не слушались, растягиваясь в широкую, глупую улыбку. — Я музыку слушал. Они присели на холодную бетонную плиту, так близко, что от плеча к плечу шёл ток тепла. — Можно я тоже послушаю? — спросил Марк, его голос звучал тихо, почти интимно в тишине здания. Лёша кивнул, и Марк вставил себе в ухо второй наушник. Теперь они были связаны не только переплетёнными пальцами, но и тонкой нитью провода, по которой текла одна и та же музыка. В наушниках продолжала литься та же песня: ...Я звал тебя напрасно, пусть боль излечит душу мою. Чувствуя боль в сердце пустом, мерить холодный закат. Плача дождём в небе ночном, вновь подниматься в ад. Ярко сиять мёртвой звездой, падая в каменный край. Снова сгореть хрупкой мечтой, и опуститься в рай... — Такая мрачная песня, — тихо заметил Марк, не осуждая, просто констатируя факт. — Тебе не нравится? — усмехнулся Лёша, но в его усмешке была тень неуверенности. — Не то чтобы. Просто я обычно такое никогда не слушал. Лёша потянулся к телефону, чтобы переключить трек, но следующий в его плейлисте оказался не лучше — такой же мрачный, депрессивный постпанк. — Да ладно, оставь, — мягко остановил его Марк. — Если тебе нравится. Лёша снова усмехнулся с неловкой ноткой: — Да... Нравятся мне песни про смерть... Что-то мрачное... Он смотрел в пол, готовый к непониманию и отстранению. Но вместо этого почувствовал, как Марк потихоньку приближается к его лицу. Взгляд Марка был тёплым, изучающим, полным того самого принятия, которого Лёша так жаждал. — А мне нравишься т... — начал Марк, его губы уже были в сантиметре от его уха, дыхание тёплым шёпотом касалось кожи. Но в этот миг, перебивая главное слово, раздался шорох. Чёткий, осторожный звук смещённого камешка где-то внизу, на первом этаже или снаружи. Лёша напрягся, как струна. Марк выдернул наушник и прошептал: — Ты тоже это слышал? Лёша молча кивнул. Его сердце забилось паническим ритмом, заглушая оставшуюся в одном ухе музыку. Марк осторожно отпустил его руку. Движения его стали плавными и бесшумными. Он приподнялся. — Я спущусь, проверю, — тихо сказал Марк и бесшумно растворился в тени лестницы. Лёша не мог просто сидеть и ждать. Сердце колотилось как бешеное, выбивая тревожный ритм. Он медленно, стараясь не топать по бетону, тоже начал спускаться вниз. На первом этаже он столкнулся с Марком, замершим возле выхода из здания. Их взгляды встретились. Лицо Марка в полумраке было бледным, но не испуганным. Скорее, сосредоточенным и напряжённым. — Никого, — тихо сказал Марк. Но в его голосе не было облегчения. Была та же настороженность, что и у Лёши, будто звук всё ещё отдавался эхом где-то в подсознании. — Возможно, показалось, — наконец выдохнул он, но звучало это неправдоподобно, словно он пытался убедить в этом самого себя. — Наверное, ветер, — машинально подхватил Лёша, но слова повисли в воздухе мёртвым грузом, не рассеивая напряжённой тишины. Они стояли вдвоём, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась натянутой и искусственной, будто кто-то, затаив дыхание, смотрит на них из-за спины. Волшебство вечера было разбито, осколками валяясь у них под ногами, и на его месте осталось лишь смутное чувство, что их хрупкий мир уже не такой неприступный, как казалась всего час назад.