Двое под кожей

Марк сидел на кровати в пустой квартире, согнувшись, словно от холода, и медленно тёр лицо ладонями, не находя себе места. Комната казалась слишком тихой и большой, будто пространство вокруг подчёркивало его одиночество. Тишина звенела в ушах, не оставляя возможности отвлечься. Он взял валявшийся рядом телефон и снова уставился в экран. В открытом чате, где уже несколько часов не было новых сообщений, по-прежнему висели его последние, неотвеченные. Марк: Лëш Марк: Давай поговорим, пожалуйста Марк: Давай встретимся Сообщение не доставлено. Когда он обновил страницу соцсети, вдруг заметил, что Лёша удалил его из друзей и заблокировал. От увиденного внутри что-то внезапно сжалось. Ощущение было таким, будто земля под ногами внезапно ушла, оставив его висеть в беззвучной тишине. Марк резко поднялся с кровати, прошёлся по комнате и с силой ударил кулаком в стену. — Блядь! Ругательство сорвалось само, словно адресованное не столько ситуации, сколько ему самому. В памяти тут же всплыла сегодняшняя ситуация, от чего его окатило ещё большей порцией чувства вины. Он прокручивал воспоминания снова и снова, каждый раз возвращаясь к тому мгновению, когда он мог встать и сделать хоть что-нибудь. Но не сделал. Марк ведь правда считал, что поступает правильно. Он выбрал эту тактику сознательно: показать Артёму, что Лёша для него никто. Он надеялся, что если не подпитывать конфликт, не давать реакции, злость Артёма со временем выгорит сама собой. Что ему просто станет скучно, и всё закончится так же внезапно, как началось. Но теперь всё его нутро кричало, что этот выбор оказался неправильным. Сомнения зародились ещё тогда, когда он внимательнее стал наблюдать за Артёмом. Обычно тот вымещал злобу и забывал, но здесь чувствовалась личная, почти навязчивая зацикленность. В этот момент Марк начал понимать, что конфликт между ними оказался куда серьёзнее, чем он себе представлял. Он впился ногтями в ладони, пока не стало больно. Злость вспыхнула коротким, ярким пламенем и тут же погасла, сменившись тяжёлой, удушающей тоской. Дыхание перехватило, а глаза нестерпимо защипало. Сквозь этот водоворот чувств Марк начинал осознавать, что за всем этим безопасным планом — скрыться, сделать вид — стоял простой, до жути знакомый страх. Марк боялся потерять то влияние, уважение и привычный круг друзей, в котором чувствовал себя комфортно и уверенно. Он боялся, что эта маска спадёт с лица, и тогда он снова станет уязвимым. Именно это чувство застелило ему глаза, заставляя верить, что он выбрал единственную верную тактику. И только сейчас, когда стало уже слишком поздно, до него с обжигающей ясностью дошло, какую чудовищную ошибку он совершил. Марк не думал, что всё может зайти настолько далеко. Что это может перерасти в подобную вражду. Он не думал, что над Лёшей будут смеяться. Не думал, что страх будет таким явным и беспомощным, и что он сам станет частью этого молчаливого большинства в аудитории. Марк медленно опустился на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыл лицо руками. Его пальцы дрожали, а мысль, от которой невозможно было спрятаться, резала изнутри снова и снова: какое право он теперь вообще имел называть себя его парнем? Марк так сильно хотел доказать Артёму, что ему плевать на Лёшу. Но единственное, чего он добился, — показал Лёше, что ему плевать на него. Плевать на его боль, которую он видел. Плевать на его страх, который он чувствовал всем телом. Плевать на всё, что между ними было. И теперь эта ложь, которую он создал для других, стала единственной правдой для Лёши. Марк не представлял, как после этого сможет смотреть ему в глаза. Не знал какие слова лучше подобрать, чтобы объясниться. Эта неизвестность сжимала горло ледяной рукой, отнимая воздух. Но сквозь весь этот страх и неуверенность пробивалась одна неумолимая мысль: он должен его увидеть, даже если услышит в ответ только холод и ненависть. Слёзы потекли по щекам тихо и неожиданно. Марк не пытался их остановить. Он сидел на полу в пустой комнате и впервые честно признал себе, что если он потеряет Лёшу, то это будет не из-за Артёма. И не из-за обстоятельств. Это будет из-за него самого. *** Впереди маячили два долгих выходных дня, но мысль о них не приносила облегчения. Наоборот, растягиваясь впереди бесконечной, пустой полосой, они давили ещё сильнее, превращаясь в тихую, изматывающую пытку. Марк осознал, что не выдержит этих сорока восьми часов тишины и неопределённости. Поэтому решение созрело мгновенно и с кристальной ясностью: он встретится с Лёшей во что бы то ни стало. Ночью Марк почти не сомкнул глаз. За окном то и дело шуршал дождь, смешанный со снегом, и этот неприятный звук будто подчёркивал его тревогу. Он лежал, глядя в темноту, снова и снова представляя, как увидит его, что скажет ему, как попытается объяснить то, что сам до конца ещё не понимал. Он знал, что Лёша не ждёт его. Понимал, что приходить к нему домой без приглашения неправильно. Но страх потерять его окончательно оказался сильнее. Марку важно было сказать, что он ему не безразличен. Что мысль о том, чтобы потерять его навсегда, вызывает не просто сожаление, а настоящую панику. Он хотел выговорить всё, что копилось внутри и душило его: что он сожалеет каждой клеткой, каждым вздохом. Поэтому на следующий день он уже стоял у двери Лёшиной квартиры. Руки похолодели, а сердце колотилось с такой дикой частотой, что казалось, его стук эхом отдаётся в пустом подъезде. Марк сглотнул ком в горле, поднял дрожащую руку и нажал на звонок, заполняя тишину приглушённым звуком. Дверь открыла женщина с мягкими, усталыми чертами лица, в которых безошибочно угадывалось сходство с его парнем. Марк тут же проговорил: — Здравствуйте. Можете позвать Лёшу, пожалуйста? Она внимательно посмотрела на него, словно пытаясь вспомнить, где могла его видеть. В её взгляде мелькнуло удивление, затем после короткой паузы она молча отступила в сторону. — Заходи. Марк перешагнул порог и остановился в узком коридоре, не зная, куда деть руки. Почти тут же из комнаты вышел Лёша. Его взгляд был жёстким, а в сжатых губах читалось недоумение и презрение. — Привет, — сказал Марк и попытался улыбнуться, но улыбка вышла нервной. — Давай выйдем поговорим. Пожалуйста. Лёша закатил глаза и бросил быстрый взгляд в сторону кухни, проверяя, не смотрит ли мама. Потом молча накинул куртку и обул кроссовки. — У тебя две минуты. Они вышли во двор. Холодный, сырой воздух тут же ударил в лицо. Дождь со снегом падал косо, лип к ресницам и стекал по щекам. Лёша стоял в домашних зеленых штанах, с накинутой наспех зимней курткой и натянутом капюшоне. От одного взгляда на него хотелось подойти ближе, крепко прижать к себе и забрать всю боль, которую он ему причинил. В голове было пусто и одновременно слишком тесно от мыслей. Он не знал с чего начать, поэтому сказал первое, что пришло в голову. Слова сбивчиво и неровно посыпались сами. Тревога росла с каждым звуком собственного голоса. — Какой же я еблан, — вырвалось у него. — Лёш, я правда не думал, что всё так получится. Он замолчал, пытаясь перевести дыхание, а в горле стоял ком, от которого перехватывало голос. — Мне очень стыдно. Я должен был что-то сделать. Хоть что-то. Но в тот момент… меня будто парализовало. Я испугался… Марк закрыл лицо руками, словно хотел спрятаться хотя бы от собственного стыда. — Я полный придурок… Прости. Я понимаю, что этих слов недостаточно… что они ничего не меняют… Лекс смотрел на него всё тем же холодным взглядом, в котором не было ни капли удивления. — То есть ты вырвал меня из дома, чтобы сказать, что ты конченный еблан? Серьёзно? — раздражённо спросил он. — Я и без тебя это знаю. Я пошёл. Лекс сделал шаг назад и начал разворачиваться. — Стой! — голос Марка сорвался от внезапной паники, что сейчас всё закончится, и Лёша просто уйдёт. Он рефлекторно шагнул вперёд и схватил его за руку, останавливая. Лёша вздрогнул всем телом, как от удара током. Он резко вырвал локоть, освобождаясь. — Не трогай меня! — жёстко рявкнул Лекс. — И не приходи ко мне больше. Мы расстаёмся! Он сделал паузу, словно прислушиваясь к себе, а затем добавил, уже с холодной, отстранённой ясностью: — Точнее, он с тобой расстаётся. От услышанного у Марка будто пронеслась вся жизнь перед глазами, а мир на секунду словно исчез. В голове промелькнули нежные воспоминания об их поцелуе в темноте, о горячем шëпоте в подъезде, о тяжести Лëшиного тела, доверчиво прижавшегося к нему под одеялом... Всё это сложилось в одну яркую, ослепительную вспышку, и тут же рассыпалось в пепел, оставив после себя оглушительную боль. «Нет» — вырвалось наружу хриплым, сдавленным звуком. Марк нервно усмехнулся, но в этом смехе считывалась лишь паника. — Что… ты такое говоришь? — голос его сорвался, став выше. — Не руби с плеча, Лёш! Ты… — он пытался найти хоть какое-то объяснение, отчаянно хватаясь за первое, что пришло в голову. — Ты же сейчас «не в себе»! — Это я не в себе?! — Лекс резко вспыхнул. — Я как раз-таки на своём законном месте! Его брови резко сошлись к переносице, образуя глубокую складку. Затем спросил, усмехаясь: — Ты спокойным состоянием называешь этого слизняка, который постоять за себя не может? — продолжил он, и каждое слово было пропитано ледяным презрением. — Который тусуется с таким ущербным уёбком, как ты? Нужно быть окончательно ëбнутым, чтобы вообще взглянуть в твою сторону! Слова резали воздух, смешиваясь с хлёстким дождём. Холодные капли били по лицу, но Марк стоял неподвижно, будто промокал не только снаружи, но и изнутри, пропуская сквозь себя каждое обидное слово, которое давно уже не слышал из его уст. — Так значит, ты всë помнишь? — тихо спросил он, и голос его дрогнул. — Всё, что мы говорили друг другу? И то… что делали? Лекс скривился, будто от внезапного приступа тошноты. В его глазах мелькнуло что-то вроде брезгливости. — Фу. Лучше бы не помнил. Марк сжал кулаки, чувствуя, как от этих слов его режет по живому. — Но другая часть тебя никогда не помнит… Обычно так. Значит, ты тоже должен... Мысли метались, пытаясь выстроить логику. Если одна часть личности отрезана от воспоминаний, то и другая... Разве нет? — Я не даю ему доступ к своей памяти, — отрезал Лекс, и его тон был плоским и окончательным. — Почему? — вырвалось у Марка прежде, чем он успел подумать. Лëша медленно перевёл на него взгляд. В нём не осталось ни следа того тёплого света, что часто мелькал в его глазах. — А тебя это ебать не должно, — произнёс он с твёрдой, отточенной чёткостью. — Не подходи ко мне больше. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворялась в сером дворе, в этой мерзкой погоде, где дождь смешивался со снегом, а под ногами чавкала холодная каша. Марк остался стоять один. Инстинктивно он сделал шаг вперёд, а его рука потянулась, чтобы остановить, догнать, удержать… но замерла в воздухе. Неужели я реально надеялся, что он просто… простит меня? Мысль ударила с такой горькой очевидностью, что он застыл на месте. Марк слишком долго убеждал себя, что всё можно переждать. Что если промолчать, если не высовываться, если не ломать привычный порядок, всё как-нибудь уляжется само. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, путь осторожности, который казался разумным и безопасным. И только сейчас понял, что именно этим выбором он потерял всё, что было по-настоящему важным. В кармане завибрировал телефон, заставив его вздрогнуть. Он машинально вытащил его на холодный воздух. На экране, по которому уже стекали тонкие капли дождя, неуместно и настойчиво горело имя «Артём». Марк не ответил, только лишь смотрел, как звонок обрывается. Через несколько секунд пришло обычное, будничное сообщение. Он звал его гулять, как всегда, словно ничего не произошло. Словно в той аудитории не было ни смеха, ни боли, ни Лёши, ушедшего, не оглянувшись. Всë осталось прежним: друзья, его привычный мир, возможность вернуться к прежнему «Марку» — тому, кто всем нравился, со всеми ладил и никого не подводил. Ему достаточно было сделать вид, что ничего особенного не произошло. Всего лишь закрыть глаза и проглотить ком, чтобы всё вернулось на круги своя. Только рядом больше никогда не будет Лёши. И это знание ложилось на душу холодным, невыносимо тяжёлым камнем. Боль поднялась к горлу, став слишком острой, и Марк больше не смог её сдерживать. По щекам потекли слёзы, смешиваясь с дождевой водой. Он не пытался их вытереть. Какая разница, если всё вокруг и так расплывалось серым пятном? Он стоял посреди двора и чувствовал себя опустошённым до дна. Без опоры, оправданий и привычных объяснений, которые раньше так хорошо помогали ему жить. Какой же я придурок. Жалкий, трусливый придурок. Он не хотел выбирать, но выбор всё равно был сделан. Не словами, не громкими поступками, а молчанием, отведённым взглядом, шагом назад, когда нужно было шагнуть вперёд. Марк всегда знал, как выглядит правильное решение: остаться там, где безопасно, где всё знакомо, где не нужно ничего объяснять. Эта мысль казалась простой и почти успокаивающей. Он вытер мокрое лицо рукавом, и заставил себя кивнуть, будто соглашаясь с суровым, но окончательным приговором. Иногда нужно уметь отпускать. Он постоял ещё немного, а потом, закурив сигарету, развернулся в сторону дома. Прочь от двора, от этого дня и от самого себя, каким он был минуту назад.