Время — дрянное зеркало

Дядя Дин настаивает, чтобы они поехали все вместе, так что Дин-младший занимает место на заднем сиденье «Шевроле». — Поверить не могу, что ты не сказал мне, что у меня есть племянник, Сэмми, — продолжает дядя Дин, но на этот раз в его голосе звенит радость, и он шлепает отца по бедру, когда говорит это. Отец напряженно улыбается и бросает взгляд на заднее сиденье. Он выглядит нервным, словно сын только что застал его за чем-то недозволенным в месте, где ему быть не следует. — Я навестил маму, — говорит Дин-младший, потому что не знает, с чего начать. Отец кивает, но ничего не говорит. Дядя Дин бросает на брата косой взгляд. — С ней все хорошо, почти вся ее семья в сборе. Она выглядит по-настоящему счастливой. — Хорошо. Это хорошо, — говорит отец. — Я рад, что она счастлива. Она этого заслуживает. Впереди показывается закусочная, не давая Дину-младшему сказать что-либо еще, и «Импала» въезжает на в меру заполненную стоянку. На вывеске написано: «Блинчики Джека — Завтраки Целый День». — Надеюсь, у них есть ореховый, — бормочет дядя Дин, когда они заходят внутрь. Они устраиваются за свободным столиком: отец и дядя Дин с одной стороны, Дин-младший — с другой. Отец опускает глаза, разглядывая свои руки, пока дядя Дин зовет официантку. Он флиртует с ней, прежде чем заказать за себя и за отца. Все происходит так легко и слаженно, словно отец знал, что ему не придется ничего говорить девушке. Словно они проделывали это миллион раз в миллионе подобных закусочных. Заказав, дядя Дин вопросительно смотрит на Дина-младшего. — А ты что будешь, парень? Дин-младший смотрит в меню. — Я, эм… Я буду то же, что и вы. — Он ведь не просто так назван в честь этого человека, верно? Он хочет понять, почему. Его отец выглядит удивленным. — А у тебя хороший вкус, — говорит дядя Дин, собирая меню и возвращая их хорошенькой официантке. Она уходит, и Дин наклоняется вперед, положив руки в замке на стол, его внимание всецело сосредоточено на Дине-младшем. — Расскажи-ка о себе, раз уж Сэмми такой неразговорчивый. Чем ты занимался? — О, эм, я был инженером-программистом, — отвечает он. — Но это было... боже, я ушел на пенсию больше десяти лет назад. — Дядя Дин задумчиво кивает. — Жена? Дети? Дин-младший издает короткий смешок. — Муж, на самом деле. — Он украдкой смотрит на отца, тот поднимает брови в удивлении — Детей нет. — Твой муж здесь? — не колеблясь спрашивает дядя Дин, словно его это не удивляет так, как отца. — В Раю, я имею в виду. — Нет, не думаю. По крайней мере, надеюсь, что нет. Он был младше, наверное, у него еще лет двадцать-тридцать впереди, если повезет. — Когда ты женился? — наконец подает голос отец. — Лет через пять после твоей смерти. Мы познакомились на работе, кстати: он управлял колл-центром в моей компании. — Дядя Дин смотрит на отца с усмешкой, словно между ними есть какая-то шутка, в которую Дин-младший не посвящен. — У нас была большая свадьба, наверное, даже слишком большая. Надо было сделать что-то попроще, более личное, как у вас с мамой. Он поднимает глаза и видит, как отец сморщился. — Расскажи о своей маме, — говорит дядя Дин. Отец рядом с ним напрягается и замирает, но официантка приносит еду, прежде чем Дин-младший успевает ответить. Откусив пару раз то, что оказалось двойным чизбургером, зажатым между двумя покрытыми сахаром вафлями, и прослушав несколько глубоких стонов одобрения со стороны дяди, Дин-младший говорит: «Она была идеальной, знаете? Такой мамой, о которой мечтают все дети. Помогала мне с уроками, пекла потрясающее печенье с шоколадной крошкой, типичные мамины заботы. Мне было очень тяжело, когда мы ее потеряли. Не удивительно, что она была первой, кого я увидел, попав сюда». — Похоже, она была хорошей женщиной, — говорит дядя Дин перед тем как откусить бургер. — Сколько тебе было, когда она умерла? — Двадцать два. Я только поступил в магистратуру на программу мечты. Все дороги были мне открыты. Я сказал папе, — он поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами отца напротив, и сглатывает, — я сказал папе, что могу приехать домой, ненадолго, пока не станет легче, ну, пока не пройдет какое-то время. Но он не позволил. Тот год был самым трудным в моей жизни, но после она сложилась именно так, как я и хотел. Все наладилось само собой после того года. Глаза отца влажные, когда Дин-младший снова смотрит на него. Дядя Дин тоже смотрит на отца, и в его взгляде так много мягкости и скрытого смысла, почти слишком много. Дин-младший извиняется и выходит на улицу подышать. Когда он возвращается, его отец и дядя сидят к нему спиной, склонившись головами друг к другу. — Я к тому, что, похоже, ты отлично справился, — Дин-младший ловит обрывок их разговора, оказавшись в пределах слышимости. — Да, наверное, — соглашается отец сдавленным голосом. — Я просто старался не повторять папиных ошибок, — он усмехается слегка. Дядя Дин хлопает отца по спине, и они отстраняются друг от друга. Дин-младший воспринимает это как знак, что можно вернуться за столик. После этого становится немного легче. Отец расслабляется. Официантка принесла пиво, это тоже помогло, думает Дин-младший. Отец сегодня пьет больше, чем он когда-либо видел. Он вообще не уверен, что видел, чтобы тот выпивал больше одного пива за раз. После они подбрасывают его обратно к его машине. Дядя Дин крепко жмет ему руку, а затем идет пинать камешки на обочине, чтобы оставить их с отцом наедине. Отец стискивает его в объятиях, смотрит заплаканными глазами и обещает в скором времени навестить его и маму. Он звучит искренне, но Дин-младший почти уверен, что этого не случится. Здесь, на шоссе, в машине, в закусочной, в отце есть нечто — что-то настолько иное, непохожее на того мужчину, которого он знал. Непохожее даже на того, кого помнила мама. Ему почудилось, словно отец прожил другую, тайную жизнь, о которой Дин-младший и не подозревал. От этого ему стало не по себе, и он почувствовал себя неловко, стоя перед человеком, который его воспитал. Когда он уезжает, отец со слезами, размазанными по лицу, машет ему на прощание. Дин-младший едет домой и пытается не думать об этом другом человеке, которым его отец когда-то был и которым, кажется, выбрал остаться здесь, на Небесах, навсегда.