Чётыри ветра сердца

Пыль и память Сумерку бодрствует даже ночью. Его свет — мягкий, зеленоватый, как сквозь вуаль старого сна. Городские фонари качаются от дуновения ветра, а где-то высоко, среди куполов и веток, дождь оставляет на листьях серебристые следы. Настя шла сквозь узкие улочки, босыми шагами по камню, еще сохранившему тепло дня. Ей было тяжело дышать — воздух здесь, в Сумеру, всегда пах знанием, пылью и чем-то невидимым. Как будто каждое дыхание требовало ответа на вопрос, который ты еще не задал. Она остановилась у старого моста. Над ним плавал пар, а под ним текла медленная, темная вода. Тишина. И только один звук – сухой, четкий, как удар пера по бумаге. - Кто бы мог подумать, - послышался знакомый голос, - что ты снова заблудишься туда, где мысли становятся тяжелее камня. Он стоял немного в стороне, опираясь на перила. Его лицо было в полутени, но глаза светились холодным отблеском, словно небо перед грозой. Странник. Его фигура напоминала призрак, а не человека. Синий плащ чуть качался от ветра, а в устах играла полуироническая улыбка. – Я ждал, когда ты снова явишься, – сказал он. — Убегающие от прошлого люди всегда возвращаются туда, где все началось. – Я не убегаю, – ответила она спокойно. – Я ищу. Он улыбнулся, почти сочувственно. – Ищешь то, что не существует? Или того, кем когда-нибудь была? Настя не сдвинулась с места. — А ты, Странник? Что ты ищешь? – Себя, – ответил он без тени колебания. – Но, кажется, меня уже нет. Его голос задрожал. В этой короткой фразе не было превосходства — только усталость. Незаметная, почти человеческая. Она подошла поближе. – Если тебя нет, почему ты все еще чувствуешь боль? Он поднял взгляд — резкий, глубокий, как бездна. — Потому что пепел помнит, что когда-то был пламенем. Долгая тишина. Сумерку дышал вокруг — мерцание светлячков, шелест деревьев, шепот реки под мостом. Настя коснулась его рукава. — Ты не обязан быть тем, кто тебя создал. – А ты не обязана прощать, – тихо ответил он. Ее сердце сжалось. Потому что в его словах было больше истины, чем она хотела признать. – Я не прощаю, – сказала она наконец. — Я просто не хочу, чтобы боль руководила мной. Странник отвернулся. — Если бы это было так просто… – Просто – нет. Но, возможно. Она подошла еще ближе, настолько, что между ними оставалось всего несколько шагов. Ветер сорвал с его шляпы сухой лист и занес его в воду. – Знаешь, – прошептала Настя, – мне кажется, в тебе осталось больше человеческого, чем ты сам себе позволяешь. – Человеческое – это слабость, – бросил он, но его голос предательски задрожал. – Нет, – ответила она. – Это то, что дает нам силу чувствовать. Он долго молчал. Потом посмотрел на нее – впервые по-настоящему, без стен и защиты. - Если я снова поверю в ощущение, - сказал он, - я снова потеряюсь. – Тогда потеряемся вместе. Его глаза на мгновение сверкнули не гневом, не печалью, а нежностью, которую он пытался скрыть. И это мгновение было настоящим. Ветер поднялся сильнее. Вода под мостом заиграла серебром. Странник шагнул к ней - и на мгновение весь Сумеру стих. – Настя, – тихо произнес он, – если я исчезну снова… не ищи меня. – А если найду? – спросила она. – Тогда это будет не я. Он коснулся ее плеча — легонько, как дуновение ветра — и растворился в свете, спустившемся с неба. Настя осталась стоять у моста, слушая, как ветер шепчет его имя. И впервые не испытала страха.