Двое под кожей

***

Воздух в комнате был густым от тишины, нарушаемой лишь прерывистыми звуками поцелуев. Ноябрьский ветер выл за окном, но здесь, в коконе из полумрака и света настольной лампы, было по-своему тихо и безопасно. Прошло некоторое время с тех пор, как холод загнал их внутрь. На кровати, ставшей теперь центром их вселенной, Лёша сидел у Марка на коленях лицом к нему, их губы были сплетены в глубоком поцелуе. Робость растаяла, уступив место отчаянному, немому требованию. Лёша отвечал Марку с той же силой, впиваясь в его губы, то в нижнюю, то в верхнюю. Его язык скользил внутрь, теряя всякую осторожность в их общем, жадном порыве. Поцелуй стал страстным, влажным и немного неумелым от жадной спешки и от того, что дыхание у обоих уже давно превратилось в один прерывистый, общий ритм. Марку было недостаточно этой близости. Его руки, лежавшие на боках Лёши, сами собой начали скользить вверх. Сначала медленно, почти нерешительно, он приподнял край футболки Лёши. Струйка воздуха коснулась его оголённой кожи, и он вздрогнул. Ладонь Марка скользнула под ткань, наткнулась на горячую, гладкую кожу, на выпирающие ребра. Он водил по ним пальцами, чувствуя, как под его прикосновениями тело Лёши отзывалось мелкой, частой дрожью. Затем палец нащупал небольшое, твёрдое возвышение — упругий бугорок соска. Не разрывая поцелуя, он приподнял ресницы, встретившись с Лёшиным взглядом — его глаза были полуприкрыты, влажные и тёмные от наслаждения. И только тогда, глядя прямо в них, Марк коснулся соска подушечкой пальца и нежно провёл по нему медленным круговым движением. Лёша издал тихий, сдавленный звук прямо в его рот, и его веки дрогнули. Марк углубил поцелуй, пока его палец продолжал играть с чувствительным бугорком, то слегка зажимая его, то просто водя вокруг. Лёша не оставался в долгу. Его собственные руки, дрожащие от желания и нервного возбуждения, потянулись к Марку. Он засунул ладони под его футболку сзади, ощутив тёплую, упругую кожу спины, рельеф мышц, лопаток. Его пальцы впились в плоть, цепляясь, будто боясь, что Марк исчезнет. Сидя на бёдрах парня, Лёша инстинктивно потерся о его пах, и оба сразу почувствовали твёрдый, горячий бугорок под тканью штанов Марка. Лёша, задержав дыхание, медленно, опустил руку и положил ладонь точно на это выпуклое, напряжённое место и сдавил сквозь одежду. Марк ахнул, коротко и резко, его глаза помутнели от нахлынувшего ощущения. Разум отключился, сметённый чистой, животной волной вожделения. Он ответил тем же: его собственная рука опустилась на промежность Лёши, нащупала такую же твёрдую, отчётливую выпуклость и сжала её. От этого властного прикосновения Лёша выгнулся в его руках, тихо застонав прямо ему в рот. Марк оторвался от горячего поцелуя, чтобы приникнуть губами к его шее. Он целовал тонкую кожу под челюстью, чувствуя под ней бешеный пульс, затем спустился ниже, к впадинке у ключицы, оставляя влажные, горячие следы. Он кусал, несильно, но достаточно, чтобы Лёша каждый раз вздрагивал и сильнее впивался пальцами в его спину. Всё внутри Марка выло, требуя продолжения. Он больше не мог терпеть барьеры из ткани. Дрожащей рукой он нащупал пояс домашних шорт Лёши. Марк смотрел ему в глаза, ища разрешения, запрета — чего угодно. В глазах парня читалось лишь то же слепое, пьянящее желание, смешанное с полным доверием. Марк замер на секунду, а затем скользнул рукой под резинку трусов. Его пальцы скользнули по горячей, бархатистой коже и сомкнулись вокруг твёрдого, напряжённого члена. Марк обхватил его всей ладонью, и Лёша резко вдохнул, его глаза расширились — сначала от удивления, а потом от нахлынувшей волны острого удовольствия. Не говоря ни слова, почти зеркально отражая движения Марка, Лёша потянулся к его поясу. Прохладные и неумелые пальцы нащупали резинку и стянули её вниз. Марк зажмурился, когда ладонь Лёши, обхватила его набухшую плоть уже напрямую, без преград. Прикосновение было неловким, слишком сильным, но от этого оно казалось только более реальным и более пьянящим. Их движения сначала были рваными и неуверенными, но постепенно их тела слились в едином порыве. Лёша двигал рукой вверх-вниз, сжимая его член, и Марк, почти теряя сознание от нарастающего давления внизу живота, отвечал ему тем же. Их руки двигались в едином ритме, ловя дыхание в прерывистых поцелуях и тихих, сдавленных стонах. А потом, почти одновременно, приподнялись, прижавшись друг к другу так, что их головки, влажные и пульсирующие, соприкоснулись. От этого лбы прильнули ещё ближе, а горячее, учащённое дыхание окончательно смешалось. — Мальчики! Ужин готов! — голос мамы, громкий и беззаботный, пробился сквозь дверь, как ледяной душ. Они дёрнулись одновременно, будто их ударило током, и отпрянули друг от друга так резко, что Лёша чуть не свалился с кровати. В их глазах пронеслась мгновенная паника, дикий страх быть застигнутыми. Марк, тяжело дыша, одной рукой натягивал штаны, другой смахивал с губ влажный след поцелуя. Лёша, бледный, с расширенными зрачками, торопливо расправлял шорты и футболку, руки его заметно тряслись. — Сейчас, мам! — крикнул Марк, и голос его сорвался на хрип. Марк и Лёша медленно, будто сквозь воду, переглянулись. В широких глазах Лёши читался испуг, растерянность и глухое, щемящее разочарование. Взгляд Марка был таким же — затемнённым и неотпустившим. Ужин прошёл в мучительной, сладкой неловкости. Марк чувствовал на себе взгляд Леши, тяжёлый и тёплый, и сам не мог оторваться от его припухших губ. Он ел мамин борщ, не чувствуя вкуса, просто механически глотая горячее, а под столом его нога нашла ногу Лёши. Он мягко пихнул его ступню. В ответ тот тоже слегка толкнул его, и это крошечное, тайное прикосновение под скатертью ударило током сильнее любого поцелуя. Мама что-то оживлённо рассказывала про дурацкий случай на работе, и эта обыденная, уютная болтовня была одновременно спасением и пыткой. Она создавала нормальный, безопасный фон, на котором их молчаливая, перегретая связь казалась ещё более яркой и преступной. Марк кивал, улыбался в нужных местах, а сам думал только о том, как кожа Лёши на ощупь была горячей и шёлковой, и как его собственное тело всё ещё горело неудовлетворённым, тлеющим огнём, готовым вспыхнуть от одного только взгляда через стол. Когда они снова оказались в комнате, воздух всё ещё вибрировал от недавнего жара, словно наполненный невидимыми искрами. Они рухнули на кровать, и их губы снова сошлись в поцелуе, будто эта близость была единственным способом убедиться, что всё случившееся — правда. Когда дыхание окончательно сбилось и поцелуй сам собой затих, они остались сидеть на кровати в странной, внезапно наступившей тишине. Марк откинулся на стену, а Лёша, не отходя далеко, устроился между его расставленных ног, спиной к его груди. Марк обнял Лёшу за талию, прижался подбородком к его плечу и наконец задал вопрос, который крутился у него в голове. — Лёш… а как ты… — он сделал паузу, чувствуя, как глупо это звучит, но остановиться уже не мог. — Как ты вообще понял? Что тебе… нравятся парни. Он сказал это почти шёпотом, уставившись куда-то в потолок. Лёша замер на секунду. Его спина, прижатая к груди Марка, напряглась, а потом так же медленно расслабилась. — Как-то с самого детства просто всегда знал это, — его голос был тихим, но без дрожи. Рука Марка, лежавшая на животе Лёши, сама собой поползла вниз, нашла его руку и осторожно переплела пальцы. А потом, будто ведомая каким-то внутренним компасом, большой палец Марка медленно провёл по внутренней стороне его запястья. Там, под подушечками, он ощутил знакомые, неровные бугорки шрамов. Он провёл по ним один раз, медленно, как бы стирая. Лёша вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отдернул руку. Наоборот, его холодные пальцы крепче вцепились в ладонь Марка. Затем, не оборачиваясь, он тихо спросил: — А ты?.. Как ты… понял? — Я… не знаю. К другим парням я никогда ничего не чувствовал. Да и к девушкам тоже… — он нахмурился, подбирая слова, которые не звучали бы как дешёвая романтика. — А когда ты появился, всё перевернулось, — он на секунду замолчал, чувствуя, как его собственные щёки начинают гореть от откровенности. — Ты, похоже, особенный. Он сказал это так просто, так буднично, что Лёша на мгновение замер, перестав дышать. Марк не видел его лица, но заметил, как покраснели и загорелись его уши, выбивающиеся из-под тёмных волос. Ободрённый этой немой реакцией, Марк прижался губами к его виску и закончил, уже почти шёпотом, прямо в кожу: — Так, как ты мне, никто ещё не нравился. Никогда. Слова повисли в воздухе, такие простые и от этого невероятно весомые. Лёша медленно обернулся, встретившись взглядом с Марком. Щёки пылали смущённым румянцем, который смывал с его лица бледность. Он, словно не выдержав прямого взгляда, сделав резкое движение, развернулся всем телом к Марку и обнял его за шею, уткнувшись лицом в угол между плечом и ключицей. Голос, приглушённый тканью одежды, прозвучал тихо и нерешительно: — У меня т-также… Это мои первые отношения… Марк обнял его в ответ, крепко, чувствуя, как это хрупкое тело всё ещё слегка дрожит. Он прижался губами к его макушке. — Так значит, я у тебя первый? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая ехидность, скрывая смущение. Лёша отстранился ровно настолько, чтобы их лица оказались друг напротив друга. Щёки его вспыхнули ещё ярче, взгляд метнулся в сторону, но через мгновение, собравшись с духом, вернулся к Марку. Губы дрогнули, прежде чем он выдохнул: — Да. Во всëм. И сразу, почти не переводя дыхания, добавил, а в зелёных глазах мелькнуло нечто среднее между тревогой, ревностью и простым человеческим любопытством: — А у тебя? Ты… уже с кем-то был? До меня? Марк замялся, но не отвёл взгляд сразу. Внутри что-то сжалось от невозможности дать простой, однозначный ответ. В памяти всплыли обрывки прошлого. У него никогда не было отношений — таких, как с Лёшей. Но при этом исключительной девственностью он не отличался. Девчонки всегда тянулись к нему. С той маской, которую он носил годами, ему почти не нужно было прилагать усилий: внимание, улыбки, прикосновения приходили сами. Он часто целовался с ними на вписках, на тусовках. Иногда даже доходило до секса. И нельзя было сказать, что ему было неприятно. Девушки были милы, приятно пахли, их прикосновения не вызывали отторжения. Но на этом всё и заканчивалось. Никакого внутреннего отклика, никакой той глубины, которая заставляла бы его думать о них на следующий день. Ничего даже отдалённо похожего на то, что он чувствовал сейчас к Лёше — этого навязчивого, всепоглощающего чувства, от которого перехватывало дыхание. И вот теперь, глядя на него — с его раскрасневшимися щеками и плечами, застывшими в немом ожидании, — Марк ощутил острую неловкость. Как рассказать о чём-то, что не стоило даже упоминания, когда перед тобой сидит тот, кто имеет значение? Он медленно выдохнул. — Так чтобы по-настоящему… нет, — наконец выдавил Марк, и его голос прозвучал чуть хрипло от неловкости. — Ни с кем серьёзно. Я думал, что ещё не встретил… того самого человека, — он прикоснулся ладонью к его щеке, провёл большим пальцем по горячей скуле. — А теперь... наконец, нашёл. В ответ Лёша не сказал ни слова. Он просто потянулся к нему, и их губы снова встретились. За окном уже давно стемнело, и часы неумолимо показывали, что вечер подходит к концу. С неохотой, словно разлепляя магниты, они оторвались друг от друга. — Мне пора, — тихо сказал Лёша, не двигаясь с места. — Я тебя провожу, — так же тихо, но твёрдо ответил Марк. Они вышли в колючий холод. По дороге их пальцы то сцеплялись в тени, то разжимались на освещённых фонарями участках тротуара. Каждый шаг к знакомому двору отдавался в груди щемящей нежностью и тяжёлым предчувствием расставания. У самого входа Лëша, не раздумывая, потянул Марка за собой в тёмный, пахнущий старым бетоном подъезд. Ещё не успела захлопнуться дверь, как их губы снова сошлись в этом слепом, жадном поцелуе прощания. И когда Лёша оторвался, его дыхание стало горячим в полной темноте. Он притянул Марка ещё ближе, и его губы прикоснулись к раковине уха. — Я хочу… — начал он шёпотом, а потом голос стал ещё тише, превратившись в едва различимый, жаркий поток воздуха. Марк слушал, как каждое произнесённое на ухо слово отзывалось в нём сладким трепетом. По телу резко прокатилась волна острого, пьянящего напряжения, что дыхание спёрло. Марк почувствовал, как по его лицу разливается жар, а сердце делает что-то нелепое и прыгающее в груди. В темноте его румянец был не виден, но голос, к собственному удивлению, прозвучал спокойно и серьёзно: — Я… всё подготовлю. Крепко обнявшись в последний раз, Марк вышел на холодную осеннюю улицу, чувствуя, как обещание, данное в тёмном подъезде, горит внутри него ярче любого уличного фонаря.

***

На следующий день после четвёртой пары Марк вышел в курилку вместе с Артёмом. Ноябрьский воздух был колким, но здесь, под навесом, пахло морозным асфальтом и табаком. Они закурили, наблюдая, как студенты спешат по двору. — Идём сегодня? — наконец спросил Артём, не глядя на него, выпуская струйку дыма в серое небо. В его голосе была привычная повелительная нота. Не успел Марк ответить, как к ним подвалили Никита с Димой, а следом, пошатываясь, подошёл Черпак. — Ну че, пацаны, идём? — спросил Егор, его голос звучал хрипло и настойчиво. Марк лишь пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно, и произнёс с налётом лёгкой усталости: — Идём. Артём медленно повернул к нему голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицу Марка, будто ища трещину в фасаде. Но ничего не сказал, только хмыкнул. Воздух прозрачно звенел от лёгкого морозца, и поэтому они, не сговариваясь, снова потянулись к теплотрассе. Широкие трубы излучали привычное, влажное тепло. Это было единственное спасение от холодной погоды. Девчонки — Кристина и Соня — устроились справа от Марка, тихо обсуждая что-то между собой. Парни же расположились слева, чуть поодаль, уже погрузившись в разговор о чём-то своём. Марк сидел между ними, механически куря и уставившись в тёмный провал между деревьями, где угадывалась лишь сырая пустота парка. — Марк, — звонкий голос Кристины вернул его к реальности. Она придвинулась ближе, её плечо коснулось его. — Ты рассказал маме про вазу? Марк моргнул, на секунду выпав из потока. Он тут же вспомнил тот пьяный бред, что был глупой отмазкой, которой он прикрылся вместо правды. — Да, — выдавил он, стараясь звучать естественно, и в голове на мгновение ярко вспыхнуло то самое признание Лёше в своих чувствах. — Сказал. — И как? — подключилась Соня, с любопытством наклонившись в сторону Марка. — Да… всё нормально. Не стала ругаться. Даже… похвалила, что сознался, — Марк пожал плечами с таким естественным, облегчённым видом, что казалось, он и сам поверил в эту историю, не оставив в её правдивости ни малейшего сомнения. — Это же замечательно! — воскликнула Кристина, и её рука тут же обвила его локоть, прижимаясь ещё сильнее. — Обычно парни всё скрывают до последнего. А ты сам признался. Ты такой честный… и… Внезапно её голос превратился в далёкий фон. Всё внимание Марка поймало обрывок разговора со стороны пацанов. Он различил голос Артёма, густой и наполненный жестокой усмешкой: — …а он, бля, так и вжался в стену. Думал, ща обосрётся от страха. Затем до Марка донёсся приглушённый хохот других парней. — Сам напросился, — буркнул Черпак, и в его голосе слышалось одобрение. — Нечего было с нами связываться! — Да, нужно ставить на место таких ебанатов, — поддержал Дима. Марк повернулся к ним всем корпусом, перебивая общий гул. — Вы о ком? — спросил он. Голос прозвучал чётче и твёрже, чем он сам ожидал. — Ну а о ком же ещё? Конечно, о твоём напарнике, — сказал Артём. Он произнёс это с язвительной ухмылкой, глядя куда-то мимо. У Марка внутри всё перевернулось, будто земля резко ушла из-под ног. Сердце ударило об рёбра один раз, коротко и глухо, а потом замерло, затаившись. Ледяной гнев и щемящий, почти тошнотворный страх сплелись в один тугой, болезненный узел под рёбрами. Дыхание стало поверхностным и горячим. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и его собственный голос прозвучал чужим, излишне спокойным: — И зачем он тебе сдался? — Да просто по приколу, а что? — Артём развёл руками с преувеличенным недоумением. — Ты первый полез к нему? — спросил Марк, не отводя взгляда. Артём медленно наклонил голову, будто разглядывая редкий экземпляр. — А тебе-то что? Ты за него переживаешь? Атмосфера накалилась до звенящей тишины. Марк замешкался на долю секунды, чувствуя, как все взгляды впиваются в него. — Артём, мне до пизды, — выдавил он, сжимая кулаки в карманах куртки так, что ногти впились в ладони. — Я просто спросил. — Просто спросил? — Артём повторил его фразу с лёгкой, опасной насмешкой. — Или намекаешь, что я поступил не по понятиям? То есть ему можно было на нашу базу прийти и залупиться, а я над ним даже пошутить не имею права? Кристина с Соней переглянулись, обменявшись красноречивым молчанием. Ребята тоже притихли. Напряжение висело в воздухе густым, тяжёлым туманом. И тут встрял Черпак, его голос прозвучал громко, с задетой обидой: — Реально! Ещё и пнул меня, уёбок! — Мне вообще его не жалко. Сам виноват,— поддержал Дима, пожимая плечами с показным безразличием. Никита, до этого молчавший, тяжело вздохнул, как бы уставая от всей этой ситуации: — Мне лично похуй на него. Уже почти три месяца прошло с того раза. Давно пора бы забить. Артём медленно покачал головой, его пристальный взгляд не отпускал Марка. — Нет. Я такие вещи быстро не забываю. — Не думал, что ты такой злопамятный, — произнёс Марк, смотря на него в ответ. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично, но в нем чувствовалась лёгкая, едва уловимая укоризна. — Хм, не злопамятный, — поправил Артём, и в его голосе прозвучало что-то вроде искреннего убеждения. — А принципиальный. Есть границы. И их лучше не переходить. Разговор постепенно перетек на другие темы, но напряжение в воздухе не рассеялось. Оно висело над ними незримым, липким облаком. Кристина, так и не отпуская руки Марка, наклонилась ближе и прошептала ему на ухо: — Я думаю, ты прав. Артём сегодня какой-то слишком уж жестокий. — Ага. Да и Лебедев вроде как притих. Пора бы уже забыть эту историю, — добавила Соня. — Согласна. Тем более он больной, — вздохнула Кристина, и её шёпот стал сочувствующим. — Лучше его не трогать, правда… Ты просто очень добрый, Марк, что даже за такого переживаешь… Внезапно у Марка внутри всё неприятно стянуло. Ему дико захотелось заткнуть Кристине рот, чтобы эти слова не висели в воздухе. Но он лишь резко убрал её руку со своего локтя. — Не думаю, что ты права, — бросил он твёрдо и коротко, не глядя на неё. Тон был ровным, но окончательным, и было непонятно, к чему именно относились его слова. Прогулка закончилась раньше обычного. Настроение у всех было какое-то надтреснутое, и один за другим друзья стали разбредаться по домам, пока не рассеялись вконец. Пока Марк шел домой, каждая осознанная мысль отдавалась в висках глухим, навязчивым гулом. Правда была проста и ужасна: Артём действительно травил Лёшу, запугивал и унижал его. А тот всё это время молчал, терпел, не проронив ни единой жалобы или даже намёка. Почему он мне ничего не рассказал? — этот вопрос вертелся внутри, острый и беспомощный, не находя ответа. Ведь всё это время Лёша не терял память, он был в себе. И, казалось бы, ничто не должно было поднять в нём ту бурю негативных эмоций, что заставляла его сменять одну личность на другую. Страх всё усугубить оказался для Марка сильнее ярости. Яркая, защитная реакция при разговоре с Артёмом была бы катастрофой. Она лишь подтвердила бы его догадки и поставила бы Лёшу под новый, куда более жёсткий удар. Примирение сейчас было невозможно. Оставалась только одна тактика — сделать шаг назад. И за это время выстроить какую-то новую, невидимую оборону. Марк решил, что нужно показать полное равнодушие к Лёше, чтобы Артём потерял к нему интерес и переключился на что-то другое. И, по возможности, стараться чаще оставаться в компании, чтобы свести к минимуму любые их пересечения. Он потушил окурок, чувствуя, как внутри вместо паники зреет что-то твёрдое, холодное и решительное. Он будет защищать своё. Даже если для этого придётся временно играть по чужим правилам. Войдя в квартиру, он сбросил куртку в прихожей и направился в комнату, готовый рухнуть на кровать и закрыть глаза хотя бы на пять минут. Но едва он переступил порог, как в дверном проёме показалась мама. — Марк, завтра утром я уезжаю к тёте Зине, у неё муж, помнишь, дядя Коля... скончался, — она вздохнула, делая паузу. — Тусовки не устраивать, я на тебя надеюсь. И квартиру держи в порядке. Марк кивнул, лишь краем сознания отметив печальную причину. Мысли уже рванулись вперёд, к неожиданно открывшейся возможности. — А Лёшу можно позвать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Лёшу можно, — мама улыбнулась, и в уголках её глаз обозначились тёплые морщинки. — Хороший мальчик. Мне он нравится. Марк едва не выпалил «мне тоже», но вовремя сдержался, лишь нервно улыбнувшись в ответ. Мама, стоя в дверном проёме, поправила пояс халата и продолжила: — Правда, похож на девочку с этими длинными волосами. Это сейчас у вас так модно? — она покачала головой, но без осуждения, скорее с лёгким недоумением. Марк непроизвольно вспомнил, как эти мягкие пряди пахли его шампунем и как приятно было запускать в них пальцы. — Ну… наверное... — не зная, что сказать, ответил Марк. Мама облокотилась о косяк двери, её взгляд стал внимательнее. — Я смотрю, в последнее время ты только с Лёшей и проводишь время, — заметила она. — С Артёмом, случайно, не поссорился? Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Марк почувствовал, как плечи сами собой напряглись. — Нет, мы не ссорились… просто стали меньше гулять… и… — он запнулся, не в силах придумать правдоподобную причину. Не может же он сказать, что всё свободное время теперь хочет отдавать лишь своему парню. Тётя Света заметила его замешательство и мягко добавила, уже уходя в коридор: — Ну ничего, круг общения меняется. Это нормально. — И, сделав шаг, бросила через плечо: — Я приготовила тебе первое и второе, в холодильнике стоят. Лёшу тоже накорми обязательно. Последние слова мамы, такие простые и заботливые, прозвучали в голове у Марка с совершенно неожиданным, пошлым оттенком, от которого кровь ударила в виски. Он даже глаза на секунду зажмурил, пытаясь отогнать эту навязчивую, пьянящую картинку. И в тот же миг в памяти всплыло то самое горячее дыхание на ухе в тёмном подъезде и сдавленный шёпот, который он почувствовал всем телом. Завтра они будут одни в пустой квартире, и тогда всё, о чём шептал ему Лёша, должно воплотиться. Это стало ближайшим будущим, от одного осознания которого захватывало дух. Но вместе с этим сладким нетерпением пришла и суровая ответственность. Марк, желая всё сделать правильно, тут же понял, что завтра первым делом ему нужно будет зайти в аптеку. Эта простая задача немного успокоила его, превращая трепет в твёрдую решимость. Сердце в его груди заколотилось с новой силой. Все грустные мысли об Артёме и недосказанностях мгновенно отступили, сменившись одним ясным, жгучим желанием. Он выхватил телефон из кармана, и пальцы быстро набрали сообщение: Мама завтра уезжает. Ты же придёшь ко мне с ночёвкой?